Квартал 7-Б

— Это не поможет с Тентюком, — отвечает Гарт устало, не в первый раз за последние дни объясняя очевидное человеку, который слышит только собственный страх, а не логику. — Это только привлечёт больше внимания корпорации, а с ней договориться будет уже не так просто, как с барыгой на рынке.

— А по-твоему, что поможет? — огрызается Марцен, и в голосе у него звучит настоящее отчаяние, не наигранное, не расчётливое. — Сидеть и ждать, пока грянет? Я предпочту хотя бы попытаться что-то сделать, чем сидеть сложа руки в ожидании неизвестно чего.

— Иногда самое разумное действие — это именно подождать, — говорит Гарт, понимая уже по лицу партнёра, что довод этот пропадёт втуне, не найдя отклика в человеке, для которого бездействие сейчас равносильно медленному, невыносимому удушью.

— Легко тебе говорить про терпение, — бросает Марцен резче, чем, кажется, сам рассчитывал. — Это не тебе Тентюк однажды пальцы переломает за просрочку. Извини, но я себе такой роскоши, как твоё спокойствие, позволить не могу.

***

К вечеру он уже успевает обойти половину квартала со своей идеей, и на этот раз риторика у него тоньше прежней, рассчитанная не на жадность соседей, а на их растущую тревогу: слухи о человеке с дальнего рынка, интересующемся квадратом семь-бэ, расползаются быстрее, чем Гарт успевает их отследить, обрастая по дороге деталями, каких изначально не было ни в одном пересказе, — где-то в этой цепочке слухов Тентюк уже превращается то ли в вербовщика Лей-Телекома, то ли в человека, способного навести на квартал целую армию, то ли просто в абстрактную, безликую опасность, которой боятся сильнее конкретной, потому что абстрактное воображение всегда рисует хуже реальности.

— Гарт нас обманывает, — говорит Марцен громко во дворе, специально громко, чтобы услышали даже те, кто стоит у дальних дверей, и в этой фразе звучит уже не обвинение в жадности, а нечто более пугающее для встревоженных соседей. — Прячет, сколько мощности можем взять на самом деле, экономит, пока сам решает, кому доверять, а кому нет. Если беда придёт — а она, кажется, придёт, — нам всем лучше знать заранее, на что мы можем рассчитывать, а не гадать втёмную.

— Так вот почему у меня третий вечер обогреватель ровно горит, а вчера едва теплился, — вставляет кто-то из темноты, и голос этот звучит не столько обвиняюще, сколько растерянно, будто человек только сейчас связал две вещи, которые прежде не думал связывать.

Соседи начинают шуметь — не злобно, скорее растерянно, тем гулом голосов, каким обрастает любое подозрение, брошенное в толпу, привыкшую получать меньше, чем ей причитается, и оттого готовую поверить в обман быстрее, чем в добрую волю. Кто-то вспоминает машину с логотипом, что стояла напротив мастерской дольше, чем напротив остальных домов, кто-то — визит женщины в форменном плаще, о которой Гарт никому не рассказывал в подробностях, но которую видели все, кто в тот день оказался поблизости.

Тарх первым требует объяснений, стуча кулаком по своей же двери для убедительности.

— Ты нам одно рассказывал, а делал другое, — говорит он, тыча пальцем в сторону мастерской, хотя обращается при этом больше к Марцену, чем к Гарту, будто уже начинает различать, откуда на самом деле исходит нынешняя тревога. — Я, старый дурак, ещё отвёртку тебе одалживал, думал — сосед как сосед. А теперь тут кто-то мутит воду, а сам не признаётся зачем.

***

Зульса молчит дольше остальных, глядя на Гарта с тем выражением, которое хуже прямого упрёка, потому что в нём читается не гнев, а разочарование, ещё не оформившееся до конца, — и когда она наконец произносит одну фразу, та звучит тише всего гомона вокруг, но долетает до Гарта яснее любого крика:

— Я тебе верила, Гартик.

Именно эта фраза, а не выкрики Марцена, решает дело. Гарт понимает: спорить с толпой сейчас — значит проиграть спор раньше, чем он начнётся, а спорить с Зульсой — значит проиграть нечто более важное, чем спор. Он смотрит на десятки лиц во дворе — испуганных, растерянных, ищущих хоть какой-то определённости среди слухов, обраставших за день всё более пугающими подробностями, — и понимает, что единственный доступный ему сейчас язык убеждения не слова, а действие, которое можно увидеть своими глазами.

Он открывает мастерскую, подключает планшет при всех, набирает последовательность рун и кода на глазах у половины двора — рука движется чуть медленнее обычного, будто сама плоть противится тому, что вот-вот случится, хотя разум уже принял решение как неизбежное, — включает концентратор на полную из двух возможных ступеней, на три часа вместо привычных двух. Свет разгорается ярче обычного, соседи успокаиваются почти мгновенно, гул превращается в довольный гомон, будто ничего и не было, будто пять минут назад здесь не звучало обвинение в предательстве.

— Вот, — говорит Гарт негромко, не столько толпе, сколько самому себе, тем тоном, каким подводят неутешительный итог. — Смотрите. Ничего не прячу. Всё, что есть, — вот оно, перед вами.

Тарх кивает медленно, без прежней подозрительности, но и без полного примирения — просто фиксирует увиденное, откладывая окончательное суждение на потом, когда улягутся страсти и можно будет судить трезво, а не под влиянием общего гула.

Марцен стоит чуть позади, в тени дверного проёма, и наблюдает не за светом, а за пальцами Гарта на планшете — запоминает последовательность жестов с той цепкой, лихорадочной внимательностью, с какой запоминают единственное, что кажется спасением в этот вечер, хватаясь за него так, как хватаются утопающие за обломок, не задумываясь, выдержит ли обломок собственный вес. Гарт замечает это на секунду позже, чем следовало бы, и понимает, что только что своими руками отдал ключ человеку, чьё отчаяние теперь опаснее любой прежней жадности, потому что отчаяние не считает последствий вперёд, а жадность хотя бы иногда считает.

***

Ночью, когда квартал спит, а Гарт, вымотанный дневным спектаклем, спит ещё крепче обычного, его будит не звук, а тишина — та особая, неправильная тишина, что бывает, когда привычный ночной гул ретрансляторов вдруг накладывается на что-то ещё, чужеродное, слишком мощное для обычного часа. Пако верещит на верстаке, бьётся о стену контейнера с той же паникой, что и в вечер первого писка, и этот звук наконец выдёргивает Гарта из сна полностью, рывком, без обычной секунды сонной растерянности.

Он вскакивает в одном белье, здоровой рукой на ходу нашаривая инструмент, любой инструмент, лишь бы было чем остановить то, что уже, кажется, не остановить простым отключением. Дверь мастерской приоткрыта — сам он запирал её перед сном, привычка, въевшаяся глубже любой другой, а значит, кто-то открыл её не силой, а тем самым, подсмотренным сегодня вечером знанием, каким открывают дверь свои, а не чужие.

Марцен стоит над концентратором один — не с приятелями, как рассказывал бы себе Гарт позже, пытаясь найти в произошедшем хоть какую-то нелепую, извинительную логику, а совсем один, с лицом человека, который весь вечер убеждал себя, что делает единственно возможную вещь, и теперь, посреди уже необратимого действия, впервые видит собственное решение со стороны. Планшет в его руках светится той же строкой рун и кода, что Гарт демонстрировал соседям накануне, только регулятор выкручен не на минимум и не на привычную вторую ступень, а на самый предел шкалы, за которым делений больше нет, только красная, тревожная кромка, о существовании которой Гарт знал, но никогда не собирался проверять на практике.

— Я просто хотел показать, — начинает он, не оборачиваясь, голос дрожит крупной, неконтролируемой дрожью. — Тентюку. Записать на планшет, сколько это может дать, если по-настоящему разогнать, чтобы было чем откупиться, чем перебить любую цену, которую он мог бы запросить за молчание. Думал, если он увидит настоящую мощность, поймёт — с нами лучше дружить, чем продавать дальше, поймёт, что мы стоим больше, чем любая цена за информацию...

— Выключи, — говорит Гарт, делая шаг вперёд, стараясь удержать голос ровным, хотя внутри у него всё сжимается от ужаса, слишком хорошо знакомого по вечеру первого импульса, только теперь умноженного во много раз самим масштабом происходящего. — Марцен. Выключи немедленно, пока не поздно.

— Я почти закончил запись, ещё пару секунд...

Договорить он не успевает.

***

Импульс расходится не на триста метров — на два километра, по всему кварталу и далеко за его пределы, будто кто-то одним движением сорвал плотину, которую строили не для того, чтобы её срывали. В радиусе этих двух километров одновременно воют собаки — не одна, не две, а все разом, целым хором отчаяния, будто через каждую из них проходит один и тот же непереносимый ток. Где-то в темноте бьются о стены разбуженные птицы, кто-то из дальних домов зажигает свет, не понимая спросонья, откуда он взялся, кто-то кричит на улицу, испуганный внезапной вспышкой за окном.

Гарт бросается к рубильнику мимо застывшего, побелевшего Марцена, дёргает его изо всех сил здоровой рукой — свет гаснет, но эхо импульса продолжает расходиться по округе ещё долгие секунды, как круги по воде расходятся ещё долго после того, как камень уже лёг на дно. Воющие собаки не замолкают вместе с концентратором, будто сам испуг, единожды поднявшись, живёт своей собственной, независимой от источника жизнью.

Где-то далеко, на границе слышимости, начинает нарастать другой звук — не собачий, не птичий, а ровный, механический, уверенный в себе настолько, что не узнать его невозможно даже тому, кто слышит его впервые в жизни.

Сигнализация корпорации.

Марцен смотрит на Гарта широко раскрытыми глазами, в которых читается вся глубина только что осознанной катастрофы, и не произносит больше ни слова — просто стоит посреди мастерской, оглушённый собственным поступком сильнее, чем оглушён самим импульсом весь квартал вокруг.