Она перевела взгляд с розы на его лицо, и в ее глазах снова мелькнули эти золотистые искорки — теплые и живые.
— Стейси, — ответила она. И простое звучание ее имени — неброское, мелодичное, твердое — легло в его сознании на подготовленную, благодатную почву.
— Стейси, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Я… — он запнулся, чувствуя себя неловко, словно подросток, приглашающий на танец самую красивую девушку в школе. Все его привычное обаяние, все заученные фразы куда-то испарились. Осталась только голое, неприкрытое желание не отпускать ее. — Не хочешь ли выпить чашку кофе? Прямо сейчас. Я знаю одно место неподалеку. Оно… оно тихое.
Он произнес это последнее слово с особой интонацией, словно предлагая убежище.
Стейси внимательно посмотрела на него. Он видел, как в ее глазах идет борьба. Он видел тень обычной, бытовой осторожности — ведь он был незнакомцем, уличным артистом, человеком из другого, непонятного мира. Он видел, как ее внутренний голос, наверняка, шептал ей о здравом смысле, о правилах безопасности, о том, что спонтанные решения редко приводят к чему-то хорошему.
Она медленно поворачивала в пальцах сложенную розу, разглядывая ее под разными углами. Казалось, она ищет в этих бумажных складках ответ. Воздух между ними снова натянулся мучительным ожиданием. Элиас ловил отголоски ее аромата и ему казалось, что от этого решения зависит что-то гораздо большее, чем просто вечер.
И тогда ее взгляд смягчился. Тень сомнения рассеялась, уступая место тому самому спокойному, глубокому любопытству, с которым она наблюдала за его выступлением.
— Обычно я так не делаю, — сказала она тихо, и в ее голосе не было упрека, а лишь констатация факта. — Я не хожу на кофе с незнакомцами, которые достают деньги из-за моего уха.
— Я не из-за уха, — поправил он с натянутой улыбкой. — Из воздуха.
— Это еще опаснее, — она чуть улыбнулась в ответ, и напряжение окончательно спало. — Но знаешь что? Сегодняшний вечер и так выпал из привычной колеи. Возможно, стоит довести это до логического завершения.
Она сделала небольшую паузу, и в ее глазах вспыхнул озорной огонек.
— И потом, мне безумно интересно, пахнет ли твой кофе так же… одиноко, как эта роза. Или в нем есть что-то еще.
Элиас почувствовал, как с его плеч сваливается невидимый груз. Облегчение, горячее и сладкое, хлынуло в него, смывая остатки неуверенности. Он не стал говорить ничего пафосного. Просто кивнул.
— Посмотрим. Пойдем?
Она в ответ кивнула, сунув бумажную розу в карман своего пальто, рядом с маленьким парфюмерным флакончиком.
Он поднял свою небольшую сумку с реквизитом, и они, не сговариваясь, двинулись прочь от площади, от фонтана, от круга света, где он был королем. Они шли рядом, не касаясь друг друга, но между ними уже висела незримая, но прочная нить. Элиас вел ее по знакомым ему улочкам, но сегодня они казались другими — таинственными и новыми. Огни витрин отражались в лужах, оставшихся после недавнего дождя, и казались не просто отражениями, а звездами, упавшими с неба прямо к их ногам, чтобы освещать им путь.
Он украдкой смотрел на нее. Она шла спокойно, ее взгляд скользил по фасадам домов, впитывая детали, как будто искала в них знакомые ноты, как в парфюмерной пирамиде. Он думал о том, что всего час назад он стоял в центре всеобщего внимания, а теперь чувствовал себя более значимым и живым, чем когда-либо, просто идя по тротуару рядом с женщиной, которая видела его насквозь и все равно пошла с ним пить кофе.
Они оставляли за спиной пустеющую площадь, шум толпы, блеск иллюзий. Впереди их ждала тихая кофейня, чашка горького напитка и долгая, долгая ночь разговоров, в которых магия карт и алхимия ароматов должны были столкнуться, переплестись и, возможно, породить что-то совершенно новое. Что-то хрупкое, как бумажный цветок, стойкое, как шлейф хороших духов, и пугающе, головокружительно реальное. Начало чего-то, что уже нельзя было назвать ни фокусом, ни случайной встречей. Это было началом истории.
Глава 2. Первый акт
Кофейня, в которую привел ее Элиас, оказалась небольшим, утопающим в полумраке помещением, спрятавшимся в арке старого дома. Воздух здесь был густым и насыщенным, и состоял из множества слоев: горьковатый аромат свежемолотых зерен, сладковатый дух разогретого молока, пряная нотка корицы и ванили, и под всем этим — едва уловимый запах старого дерева и пыльных книг. Свет исходил от нескольких ламп под абажурами цвета темной меди, отбрасывая на стены и потолок дрожащие, похожие на водяные блики, тени. Было тихо и уютно, по-домашнему.
Они устроились в углу, на диване с потрескавшейся от времени кожей, которая приятно холодила тело через тонкую ткань одежды. Первая, самая острая неловкость осталась за порогом, вместе с уличным шумом и ослепительным светом фонарей. Теперь их окружала интимная атмосфера, располагающая к откровениям.
Пока они ждали заказ, между ними повисло короткое, не напряженное молчание. Он смотрел на нее, и ему все еще было странно видеть ее здесь, в реальности, которая казалась куда более волшебной, чем любой его трюк.
— Знаешь, самое сложное в уличных выступлениях — это даже не трюки, — начал он, разминая в пальцах кусочек сахара, который ему принесли вместе с кофе. Его голос звучал приглушенно, в унисон с общей атмосферой заведения. — А погода. Ветер, который норовит унести карты в ближайший сток. Дождь, который заставляет монеты выскальзывать из пальцев. Или вот солнце — кажется, что хорошо, а оно слепит и зрителей, и тебя, и все блики на реквизите выдают секреты, которые должны оставаться невидимыми.
Стейси слушала, положив подбородок на сложенные ладони. Ее капучино стоял перед ней, и она не спешила его пить, любуясь идеальной розой из молочной пены.
— У нас в магазине свои враги, — ответила она с улыбкой. — Сквозняки. Они смешивают все ароматы в один невнятный букет. Или вот приходят иногда клиенты… Нет, не те, что ничего не понимают, — всех можно научить. А те, что уверены, что обоняние у них исключительное. Один джентльмен как-то потребовал парфюм, который пах бы «как победа». Я потратила полчаса, предлагая ему варианты — от кожаных кресел в дорогом автомобиле до запаха мокрой земли после грозы. В итоге он заявил, что победа пахнет конкретно его первым миллионом, и ушел ни с чем.
Элиас рассмеялся. Его смех был тихим и естественным, не таким, каким он смеялся на площади для зрителей.
— Пахнет победой… Блестяще. А мне как-то раз одна дама после сложнейшего трюка с исчезновением часов подошла и строго так заявила: «Молодой человек, а теперь верните, пожалуйста, мое время. В прямом смысле». Я чуть не запутался в объяснениях.
— И что же вы сделали? — с искренним интересом спросила Стейси.
— Что делает любой уважающий себя иллюзионист, попав в безвыходное положение? — он загадочно улыбнулся. — Я создал новую иллюзию. Достал из ее же сумочки красивую ракушку и сказал, что время, пока оно путешествовало, провело отпуск на море и прислало ей привет. Она улыбнулась и ушла довольная.
— Значит, вы не просто обманываете, — мягко заметила Стейси. — Вы… исправляете реальность. Делаете ее более поэтичной.
Элиас замер на мгновение, рассматривая ее слова. Он никогда не думал об этом в таком ключе. Для него это была игра, способ существования, бегство.
— Возможно, — наконец сказал он. — Просто грубая реальность редко бывает достаточно красивой. Ей требуется… помощь.
Они продолжили делиться историями. Он рассказывал о капризах толпы, о ворах, пытающихся стащить реквизит прямо во время представления, о бродячих собаках, которые воспринимали его фокусы с монетами как приглашение к игре. Она — о курьезных запросах клиентов, о том, как однажды весь магазин пропах индонезийским пачули из-за разбитого флакона, и запах не выветривался две недели, о старушке, которая покупала духи с ароматом свежескошенной травы, потому что он напоминал ей о детстве в деревне.
Разговор тек легко и непринужденно, словно они не просто обменивались историями, а набрасывали первые, легкие штрихи на портреты друг друга. Элиас с удивлением обнаружил, что говорит больше, чем обычно, и слушает еще внимательнее. Он ловил каждое ее слово, каждый оттенок, в ее низком, мелодичном голосе. Между ними возникло ощущение удивительной легкости и взаимной симпатии, которое было похоже на хорошо сыгранный дуэт, где оба партнера слышат и чувствуют друг друга без лишних слов. И в этой уютной полутьме, под аккомпанемент шипения кофемашины и приглушенного джаза, их миры — мир иллюзий и мир ароматов — начали медленное, осторожное переплетение.
Эспрессо Элиаса уже остыл, представляя собой всего лишь глоток темной, горькой влаги на дне крошечной чашки. Капучино Стейси тоже подходил к концу, оставляя на стенках керамической кружки причудливые коричневые разводы. Но ни он, ни она не обращали на это внимания. Пространство между ними, было теперь заполнено чем-то более существенным — невидимыми нитями взаимопонимания и растущего интереса.
Рассказывая о своих курьезных случаях, Элиас чувствовал себя в своей стихии — он был рассказчиком, шоуменом. Но теперь инициатива плавно перетекла к Стейси. И когда она заговорила о парфюмерии, ее голос изменился. Исчезла легкая, светская игривость, появилась глубина, страсть, тихая убежденность знатока.
— Ты сравнил наши профессии, — сказала она, и ее пальцы обхватили едва теплую кружку, будто черпая в ней вдохновение. — И ты был прав. Хороший аромат — это ведь тоже иллюзия. Только еще более сложная. Ты обманываешь глаза, заставляя их видеть невозможное. А я… я обманываю память, эмоции, само время. Я могу заставить человека перенестись в сосновый лес посреди каменного мегаполиса. Или вернуть его в тот самый летний вечер из детства, о котором он, казалось, давно забыл.
Элиас слушал словно завороженный. Он откинулся на спинку дивана, и его поза, обычно такая собранная и готовая к действию, стала расслабленной. Он впитывал самую суть ее увлечения, горевшую в ее янтарных глазах.
— И как же устроена эта… иллюзия? — спросил он тихо, боясь спугнуть момент.
Стейси улыбнулась, и ее взгляд стал мечтательным, будто она смотрела не на него.
— Представь, что каждый аромат — это история. И, как любая хорошая история, у нее есть три акта. Три уровня обмана.
Она сделала паузу, словно выбирая самые точные слова.
— Первый акт — это твой коронный трюк. Яркие, часто цитрусовые или травяные аккорды. Бергамот, лимон, мята. Они вспыхивают, как фейерверк, и захватывают внимание. Но живут недолго. Минуты. Они — обещание. Как твоя улыбка, когда ты только выходишь на площадку.
Элиас кивнул, проводя параллель. Он слишком хорошо знал эту необходимость с первых секунд зацепить зрителя.
— А что потом? — прошептал он.
— Потом начинается самое интересное, — ее голос стал еще тише, интимнее. — Второй акт. Сердечные ноты. Им нужно время, чтобы согреться на коже. Это сердце аромата, его душа. Цветы — роза, жасмин. Пряности, фрукты, зелень. Сердечные ноты, это и есть само представление. Они длятся часами.
Она посмотрела на его запястье, туда, где он несколько часов назад нанес пробу ее духов.
— Тот аромат, что ты сейчас носишь… его сердце — это ирис и кедр. Ирис дает ту самую бархатистую нежность, а кедр — тепло и стойкость.
Элиас машинально поднес запястье к носу. Да, теперь он чувствовал это. Тот самый сложный, глубокий шлейф, который казался теперь частью его самого.
— А третий акт? — спросил он, чувствуя, как попадает под обаяние не только этой женщины, но и целой вселенной, которую она ему открывала.
— Базовые ноты, — ответила Стейси. Ее взгляд стал серьезным. — Это фундамент. То, что остается, когда все остальное уходит. Мускус, амбра, ваниль, древесина, кожа. Они могут длиться сутками. Это — память об аромате. Его призрак. Они не кричат о себе, но именно они оставляют тот самый след, по которому можно вернуться. Как по камешкам в лесу.
Она замолчала, дав ему впитать эту информацию. Элиас смотрел на нее, и впервые за долгое время он чувствовал себя учеником. Он, мастер иллюзий, стоял у входа в лабиринт, где правили иные, более тонкие и долговечные законы волшебства.
— Получается, ты… сочиняешь воспоминания.
Стейси кивнула, и в ее улыбке была тень грусти.
— Иногда. А иногда просто помогаю людям найти их собственную, спрятанную мелодию. Одни носят яркие, цитрусовые ароматы, потому что боятся, что их не заметят. Другие прячутся за тяжелыми, древесными нотами, как за крепостной стеной. А третьи ищут что-то неуловимое, что будет напоминать им о чем-то важном, чего они и сами не помнят.
В ее словах Элиас услышал отголосок собственной жизни. Разве его фокусы не были тем же? Яркие ноты — чтобы его заметили. Сердечные — чтобы поразить и удержать внимание. А базовые… Базовой нотой его жизни было одиночество, которое оставалось с ним, когда гас свет и расходилась толпа. Та самая бумажная роза, пахнущая одиночеством.
Он смотрел на Стейси, и сейчас она виделась ему не просто симпатичной девушкой, с которой удачно сложился вечер. Она была волшебницей, чье искусство было тихим, но не менее мощным, чем его собственное. И он, всегда считавший себя вершиной иллюзионизма, понимал, что стоит перед мастером другого, возможно, более глубокого жанра. И это осознание зажигало внутри новый, незнакомый ранее интерес. Интерес к человеку, в чьих глазах горел огонь подлинной страсти.
Тишина, последовавшая за лиричным объяснением Стейси, была насыщенной и глубокой, словно она сама состояла из описанных ею нот — древесины, кожи и тихой грусти. Элиас все еще ощущал на своей коже отголоски ее аромата, теперь смешавшегося с его собственным и ставшего чем-то уникальным, их общим секретом. Он смотрел на нее, на эту женщину, которая только что разложила душу парфюмерии на составные части с такой же легкостью, с какой он раскладывал веером колоду карт. И в нем что-то дрогнуло.
— А ты? — мягко спросила Стейси, прерывая его размышления. Ее взгляд был заинтересованным. — Почему фокусы? Что заставило тебя выбрать именно этот путь? Неужели только лишь любовь к аплодисментам?
Вопрос повис в воздухе, простой и одновременно невероятно сложный. Элиас почувствовал, как его привычный, отполированный до блеска фасад дал трещину. Он отхлебнул глоток остывшего эспрессо, чтобы выиграть секунду, но горьковатый вкус лишь обострил чувство надвигающейся уязвимости.
Он мог бы отшутиться. Рассказать забавную историю о том, как в детстве увидел фокусника по телевизору. Или сочинить романтичную байку о жажде чуда. Это было бы легко и безопасно. Но что-то в спокойном, принимающем внимании Стейси удерживало его от лжи. Ее собственные откровения о памяти и эмоциях, запертых в стеклянных флаконах, требовали взаимной искренности.
Он отставил чашку, и легкий, почти музыкальный звон фарфора о блюдце прозвучал невероятно громко в тишине их угла.
— Аплодисменты… — он начал и замолчал, глядя куда-то мимо нее, в тенистый угол кофейни, где пыль танцевала в луче от настольной лампы. — Это пришло потом. Сначала… сначала магия была способом выжить.
Он произнес это так тихо, что Стейси едва расслышала. Его пальцы, обычно такие живые и выразительные, неподвижно лежали на столе, и он смотрел на них, словно видя в них не инструмент, а что-то иное.
— В детстве я был очень одиноким ребенком, — продолжил он, и его голос стал плоским и почти бесцветным. — Не таким, как все. Слишком тихим, слишком мечтательным. В школе это не приветствуется. Дети — жестокий народ, они чуют чужака.
Он замолчал, собираясь с мыслями, и Стейси не торопила его, давая ему пространство для этого трудного признания. Она просто слушала, и ее молчание было самой большой поддержкой.
— И вот однажды, я уже не помню где, я наткнулся на книжку с простыми фокусами. И я понял: это мой язык. Единственный способ, которым я могу говорить с миром, не будучи самим собой. Чтобы заставить их смотреть на меня, не насмехаясь. Чтобы заслужить… ну, не любовь, конечно. Внимание. Хотя бы на пять минут.
Он горько усмехнулся, все еще не глядя на нее.
— Я тренировался днями и ночами. Перед зеркалом. Пока пальцы не стирались в кровь. Потому что знал: стоит мне ошибиться — и они снова увидят не фокусника, а того самого странного мальчика, над которым можно смеяться. Иллюзия стала моим способом существования.
Элиас наконец поднял на нее взгляд, и в его темных глазах Стейси увидела того самого, испуганного ребенка, который до сих пор жил где-то глубоко внутри, за высокими стенами мастерства и обаяния. Это была мгновенная, незащищенная искренность, обнажающая самую суть его мотивов.
— И сейчас, выходя на площадь, — тихо сказал он, — я все еще тот мальчик. Я просто научился лучше прятаться. Аплодисменты заглушают этот голос, который шепчет, что без всех этих карт и монет я — ничто. Просто пустое место.
Он выдохнул, словно сбросив с плеч тяжеленный груз, который таскал годами. Признаться об этом вслух было больно. Он ждал — жалости, неловкости, возможно, даже разочарования. Ведь он только что разрушил собственный миф, созданный им для нее.
Но Стейси не выразила жалости. Ее лицо оставалось спокойным, а во взгляде читалось глубокое, безмолвное понимание. Она медленно протянула руку через стол и на мгновение легонько коснулась его пальцев. Ее прикосновение было теплым, живым, настоящим. Оно не пыталось ничего исправить или утешить.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Что рассказал.
Больше она ничего не добавила. Не стала говорить, что он не пустое место. Не стала уверять, что он замечательный. Эти слова были бы пустыми и ничего не значащими. Вместо этого своим молчаливым принятием она подарила ему нечто гораздо большее — ощущение, что его могут видеть настоящим, без щитов и масок, и не отвернуться. Что его боль, его одиночество, его страх — они понятны.
Элиас смотрел на ее руку, лежавшую на его, и чувствовал, как по его телу разливается странное, забытое тепло. Это не было похоже на жар аплодисментов, который обжигал и быстро остывал. Это было тихое, ровное тепло человеческой близости. Той самой реальности, от которой он всегда бежал, но в которой сейчас, с ней, вдруг почувствовал себя в безопасности.
В этот момент что-то между ними окончательно сдвинулось, перешло на новый уровень. Они больше не были людьми, обменявшимися профессиональными историями. Они стали двумя одинокими душами, нашедшими в тишине кофейни островок взаимного доверия. И этот островок казался куда более прочным и ценным, чем вся мишура уличного триумфа.
Тепло от ее прикосновения медленно расходилось по его руке, растворяясь в общем потоке странного, нового спокойствия. Он не отдернул ладонь, позволив этому молчаливому контакту продлиться несколько лишних, драгоценных секунд. Стена, которую он возводил годами, дала трещину, и сквозь нее пробивался незнакомый, ослепительный свет понимания. В кофейне вокруг них продолжала течь своя, неспешная жизнь: бармен звонко мыл посуду, где-то наливали воду в стакан, за другим столиком тихо смеялась парочка. Но их уголок оставался изолированным островком, где время текло по иным законам.
Наконец Стейси мягко убрала руку, и Элиас почувствовал мимолетный укол сожаления. Но исчезновение ее прикосновения не вернуло прежней неловкости. На смену ей пришла ясность. Он больше не чувствовал необходимости играть или импровизировать. Он мог просто быть.
— Спасибо, — на этот раз сказал он, и в его голосе не было ни тени былой бравады. — За то, что не стала говорить, что все это ерунда.
— Потому что это не ерунда, — просто ответила Стейси. — Это твоя правда. А правду, даже горькую, нужно уметь принимать.
Они допивали свои напитки, и разговор снова стал течь плавно, но теперь он был наполнен иным, более глубоким смыслом. Они говорили о мелочах — о книгах, о музыке, — но каждый взгляд, каждая интонация несли в себе отголосок только что произошедшей исповеди. Они видели друг в друге людей со своими шрамами и страхами.
И когда часы на стене показали, что вечер близится к завершению, Элиас почувствовал приступ паники. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. Не хотел возвращаться к своему одинокому существованию, к пустой квартире, где единственными свидетельствами его триумфов были разбросанные колоды карт и монеты в ящике стола. Мысль о том, что Стейси сейчас встанет, улыбнется на прощание и растворится в городе, как один из его фантомов, была невыносимой.
Они вышли на улицу. Ночь окончательно вступила в свои права, и воздух стал холоднее и прозрачнее. Фонари отбрасывали на мокрый асфальт длинные, расплывчатые тени. Город гудел своей ночной жизнью, но здесь, под аркой, было тихо.
Элиас повернулся к Стейси. Он видел ее лицо в свете одинокой лампы — спокойное, задумчивое, с легкой улыбкой, тронувшей губы. И он понял, что должен сделать следующий шаг. Спонтанный, идущий от сердца.
— Стейси, — произнес он ее имя, и оно снова показалось ему удивительно правильным. — У меня сегодня еще одно выступление. Вечернее. На площади Искусств.
Он сделал паузу, собираясь с духом.
— Я не приглашаю туда людей. Никогда. Для меня это… терапия. — Он неуверенно улыбнулся. — Но я хочу, чтобы ты пришла. Я хочу, чтобы ты увидела не то, что видят они.
Он шагнул чуть ближе, и его взгляд стал пристальным.
— Хочешь увидеть, что происходит по ту сторону иллюзии? — его голос опустился до шепота полного таинственности. — Не готовое представление, а его изнанку? Суету за кулисами? Моменты, когда фокус еще не стал фокусом, а лишь движением руки и обманом зрения?
Это было больше, чем просто приглашение на шоу. Это было приглашение в свою крепость, в самое сердце своего мира. Он предлагал ей стать соучастником. Показать ей не блестящий фасад, а кухню своего мастерства, со всеми ее нервными срывами, сомнениями и магией, которая рождалась в муках.
Стейси смотрела на него, и он видел, как в ее глазах борются привычная осторожность и вспыхнувшее любопытство. Она, всегда такая сдержанная и расчетливая, человек, чья жизнь была подчинена строгой гармонии, вдруг почувствовала давно забытый вкус азарта. Вкус спонтанности, риска, непредсказуемости.
Обычно она сто раз подумала бы, взвесила все «за» и «против». Но сегодняшний вечер уже выбился из колеи. Она сидела в странной кофейне с уличным фокусником, слушала его исповедь об одиночестве и сама рассказывала ему о тайнах своего ремесла. Почему бы не довести этот эксперимент до конца?
Ее улыбка стала шире, в ней появилась озорная искорка, которую Элиас видел впервые.
— По ту сторону иллюзии? — повторила она. — Это звучит куда интереснее, чем просто посмотреть на летающие карты. Да, — сказала она просто, без колебаний. — Я приду.
Элиас почувствовал, как что-то сжимается у него в груди — облегчение, радость, предвкушение. Он достал из кармана телефон.
— Дай мне свой номер. Я напишу тебе время и точный адрес. Это не совсем площадь, а скорее, маленький сквер с амфитеатром.
Она продиктовала цифры, и он тщательно ввел их в контакты, как будто совершая какой-то важный ритуал.
— До встречи, Элиас, — сказала она, все еще улыбаясь.
— До встречи, Стейси.
Он смотрел, как она уходит, растворяясь в ночном городе, и ощущал на своей ладони призрачное тепло от ее прикосновения, а в ноздрях — стойкий шлейф ее духов, смешавшийся с запахом ночи, кофе и чего-то нового, только что начавшегося. Он пригласил ее за кулисы своей жизни. И впервые за долгое время ему не было страшно. Было только щемящее, сладкое предвкушение.
***
Возвращение в свой мир было похоже на резкое пробуждение от глубокого, яркого сна. Стейси закрыла за собой дверь парфюмерного магазина, щелкнув замком, и привычная тишина обрушилась на нее, но теперь она звучала иначе. Обычно это была тихая беседа ароматов, дремавших в своих стеклянных домах. Сейчас же она была оглушающе пустой. Воздух, застоявшийся за несколько часов ее отсутствия, пах пылью, воском для полировки мебели и холодным стеклом витрин.
Она медленно прошлась между стеллажами, проводя пальцами по гладким поверхностям флаконов. Она знала их все, как знала линии на своей собственной ладони. Это был ее предсказуемый мир, где все подчинялось законам пирамиды, где у каждой эмоции был свой ароматический эквивалент. Мир, в котором не было места спонтанным трюкам с картами и признаниям в одиночестве за чашкой остывшего кофе.