Утро понедельника, или Как меня чуть не сбил собственный трамвай

© Ё-Би, 2026

ISBN 978-5-0071-3623-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Виктория Непоседа — женщина сорока двух лет, водитель трамвая с двенадцатилетним стажем, живущая в двухкомнатной квартире на Липецкой улице, на десятом этаже, у самого МКАДа. Её жизнь проста и предсказуема: смена за сменой, маршрут семнадцатого, два породистых котёнка-аристократа (Кубик и Ая) и сын-студент Артём, которого она привыкла считать ещё ребёнком.

Но в одно декабрьское утро всё летит кувырком. Сын звонит с просьбой купить бинты: его «странный друг» Стас порезал руку о стакан. Обычная, казалось бы, бытовая случайность оборачивается началом настоящего детектива. Виктория, вопреки своей воле, оказывается втянутой в историю с подпиленным хрусталём, слежкой, жучком под бампером её красного Smart и загадочным «Димой Крыловым», которого… не существует.

Вдобавок выясняется, что за спиной у всех прячется могущественный и опасный Дмитрий Сергеевич Ковалёв — человек, который «решает вопросы» и не привык, чтобы ему мешали. И теперь Виктории, её сыну и его парню Стасу предстоит не просто раскрыть чужую аферу, а защитить самое дорогое — свою семью.

Ироничный, тёплый и по-настоящему захватывающий роман о том, как обычная женщина из-за случайно разбившегося стакана становится частным сыщиком. История о семейных тайнах, настоящей любви, верности и о том, что в сорок два года жизнь только начинается.

Глава 1

Если вам когда-нибудь скажут, что утро понедельника — это прекрасное время для начала новой жизни, плюньте этому человеку в лицо. елательно метко, чтобы попал прямо в середину лба, потому что утро понедельника — это не начало жизни, а её натуральная агония, свидетелем которой я, Виктория Непоседа, имела несчастье являться каждую неделю на протяжении последних двенадцати лет.

Меня зовут Виктория Непоседа. Фамилия у меня, как вы понимаете, говорящая. В моей семье все были Непоседами, и, судя по всему, родоначальник династии был тем ещё живчиком — этаким казаком-разбойником, который не мог усидеть на месте дольше пяти минут. Мне от него досталось одно-единственное наследство: способность влипать в неприятности с космической скоростью и стойкое неумение выбираться из них без потерь. Ну и ещё фамилия, куда ж без неё.

Впрочем, обо всём по порядку.

Итак, утро понедельника в самой середине декабря. На улице стояла та самая мерзкая московская погода, которую синоптики в своих прогнозах деликатно называют «переменной облачностью с осадками», а нормальные люди называют просто и без экивоков: «Господи, ну и гадость же на улице». Температура скакала где-то вокруг нуля, что означало одно — под ногами не то снег, не то вода, не то какая-то зловещая субстанция, которую в лучшем случае можно было бы использовать вместо раствора для цемента. Небо висело над городом низко-низко, такое серое и тяжёлое, будто кто-то сверху расстелил старое ватное одеяло, из которого вытряхнули всё, что только можно, и теперь оно сочилось мокрым снегом, дождём и всеобщей безысходностью.

Мой будильник, эта адская машина пыток, зазвонил ровно в пять утра. Почему так рано? А потому, что я — водитель трамвая. Да-да, не смейтесь. женщина сорока двух лет от роду, водитель трамвая номер семнадцать, который курсирует по югу Москвы, развозя по утрам сонных граждан, а по вечерам — граждан усталых и раздражённых. Кто-то мечтает в детстве стать космонавтом, кто-то балериной, а кто-то, как я, в двенадцать лет увидел красивый красный трамвай, звенящий по рельсам, и решил: «Вот оно. Моё призвание». Мечта сбылась, как говорится, в полном объёме. Теперь в моём распоряжении четырнадцать метров звенящего железа, два рычага и неограниченный запас раздражения на всех, кто пытается перебежать рельсы в неположенном месте.

Квартира моя располагалась на улице Липецкой любимого Бирюлево на десятый этаже. Обычная такая панельная двухкомнатная квартира, из тех, что строили в конце восьмидесятых для работяг и их семей. Район у нас не элитный, прямо скажем. Липецкая улица упирается прямо в МКАД, и летом, когда открываешь окна, слышно, как по кольцевой шумят тысячи машин, а зимой, когда окна закрыты, этот шум превращается в неясный гул, к которому настолько привыкаешь, что в тишине уже не можешь заснуть.

Квартирка у нас скромная, но уютная. Две комнаты, кухня восемь с половиной метров, прихожая, в которой при желании можно было бы развернуться разве что боком, и небольшие ванная комната и туалет, где я каждый раз благодарю судьбу за то, что я не слон. Обои в большой комнате — в цветочек, клеила их ещё моя мама лет пятнадцать назад, и за эти годы они приобрели благородный оттенок выцветшей старины, который дизайнеры называют «винтаж», а нормальные люди — «пора бы уже переклеить». Мебель — старый, но добротный гарнитур, купленный на заре моей семейной жизни: диван, два кресла, стенка с сервантом, в котором за стеклом пылился бабушкин хрусталь — пить из него всё равно никто не собирался, но выбросить рука не поднималась.

На подоконнике в кухне стояла моя гордость — фикус Бенджамина, который я растила уже лет семь, и который, вопреки всем законам ботаники, был жив, здоров и даже, кажется, собирался зацвести, хотя фикусы в принципе не цветут в домашних условиях. Но мой, видимо, об этом не знал.

И, конечно, главные обитатели квартиры, ради которых, собственно, и стоило возвращаться домой, — мои котики. Кубик и Ая. Порода у них была какая-то заморская, Саванна, или, как её ещё называют, Ашера. Честно говоря, я в кошачьих породах разбираюсь примерно так же, как в квантовой физике, то есть никак. Но котята были чудесные. Кубик — мальчик, наглый, рыжий, с пятнистой шерстью и таким взглядом, будто это не он живёт у меня, а я у него, и вообще он меня временно приютил из жалости. Ая — девочка, нежная, грациозная, с огромными янтарными глазами, в которых, казалось, отражалась вся мудрость кошачьего мира.

Им было по три месяца, и за эти три месяца они успели: содрать обои в прихожей, свалить фикус (дважды), устроить потоп в ванной, опрокинув тазик, и съесть мою зарплатную ведомость, которую я по рассеянности оставила на столе. В общем, вели полноценную, насыщенную кошачью жизнь.

Подарил мне этих зверей… нет, не мне. Сыну. Артёму. На его день рождения, два месяца назад. А подарил их, собственно, тот, кого я на дух не переносила, — Стас, друг моего сына. О Стасе разговор особый, и я к нему ещё вернусь, обещаю. Но если коротко: этот Стас был для меня загадкой похуже Бермудского треугольника. Взрослый мужик, двадцать пять лет, работает каким-то там аналитиком в крупном ритейле, ездит на дорогущей машине цвета тёмной вишни, живёт в трёхкомнатной квартире на Пролетарском проспекте… и дружит с моим восемнадцатилетним сыном. Дружит так, что аж подозрительно. Я, конечно, не из тех мамаш, которые в каждом друге сына видят маньяка, но эта «дружба» мне не нравилась. Ой как не нравилась. Слишком уж разница в возрасте большая. Слишком уж Стас обходительный с Тёмой. Слишком уж подарки дорогие дарит.

Впрочем, об этом позже. Всему своё время.

Итак, пять утра. Будильник надрывался так, будто от его звонка зависела судьба человечества. Я нашарила его рукой, не открывая глаз, и с размаху стукнула по кнопке. Тишина. Блаженная, но, увы, короткая. Потому что в ту же секунду мне на грудь с разбегу приземлился Кубик.

— Мяу, — сообщил он мне тоном, не терпящим возражений. В переводе с кошачьего это означало: «женщина, подъём. Ты что, забыла? Нас надо кормить, лоток чистить, а ещё я, кажется, слышал, как за окном пролетела птица, и её надо немедленно поймать, а для этого открыть окно, но открывать окно нельзя, потому что холодно, но птицу всё равно надо поймать».

— Встаю, встаю, — пробормотала я, сталкивая с себя пятнистого наглеца.

За окном было темно, как в погребе. В декабре светает поздно, часов в девять, а то и позже, так что зимние утра для водителя трамвая — это отдельный вид экзекуции: выходишь из дома в темноту, а возвращаешься тоже в темноту. Солнце видишь только в выходные, и то если повезёт и не будет тумана.

Я кое-как выбралась из-под одеяла, нащупала тапочки и поплелась на кухню. По дороге чуть не наступила на Аю, которая, как и положено породистой кошке, вальяжно растянулась поперёк коридора, всем своим видом показывая, что уступать дорогу не собирается ни при каких обстоятельствах.

Кухня встретила меня привычным уютным полумраком. Я щёлкнула выключателем, и под потолком зажглась лампа дневного света, которая по обыкновению сначала помигала, потрещала, а уж потом соизволила разгореться в полную силу, залив кухню мертвенно-белым светом, от которого лицо в отражении чайника выглядело так, будто я всю ночь не спала. Что, впрочем, было недалеко от истины.

Я поставила чайник, насыпала котикам корм — Кубику с индейкой, Ае с лососем, потому что у этих аристократов, видите ли, разные вкусовые предпочтения, — и села на табурет, уставившись в окно невидящим взглядом.

За окном по-прежнему лило, сыпало, дуло и вообще происходило всё то, что принято называть «мерзкая погода». Двор был пуст. Только вдалеке, на фоне серого неба, светились огни МКАДа — бесконечная лента фар, уходящая в никуда. Машины, машины, машины… Иногда мне кажется, что Москва давно превратилась в одну огромную парковку, по которой между автомобилями каким-то чудом пробираются пешеходы.

Мой собственный автомобиль стоял во дворе и, судя по всему, тихо ненавидел эту погоду. Smart Fortwo второго поколения, две тысячи тринадцатого года выпуска, комплектация Passion, двигатель один литр, семьдесят одна лошадиная сила, бензин, коробка роботизированная, привод задний, кузов хэтчбек три двери, красного цвета. В общем, не машина, а мечта. Точнее, мечта того, кто никогда не видел нормальных машин. Но мне моя крошка нравилась. Она была маленькая, юркая и смотрела на мир своими круглыми фарами с таким удивлением, будто каждый раз, когда я заводила двигатель, искренне поражалась: «О, мы куда-то едем? Правда? Ну поехали!»

Машину я свою обожала, потому что она была такой же непоседливой, как и я. Ну и ещё потому, что парковаться на ней можно было в любой щели — а учитывая, что наш двор был заставлен машинами так, что даже пешком пройти было сложно, это качество ценилось на вес золота.

Чайник щёлкнул, извещая о готовности. Я заварила себе кофе — растворимый, потому что на заваривание нормального утром у меня не было ни времени, ни желания, — и уставилась в окно, прикидывая, во сколько мне сегодня выходить, чтобы не опоздать на смену.

Работала я в трамвайном депо, которое располагалось относительно недалеко, минут двадцать на машине, если, конечно, не попасть в пробку. А пробки в Москве утром понедельника — это не пробки, это стихийное бедствие, к которому все настолько привыкли, что уже и не замечают.

Допив кофе, я взглянула на часы. Полшестого. Пора собираться.

Я быстро умылась, кое-как привела волосы в порядок — каштановые, вьющиеся, вечно торчащие в разные стороны, — и натянула свой рабочий комбинезон. Да-да, водитель трамвая — это вам не модель на подиуме. Комбинезон, ботинки, шапка, перчатки. В таком виде меня можно было принять за кого угодно: за сантехника, за дорожного рабочего, за женщину, которая собралась чинить крышу. Но только не за водителя трамвая. Хотя, по большому счёту, какая разница?

Перед выходом я заглянула в комнату к сыну.

Артём спал, свернувшись калачиком под одеялом, и во сне выглядел совсем ребёнком. Хотя какой он ребёнок — восемнадцать лет, студент колледжа, IT-специалист в области аналитики. Вымахал. Правда, в высоту не очень — сто шестьдесят сантиметров, и это, как он сам говорит, его «маленькая особенность». Зато какие глаза — большие, голубые, выразительные, такие, что хоть сейчас в кино сниматься в роли ангела. Волосы у него кудрявые, светлые, до плеч. Сейчас, как я понимаю, это модно — длинные волосы у парней. Я, честно говоря, не очень понимала эту моду, но сына не пилила. Хочет носить длинные кудри — пусть носит. Худой, стройный, весь какой-то… женственный, что ли. Но опять же, я это списывала на молодёжную моду. Сейчас все такие. Или мне так казалось.

— Тёма, я на работу, — прошептала я в темноту комнаты.

В ответ раздалось невнятное мычание, из которого я разобрала только «м-м-м-м» и что-то похожее на «будильник поставь».

— Поставила. Вставай в девять, пары у тебя в одиннадцать. Ключи на кухне, котикам еду не давай, я уже покормила.

Снова мычание.

Я тихонько прикрыла дверь и вышла в прихожую. Кубик проводил меня до двери и уселся на коврике, глядя на меня с таким выражением, будто я бросаю его одного на произвол судьбы и ухожу навсегда.

— Не скучай, бандит, — шепнула я ему и вышла в подъезд.

Подъезд нашего дома был тем ещё произведением искусства. Панельная двенадцатиэтажка… то есть, постойте, девятиэтажка. Так вот, подъезд у нас был обычный, советский, с обшарпанными стенами, выкрашенными зелёной краской ещё при Брежневе, с почтовыми ящиками, на которых кто-то вечно писал нецензурные слова, и с лифтами, которые ездил с таким звуком, будто внутри него живёт привидение и страдает от несварения.

Я вызвала лифт. Кабина приехала, кряхтя и поскрипывая, двери разъехались, и я шагнула внутрь. На полу лифта красовалась надпись, сделанная маркером: «Вася + Лена = любовь». Под ней кто-то дописал другим цветом: «А Вася-то уже с Мариной». Народное творчество, ничего не поделаешь.

На первом этаже пахло сыростью и чем-то отдалённо напоминающим кошачью мочу. Я вышла на улицу и тут же получила в лицо порыв ледяного ветра с мокрым снегом.

Погода, как я уже говорила, была отвратительная.

Двор встретил меня лужами, слякотью и мокрым снегом, который падал с неба крупными хлопьями и тут же таял, превращаясь в грязную кашу под ногами. Машины во дворе стояли такие заснеженные, будто их не мыли с прошлой зимы. Мой красный Smart сиротливо притулился между двумя внедорожниками, и его почти не было видно за сугробом.

Я смахнула снег с лобового стекла, села в машину, повернула ключ. Двигатель чихнул, покашлял и завёлся. Молодец, крошка.

До депо я добралась без приключений, если не считать того, что на одном из перекрёстков меня подрезала какая-то наглая иномарка, водитель которой, судя по всему, считал, что правила дорожного движения написаны не для него. Я посигналила ему вслед, хотя прекрасно понимала, что это бесполезно — такие, как он, реагируют только на одно: на встречу с бетонной стеной.

В депо меня встретил привычный шум и гомон. Наше депо — это такое место, где всегда пахнет машинным маслом, металлом и почему-то жареными пирожками из столовой. Утренняя смена уже собиралась, водители переговаривались, пили чай, кто-то рассказывал анекдот, кто-то жаловался на погоду.

— Вика, привет! — помахал мне рукой Иван Петрович, наш старший мастер, мужик лет шестидесяти с такими усами, что им позавидовал бы сам Будённый.

— Доброе утро, Иван Петрович, — кивнула я.

— Ну что, сегодня твой семнадцатый. Маршрут обычный. Смотри, на линии гололёд, вчера на Чертёжной улице один наш чуть с рельсов не сошёл. Будь аккуратнее.

— Буду, — пообещала я.

Гололёд для трамвая — это, конечно, не самое страшное, что может случиться. Самое страшное — это водители, которые не понимают, что трамвай не может затормозить мгновенно, и лезут на рельсы прямо перед носом. За двенадцать лет работы я насмотрелась на такое, что впору писать отдельную книгу под названием «Почему люди такие идиоты на дороге».

Мой трамвай, номер семнадцать, стоял в депо, поблёскивая красными боками под светом ламп. Я обошла его по кругу, проверила всё, что положено, села в кабину. Знакомое ощущение: рычаги под руками, панель с кнопками, обзор через большое лобовое стекло. Я вздохнула, включила систему и выехала из депо.

Первый рейс — в шесть сорок. Людей в такую рань немного, в основном такие же бедолаги, как я, которые вынуждены вставать ни свет ни заря. В салоне пахло сыростью от мокрой одежды, а на стекле за моей спиной уже начали рисовать инеем причудливые узоры.

Маршрут семнадцатого пролегал по югу Москвы: я знала этот маршрут наизусть, каждую остановку, каждый светофор, каждый поворот. Иногда мне казалось, что я могла бы вести трамвай по этому маршруту с закрытыми глазами. Что, впрочем, делать категорически не рекомендуется.

К восьми утра народу прибавилось. В салон набились люди — сонные, злые, закутанные в шарфы и шапки так, что видны были только глаза. Кто-то слушал музыку в наушниках, кто-то читал в телефоне, кто-то просто смотрел в окно на серый московский пейзаж.

И тут я заметила его.

На остановке у перекрёстка стоял парень. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто, с лёгкой щетиной на лице и взъерошенными тёмно-русыми волосами. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, и смотрел на мой приближающийся трамвай. И, хотя лицо его было холодным и отстранённым, я его сразу узнала.

Стас

Тот самый Стас, друг моего сына, которого я не любила.

Я плавно притормозила, двери открылись, и он вошёл. Кивнул мне, как ни в чём не бывало, и остановился прямо у окна, между водителем и пассажирским салоном прямо по правую руку от меня.

— Доброе утро, Виктория Сергеевна, — сказал он негромко, и в его голосе мне почудилась лёгкая насмешка.

— Доброе, — буркнула я, не оборачиваясь.

Надо же, подумала я. Едет на моём трамвае. А где его хвалёная машина? Где этот его… как его там… HONGQI H9 тёмно-вишнёвого цвета? Неужели сломался? Или, может, решил побыть «ближе к народу»?

— Тёма дома? — спросил Стас, и я почувствовала, как внутри меня что-то неприятно шевельнулось.

— Дома. Спит ещё. А тебе зачем?

— Да так. Договорились встретиться после его пар. Передать кое-что.

Я промолчала. Не нравился мне этот разговор. Ох, как не нравился. Что-то в этом Стасе было такое… скользкое. Хотя внешне — да, красавец. Брутальный такой, с щетиной, с широкими плечами, вылитый спортсмен. И глаза карие, пронзительные, такие, что смотрят насквозь. Вот только взгляд у него был холодный, как у удава, а с моим сыном он вдруг становился… другим. Мягче, что ли. Внимательнее.

И вот эта перемена меня пугала больше всего.

— Стас, — начала я, не выдержав, — а чего ты вообще с моим Тёмой… дружишь-то? Он же тебе в сыновья годится. Ну, почти — Стас усмехнулся. Одним уголком рта.

— Виктория Сергеевна, — сказал он медленно, — дружба возраста не спрашивает. Тёма — умный парень, перспективный. Мы с ним… на одной волне.

«На одной волне», — мысленно передразнила я. Нашли волну. Двадцать пять лет и восемнадцать. Что у них общего, кроме этих дурацких компьютеров?

Но вслух я ничего не сказала. Не хватало ещё устраивать сцену в трамвае на глазах у пассажиров.

— Ладно, — бросила я. — Приедешь — передавай что хочешь. Только смотри, чтобы он учёбу не забросил с этими вашими встречами.

Стас снова усмехнулся, но ничего не ответил, пройдя в салон и сел на переднее сидение. Так и проехал до своей остановки молча, глядя в окно на серую Москву, которая проплывала мимо, мокрая и неуютная.

Когда он вышел, я выдохнула с облегчением, будто из салона ушёл не человек, а какая-то гнетущая тяжесть.

— Вот же ж, — пробормотала я себе под нос. — И откуда ты взялся на мою голову?

День тянулся бесконечно. Гололёд, о котором предупреждал Иван Петрович, дал о себе знать в полной мере. Пару раз трамвай юзом проходил повороты, и мне приходилось выкручивать руль так, что мышцы на руках сводило. Пассажиры вздыхали, кто-то ворчал, кто-то держался за поручни с таким лицом, будто прощался с жизнью.

К обеду я уже мечтала только об одном: добраться до депо, сдать смену и рухнуть дома на диван. елательно с котом на коленях и чашкой чая. И чтобы никто не трогал. И чтобы телефон молчал. И чтобы Стас не объявлялся.

Но судьба, как вы уже, наверное, догадались, распорядилась иначе.

В три часа дня, когда я, сдав смену, вышла из депо и направилась к своей красной крошке, у меня зазвонил телефон.

Звонил Артём.

— Мам, — голос у него был какой-то странный, взволнованный, — мам, ты домой скоро?

— Еду уже. А что случилось?

— Ничего… просто… Ты не могла бы по дороге заехать в аптеку? Купи… ну, там… бинт, перекись, пластырь…

— Что?! — я замерла на месте, чувствуя, как сердце ухает куда-то в пятки. — Тёма, что случилось?!

— Да ничего страшного, мам, честно. Просто… Стас руку порезал. Стеклом. Не сильно, но кровь идёт. А у нас дома ни бинта, ни перекиси.

— Стас?! — взвилась я. — А он-то что у нас делает?!

— Ну… в гости зашёл. Мы же договаривались.

— И как его угораздило порезаться?

— Да он стакан разбил. Случайно. Мам, ну правда, ничего страшного. Ты приедешь?

Я вздохнула так тяжело, что, кажется, спугнула голубей с проводов.

— Еду. И в аптеку заеду. И вот что я скажу, Тём… — я хотела добавить что-то про то, что нечего всяким Стасам бить у меня в доме стаканы, но сдержалась. — Ладно. Ждите.

Села в машину, завела двигатель и выехала со стоянки. По дороге заскочила в аптеку — маленькую такую, круглосуточную, с вечно сонной продавщицей за прилавком, — купила бинт, перекись водорода, пластырь и, на всякий случай, йод. Про йод я, правда, сразу пожалела, потому что йод — это из моего детства, когда все ссадины лечили этой жуткой коричневой жижей, от которой щипало так, что искры из глаз.

Домой я летела, нарушая, наверное, все мыслимые и немыслимые правила. Хотя нет, не нарушая — я водитель с многолетним стажем, и даже в состоянии паники помнила, где можно ехать быстрее, а где нельзя. Просто очень хотелось поскорее добраться.

Поднялась на десятый этаж. Лифт, как назло, ехал медленно, будто специально испытывал моё терпение. Двери разъехались, и я выскочила в коридор, на ходу доставая ключи.

Дверь в квартиру была приоткрыта.

Странно, подумала я. Обычно мы всегда запираемся. Тёма же осторожный…

Я толкнула дверь и вошла.

В прихожей было тихо. Слишком тихо. Только из кухни доносилось какое-то странное шипение.

— Тёма? — позвала я. Тишина.

— Артём! Стас! Никто не ответил.

Я скинула ботинки, не глядя, и пошла на кухню. И замерла на пороге.

На полу кухни, возле стола, лежал Стас. Он был без сознания. Лицо бледное, как полотно, а из пореза на правой руке сочилась кровь, растекаясь по светлому линолеуму жутковатой тёмной лужей.

А рядом с ним, на корточках, сидел мой сын. Он держал Стаса за здоровую руку и что-то тихо, отчаянно шептал.

И вот в этот самый момент, глядя на бледное лицо Артёма, на его дрожащие губы, на слёзы, которые катились по щекам, на то, как он сжимает руку Стаса, я вдруг поняла. Поняла всё. Всё то, что я так старательно не хотела замечать последние полгода.

Поняла, что эта «непонятная дружба» между восемнадцатилетним мальчиком и двадцатипятилетним мужчиной — вовсе не дружба.