Утро понедельника, или Как меня чуть не сбил собственный трамвай

Глава 2

Знаете, есть такой момент в жизни каждой женщины, когда всё, что она знала о мире, в один миг перестаёт иметь значение. Когда земля не то что уходит из-под ног — она просто исчезает, и ты висишь в пустоте, и единственное, что удерживает тебя от падения, — это инстинкт. Тот самый древний, звериный инстинкт, который заставляет мать сначала спасать ребёнка, а уже потом разбираться, что произошло.

Именно этот инстинкт и поднял меня с места.

— Так, — сказала я голосом, который, к моему собственному удивлению, звучал совершенно спокойно, — отойди, Тёма. Дай посмотрю.

Артём не двинулся. Он сидел на корточках, вцепившись в руку Стаса, и смотрел на меня такими огромными, полными ужаса глазами, что у меня сердце сжалось в комок. Ему было восемнадцать, но сейчас, в этой полумрачной кухне, при свете тусклой лампочки, он выглядел лет на двенадцать. Напуганный мальчишка, который не знает, что делать.

— Тёма, — повторила я уже мягче, — отойди, сынок. Мне нужно посмотреть рану.

Он наконец послушался. Отпустил руку Стаса, поднялся на ноги, отступил к стене. Плечи у него тряслись. Он обхватил себя руками, будто пытаясь согреться, хотя в квартире было тепло.

Я опустилась на колени возле Стаса. Линолеум был холодный и липкий от крови. Тёмное пятно расползалось из-под его правой руки, впитываясь в щели между плитами. Картина была, прямо скажем, не для слабонервных, но я, слава богу, за двенадцать лет работы на трамвае насмотрелась всякого. Драки на остановках, падения на рельсы, пьяные, режущие друг друга на задней площадке… Кровь меня не пугала. Пугало другое — то, что Стас был без сознания.

Я осторожно взяла его руку и осмотрела. Порез шёл по ладони, наискосок, от основания большого пальца к мизинцу. Глубокий. Очень глубокий. Края раны разошлись, и внутри, в кровавом месиве, я разглядела что-то белое — сухожилие, не иначе. Меня передёрнуло.

— Чем он порезался? — спросила я, не оборачиваясь.

— Стаканом, — всхлипнул Артём за моей спиной. — Он взял стакан, а тот… треснул прямо в руке. Наверное, был с дефектом. И осколок…

— Где осколки?

— Я убрал. В ведро.

Я кивнула. Осмотрелась. На полу, у ножки стола, валялось полотенце, насквозь пропитанное кровью. Видимо, Тёма пытался зажать рану, но безуспешно.

— Так, слушай меня внимательно, — сказала я, доставая телефон. — Сейчас я вызываю скорую. Ты мне нужен здесь, в сознании и без истерики. Понял?

Артём кивнул, но глаза у него всё равно были как у загнанного зверька.

Я набрала 112. Пальцы чуть дрожали, но я заставила себя говорить чётко и по делу. Адрес: улица Липецкая, дом пятнадцать, корпус один, квартира такая-то. Мужчина, двадцать пять лет, глубокий порез ладони, сильное кровотечение, без сознания. Диспетчер что-то уточняла, я отвечала, а сама краем глаза следила за Стасом. Грудь его вздымалась — неровно, но вздымалась.

Живой

Слава богу.

— Скорая выехала, — сказала я, убирая телефон. — Теперь давай-ка приподнимем ему руку повыше. Кровотечение надо остановить.

Вдвоём мы кое-как уложили Стаса поудобнее. Я подложила ему под голову свёрнутую куртку, а раненую руку приподняла и зафиксировала, насколько это было возможно. Из аптечного пакета достала бинт и перекись. Перекись зашипела на ране белой пеной, кровь пошла сильнее на секунду, а потом вроде как начала останавливаться. Я туго забинтовала ладонь, стараясь не думать о том, что я, в общем-то, не врач, а водитель трамвая.

— Почему ты сразу скорую не вызвал? — спросила я, не глядя на сына.

— Я… я растерялся, — тихо ответил Артём. — Сначала думал, ерунда. А потом он побледнел, стал заваливаться и… упал. И я испугался. Позвонил тебе.

— Правильно, что позвонил. А скорую надо было тоже сразу.

— Я не сообразил, мам. Прости.

Я вздохнула. Ладно. Что теперь ругаться-то.

Стас пошевелился. Губы его дрогнули, ресницы затрепетали. Он застонал — тихо, сквозь зубы, — и попытался приподнять голову.

— Лежи, — резко сказала я. — Лежи и не дёргайся. Скорая едет.

Он открыл глаза. Карие, мутные, с расширенными зрачками. Секунду смотрел в потолок, потом перевёл взгляд на меня, потом — на Артёма.

— Тёма… — прохрипел он.

— Я здесь, — Артём метнулся к нему, снова схватил за здоровую руку. — Я здесь, Стас. Всё будет хорошо. Скорая едет.

И вот опять. Опять этот взгляд. Стас смотрел на моего сына — и лицо его, обычно холодное и отстранённое, как у статуи, вдруг смягчилось. В глазах появилось что-то тёплое, нежное, почти… беспомощное. Так смотрят не на друга. Так смотрят на самое дорогое, что есть в жизни.

У меня внутри всё перевернулось.

— Мам, — позвал Артём, не оборачиваясь, — можно ему воды?

— Нельзя, — отрезала я. — До приезда врачей. Ни еды, ни питья. Мало ли, вдруг операция понадобится.

— Операция? — Артём побледнел ещё сильнее. — Ты думаешь…

— Я ничего не думаю. Я жду врачей. А ты сядь и успокойся.

Скорая приехала минут через двадцать, хотя мне они показались вечностью. Два санитара, молодой фельдшер с усталым лицом и женщина-врач, крепкая, деловитая, с такими руками, которые, судя по всему, не раз уже вытаскивали людей с того света.

Пока они осматривали Стаса, я стояла в дверях кухни и молча наблюдала. Врач быстро, профессионально размотала мой бинт, посмотрела рану, неодобрительно покачала головой.

— Глубокий порез, повреждено сухожилие, — констатировала она. — Нужна хирургическая обработка. Без сознания он был?

— Был, — ответила я. — Минуты три-четыре, не больше. Потом очнулся.

— Потеря крови приличная. Давление низкое. Везём в больницу.

— В какую?

— В ту, что поближе. С хирургией. Давайте, молодой человек, — обратилась она уже к Стасу, — вставайте потихоньку.

Стас попытался подняться сам, но его качнуло, и санитары подхватили его под руки. Артём бросился помогать, но врач остановила его жестом.

— Вы кто ему? Родственник?

— Я… — Артём замялся. — Друг. Я друг.

— Друзьям в машину скорой нельзя. Приедете сами, на своей. Или на такси.

— Я его не брошу, — твёрдо сказал Артём.

Врач взглянула на него с лёгкой улыбкой, в которой было что-то материнское.

— Никто и не просит бросать. Приедете в приёмный покой, спросите, куда его определили. Адрес я сейчас скажу.

Она назвала адрес больницы. Я записала в телефон.

Стаса, бледного как мел, повели к лифту. В дверях он обернулся, нашёл глазами Артёма и попытался улыбнуться — вымученно, одними губами.

— Не дрейфь, Тёмик, — прохрипел он. — Я живучий.

— Тёмик, — эхом повторила я про себя, и меня почему-то передёрнуло. Тёмик. Так его называл только Стас. Я всегда звала сына Тёмой или Артёмом, а вот Стас придумал это дурацкое уменьшительное, и оно резало мне слух, как ножом по стеклу. Теперь я, кажется, начинала понимать, почему.

Когда дверь за медиками закрылась, в квартире повисла такая тишина, что слышно было, как на кухне капает кран. Кап. Кап. Кап. Ровно, монотонно, как метроном, отсчитывающий мою новую, внезапно изменившуюся жизнь.

Артём стоял посреди прихожей, опустив плечи, и смотрел на закрытую дверь. По щекам его снова текли слёзы — молча, без всхлипов. Он их не вытирал.

— Тёма, — позвала я тихо.

Он вздрогнул, будто забыл о моём существовании, и обернулся. В глазах — страх, растерянность и что-то ещё. Что-то такое, чего я раньше у него не видела. Или не хотела видеть.

— Пойдём на кухню, — сказала я. — Поговорим.

— Мам, я…

— Пойдём, — повторила я уже твёрже. — Надо убрать этот… беспорядок. И поговорить.

Мы прошли на кухню. Я налила воды в ведро, взяла тряпку и принялась отмывать с пола кровь. Тёмные разводы сходили плохо, въедались в линолеум. Вода в ведре быстро стала бурой. Артём стоял у окна, глядя на вечернюю Москву, на огни МКАДа, на бесконечный поток машин, который не останавливался ни на минуту, будто этому городу не было никакого дела до того, что у меня на кухне только что чуть не умер человек.

— Мам, — наконец сказал Артём, и голос его прозвучал глухо, — я знаю, что ты хочешь спросить.

— Правда? — я подняла голову. — И что же я хочу спросить?

— Про нас со Стасом.

Я промолчала. Тряпка в моей руке замерла над ведром.

— Ты ведь уже всё поняла, да? — он повернулся ко мне. — Ты умная, мам. Ты всегда всё понимаешь. Даже то, о чём тебе не говорят.

— Тёма, — я отложила тряпку, выпрямилась, — я хочу услышать это от тебя.

Он смотрел на меня. Долго. Потом глубоко вздохнул — так, будто прыгал в ледяную воду, — и сказал:

— Стас — мой парень. Мой. Я… я гей, мам.

Вот так. Просто. Тихо. И от этих слов у меня почему-то не разорвалось сердце, как я боялась, и не обрушился потолок. Мир не перевернулся. Просто всё вдруг встало на свои места. Как пазл, в котором я долго не могла найти нужный кусочек, а он, оказывается, всё это время лежал у меня перед носом.

Вот почему Стас, взрослый, состоявшийся мужчина, так носился с моим сыном. Вот почему эти дорогие подарки. Вот почему это дурацкое «Тёмик». Вот почему эти взгляды. Вот почему котята породы Саванна на день рождения, какого у Артёма отродясь не было.

Я медленно опустилась на табурет. Ноги вдруг стали ватными.

— И давно это у вас? — спросила я.

— Полгода, — ответил Артём, глядя куда-то в пол. — Почти полгода. Познакомились… ну, через общих знакомых. Он тогда на работу меня звал, консультацию какую-то хотел. А потом… завертелось.

— Ты поэтому с ним вечно пропадаешь? Все эти твои «дополнительные занятия», «подготовка к экзаменам»…

— И поэтому тоже, — признался он. — Мне жаль, что я тебе врал. Но я боялся.

— Чего ты боялся?

— Что ты не поймёшь. Что будешь… разочарована. Что отвернёшься от меня.

Я закрыла глаза. Господи. Мой сын боялся, что я от него отвернусь. Мой мальчик, мой Тёма, который полгода носил в себе этот груз, этот страх, эту тайну. И я, его мать, вместо того чтобы заметить, вместо того чтобы поддержать, строила из себя обиженную свекровь, которая не одобряет «странного друга» сына.

— Тёма, — я встала и подошла к нему, — посмотри на меня.

Он поднял глаза. Голубые, заплаканные, огромные. В них было столько страха и надежды одновременно, что у меня сжалось горло.

— Я не отвернусь от тебя, — сказала я твёрдо.

— Слышишь? Никогда. Что бы ни случилось. Ты мой сын, и я тебя люблю. Точка.

Он всхлипнул, шагнул ко мне и уткнулся лицом в плечо. Я обняла его, худого, напряжённого, и почувствовала, как он дрожит — то ли от холода, то ли от облегчения, то ли от всего сразу.

— Мам, — прошептал он куда-то мне в свитер, — спасибо.

— За что, глупый?

— За то, что ты такая.

Мы стояли так посреди кухни, посреди лужи недомытой крови, посреди этого сумасшедшего понедельника, и я гладила сына по кудрявой голове, и думала о том, какая же я всё-таки была слепая.

— Так, — сказала я наконец, отстраняя его, — слёзы вытерли. Вопрос со Стасом мы с тобой обсудим, но позже. Сейчас надо ехать в больницу. Ты как, соберёшься?

— Конечно, — Артём быстро смахнул слёзы. — Поехали.

— Только переоденься. Ты весь в крови.

Он глянул на себя, будто только сейчас заметил, что его светлая толстовка была в тёмных пятнах. Кивнул и ушёл в комнату.

Я вымыла руки, переоделась в чистое, натянула куртку. Поймала на кухне Кубика, который уже начал принюхиваться к ведру с бурой водой, и отогнала его.

— Брысь, бандит, — шикнула я. — Нечего тебе тут.

Кот обиженно фыркнул и удалился в комнату, всем своим видом показывая, что он тут главный и что он ещё вернётся проверить эту загадочную лужу.

Через десять минут мы с Артёмом уже спускались в лифте. В кабине пахло так же, как обычно, — сыростью и чужими жизнями. На полу красовалась новая надпись: «Петя, верни долг». Кто-то, видимо, очень настойчивый.

— Мам, — вдруг сказал Артём, не глядя на меня, — а ты… не злишься на Стаса?

Я подумала. Злюсь ли я? Сложный вопрос. Ещё утром я бы ответила, что этот Стас мне не нравится, что он мне подозрителен, что я ему не доверяю. А теперь… Теперь всё изменилось. Но злость — нет, злости не было.

Была растерянность. Была усталость. Была тревога за сына. Но не злость.

— Я не злюсь, — честно ответила я. — Мне нужно время, чтобы… привыкнуть. Ко всему этому. Но не злюсь.

Лифт остановился. Двери разъехались. Мы вышли в подъезд, потом на улицу.

Вечерняя Москва встретила нас мокрым снегом и ветром. Двор был освещён жёлтыми фонарями, и в этом свете мокрый асфальт блестел, как чёрное зеркало. Мой красный Smart стоял на своём месте, присыпанный снегом, и смотрел на меня круглыми фарами, будто спрашивая: «Ну что, опять куда-то едем?»

— Поехали, крошка, — пробормотала я, садясь за руль. — У нас сегодня, похоже, бессонная ночь.

Дорога до больницы заняла минут сорок. Москва стояла в пробках даже вечером, и я, руля по скользким улицам, всё время ловила себя на том, что кошусь на Артёма. Он сидел на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и молчал. Лицо у него было бледное, задумчивое, и в отсветах фар оно казалось совсем детским.

— О чём думаешь? — спросила я, чтобы прервать тягостное молчание.

— О нём, — просто ответил Артём. — Вдруг с рукой что-то серьёзное. Вдруг не восстановится. Он же… ему же работать надо, мам. Он на клавиатуре печатает, у него вся работа в руках.

— Врачи сказали — сухожилие. Это лечится. Операция, потом реабилитация. Всё восстановится.

— Ты правда так думаешь?

— Я не думаю. Я знаю. Медицина сейчас такая, что руки пришивают обратно. А тут всего лишь порез.

Артём слабо улыбнулся.

— Ты умеешь успокоить.

— Это у меня профессиональное, — усмехнулась я. — Двенадцать лет успокаиваю пассажиров, которым кажется, что трамвай сейчас сойдёт с рельсов.

Больница оказалась типовой многоэтажкой из серого кирпича, обнесённой кованым забором. В приёмном покое пахло хлоркой, лекарствами и тревогой — тем особенным запахом, который, кажется, одинаков во всех больницах мира. На жёстких скамейках сидели люди: кто-то с замотанной головой, кто-то с перевязанной рукой, кто-то просто ждал, уставившись в одну точку.

Я подошла к окошку регистратуры. За стеклом сидела женщина в белом халате, с усталым лицом и причёской, которая видала лучшие времена.

— Здравствуйте, — сказала я. — К вам недавно привезли мужчину. Порез ладони, потеря крови. Стас… — я запнулась, сообразив, что не знаю фамилии Стаса. — Молодой человек, двадцать пять лет.

— Фамилия? — не поднимая глаз, спросила регистраторша.

— Я… — я обернулась к Артёму. Тот шагнул вперёд.

— Волков, — сказал он тихо. — Станислав Волков. Его на скорой привезли с Липецкой.

Регистраторша пощёлкала мышкой, вгляделась в монитор.

— Волков… да, есть. Поступил, его сейчас в хирургию готовят. Сядьте, подождите. Врач выйдет, скажет.

— А можно узнать, как он?

— Ждите врача. Не мешайте.

И отвернулась к своему монитору.

Мы с Артёмом нашли свободную скамейку в углу, подальше от всех. Сели. В приёмном покое было душно и жарко, от батарей шло такое тепло, что хотелось снять куртку. Я расстегнулась, огляделась. Люди входили и выходили, врачи сновали туда-сюда с серьёзными лицами, где-то в глубине коридора плакал ребёнок.

Артём сидел, сцепив руки в замок, и беззвучно шевелил губами. То ли молился, то ли просто разговаривал сам с собой. Я не стала спрашивать.

Время тянулось медленно, как смола. Минут через сорок из-за двери с табличкой «Хирургическое отделение» вышел врач — тот самый фельдшер, что приезжал к нам, только теперь в зелёной шапочке и халате. Он оглядел зал и направился прямо к нам.

— Вы с Липецкой? К Волкову?

— Да! — Артём вскочил. — Как он?

— Нормально. Операция прошла успешно. Сухожилие сшили, рану обработали. Сейчас он в палате, отходит от наркоза. Состояние стабильное.

— Спасибо, доктор, — выдохнул Артём, и на его лице впервые за весь вечер появилось что-то похожее на облегчение.

— Пусть полежит пару дней под наблюдением, — продолжал врач. — Потом выпишем, если всё будет хорошо. Кисть беречь, разрабатывать. Месяца через полтора-два восстановится полностью.

— А… — Артём замялся, — а можно его увидеть?

— Сейчас нет. Он после наркоза, ему нужен покой. Приходите завтра, в часы посещений. С двух до четырёх.

— Спасибо, — повторил Артём.

Врач кивнул и ушёл, а мы ещё какое-то время стояли посреди приёмного покоя, будто не зная, что делать дальше.

— Поехали домой, — сказала я, беря сына за локоть. — Завтра приедем. Ему сейчас покой нужен.

Артём кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на дверь хирургического отделения, будто надеялся, что оттуда вот-вот выйдет Стас — живой, здоровый, и скажет что-нибудь вроде «Тёмик, не дрейфь».

— Поехали, Тём, — повторила я мягче. — Завтра. Обещаю.

Он наконец посмотрел на меня, и я увидела, что глаза у него снова на мокром месте.

— Мам, — сказал он, — я его люблю. Правда. По-настоящему.

Я сглотнула комок в горле.

— Я поняла, сынок. Поехали домой.

Обратная дорога была тихой. Снегопад усилился, и я вела машину осторожно, вглядываясь в белую пелену за стеклом. Дворники мотались туда-сюда, счищая с лобового стекла мокрый снег, а я думала о том, как быстро рушится привычный мир. Ещё утром я была просто Викторией Непоседой, водителем трамвая, матерью взрослого сына. А теперь… теперь я была матерью, которая только что узнала, что её сын — гей. И что его парень — тот самый Стас, которого я столько месяцев не выносила. И что этот самый Стас чуть не истёк кровью у меня на кухне.

И, как ни странно, мысль эта уже не пугала. Скорее — удивляла. И немного… смущала.

Дома нас встретили котята. Кубик выскочил в прихожую, громко требуя объяснений, куда это мы пропали без него на целую вечность. Ая вышла следом, грациозно потягиваясь, и посмотрела на нас с таким выражением, будто хотела сказать: «Ну наконец-то. Я уже начала волноваться, что придётся ужинать в одиночестве».

Я накормила зверей, заварила чай, села на диван. Артём ушёл в свою комнату, сказав, что хочет побыть один. Я не возражала. Ему действительно нужно было побыть одному — переварить всё, что случилось за этот безумный день.

А я сидела на диване, пила чай, смотрела в тёмное окно и думала.

Думала о Стасе. О том, каким я его видела все эти полгода — холодным, колючим, отстранённым. И о том, каким он был сегодня — бледным, беспомощным, и в то же время таким… человечным. «Не дрейфь, Тёмик». И этот взгляд, полный нежности, который он не смог спрятать даже уходя, на пороге.

Может, я ошибалась на его счёт? Может, за этой колючей бронёй скрывается что-то, чего я не видела — или не хотела видеть?

Я вздохнула, допила чай и поставила чашку на стол. Кубик тут же запрыгнул ко мне на колени, потоптался и улёгся, громко мурча.

— Ну что, бандит, — пробормотала я, почёсывая его за ухом, — кажется, у нас с тобой теперь новая жизнь. И, подозреваю, она будет той ещё каруселью.

Кот прищурился и замурчал ещё громче. Словно соглашался.

За окном шёл снег — густой, плотный, такой, каким он бывает только в середине декабря, когда зима наконец вступает в свои права. Белые хлопья кружились в свете фонарей и ложились на землю, укрывая собой и грязные лужи, и мокрый асфальт, и мои всклокоченные мысли.

А где-то в палате хирургического отделения лежал Стас Волков, и в его зашитой руке медленно, клетка за клеткой, срасталось сухожилие, которое он повредил о разбитый стакан на моей кухне.

И я вдруг поймала себя на том, что мне почему-то не всё равно, как он там.

Глава 3

Утро вторника началось с того, что я проснулась от собственного будильника, которого, как мне показалось, я не слышала по меньшей мере сто лет. Хотя, если честно, заснула я только под утро — всю ночь ворочалась, прокручивала в голове события вчерашнего дня и всё никак не могла найти им хоть какое-то логичное объяснение.

За окном было всё так же серо и мокро, будто природа решила, что декабрь — это такое специальное время, когда можно не стараться. Снег, выпавший ночью, к утру превратился в мерзкую кашу, по которой с чавканьем ползли машины, обдавая прохожих грязными брызгами. Я лежала под одеялом, смотрела в потолок и пыталась заставить себя встать.

Не хотелось. Совсем не хотелось. Хотелось накрыться с головой и притвориться, что вчерашнего дня не было. Что не было крови на линолеуме, не было скорой, не было этого признания в кухне, от которого у меня до сих пор всё внутри переворачивалось.

Но так уж устроена жизнь: она не спрашивает, хочешь ты вставать или нет. Она просто наступает на тебя, как трамвай на рельсы, и единственное, что тебе остаётся, — идти вперёд.

Кубик, разумеется, был уже тут как тут. Он сидел у меня на подушке, наклонив голову, и смотрел на меня с таким выражением, будто хотел сказать: «Ну? И долго ты собираешься валяться? Тут, между прочим, коты не кормлены, лоток не убран, а ещё у нас, по моим сведениям, намечается поездка в больницу, и я хочу быть в курсе».

— Встаю, — буркнула я, сталкивая кота с подушки. — Куда ты денешься от меня.

Кот обиженно спрыгнул, но обида его была недолгой — уже через минуту он с энтузиазмом носился по квартире, гоняя невидимую мышь, а Ая, как и положено леди, восседала на подоконнике и наблюдала за этим безобразием с высоты своего кошачьего достоинства.

Я поставила чайник, покормила зверей, выпила кофе. Артём ещё спал. Вчера он лёг поздно, я слышала, как он долго ворочался в своей комнате, и несколько раз порывалась зайти, но так и не решилась. Ему нужно было время. Нам обоим нужно было время.