Пленник империи

Глава 5

Плащ соскользнул с ее плеч и лег на половицы. Лада перешагнула через него так. Рубашка на ней была из тончайшего полотна, почти прозрачного в свете лампы, стоявшей у ее босых ног, и я видел сквозь ткань все: высокую грудь с затвердевшими от ночного холода сосками, плавный изгиб талии, темную тень внизу живота. Она знала, что я вижу. Она для того и поставила лампу на пол, чтобы свет шел снизу и полотно просвечивало насквозь.

- Ты сжег записку, - проговорила она, скользнув взглядом по медному подсвечнику с горсткой пепла. - Умница. Значит, я в тебе не ошиблась.

- Проще было сжечь, чем объяснять, откуда у пленника дорогая бумага с тисненым краем, - отозвался я, не поднимаясь с кровати.

Лада улыбнулась. У нее была красивая улыбка - ровная, отточенная годами при дворе, из тех, что раздают послам и боярыням, и за ней решительно ничего нельзя было прочесть.

- Сестра за дверью, - она кивнула в сторону входа, понизив голос. - Сидит на лавке и злится. Так что говорить будем тихо, северянин, и недолго. Мне есть что тебе предложить, а тебе, полагаю, есть что дать мне.

Она подошла к кровати и опустилась на край, совсем близко, так что ее бедро прижалось к моему колену сквозь покрывало. От нее тянуло ночным садом - какими-то белыми цветами, названия которых я не знал, и горьковатым дымком, будто она по дороге прошла мимо чьей-то жаровни.

- Я хочу ребенка, - произнесла Лада буднично, как произносят цену на рынке. - И хочу его до того, как понесет государыня.

Я молчал, пытаясь понять, где тут подвох.

- Ты книжник? - вдруг спросила она с легкой усмешкой. - Нет, не отвечай, я сама вижу. Ты смотришь на меня так, будто листаешь летопись и ищешь, на какой странице меня зарежут. Хорошо. Тогда объясню как умному. Если Елизария родит от тебя дочь, у Империи будет наследница с твоей кровью. Если родит сына - чудо, колокола, и сына этого у нее вырвет Дума, чтобы растить в Тереме как производителя, потому что закон о мужском праве не щадит даже императорских детей. Так или иначе, дети от тебя станут самой дорогой вещью в Империи. И у той, которая родит первой, будет в руках то, чего нет ни у одной боярыни. Ни у одной.

- И счастливицей, конечно, окажешься ты.

- Травница посчитала мои дни, - кивнула она спокойно. - Сегодня лучшая ночь на весь месяц. Завтра будет поздно.

- А взамен? - Я приподнялся на локте, глядя на нее в упор. - Ты сама обещала, что тебе есть что предложить.

Лада наклонила голову, и прядь темных волос, выбившаяся из косы, скользнула ей на грудь, прямо по соску, и я поймал себя на том, что слежу за этой прядью, и рассердился на себя.

- Ты хочешь бежать, - проговорила она тихо. - Я видела твое лицо, когда государыня раздавала тебя Думе. Ты побелел так, словно тебе зачитали смертный приговор. И ты уже начал искать щели. Караулы считаешь, в окно смотришь по полдня, с моей сестрой через дверь шепчешься. Думаешь, ты один такой умный, северянин? Я при дворе с тех пор, как научилась делать реверанс. Я вижу, когда человек примеряется к воротам.

Меня обдало жаром, потом холодом. Она все видела. Весь мой день у окна, всю мою наивную бухгалтерию караульных смен.

- Допустим, - выдавил я. - И что дальше?

- Будет так, как я скажу. - Лада провела пальцем по моему колену, по бедру, неторопливо, ногтем, будто чертила на покрывале карту. - Сначала ты даешь мне то, что мне нужно. Потом мы поговорим о том, что нужно тебе. У меня есть подорожные грамоты, которые подписываю я, есть ключница, которая мне должна, есть ходы в стенах, про которые моя сестра не знает. Но все это - потом. Сегодня мне нужно твое семя, а твой побег подождет.

- А если я откажусь?

- Тогда утром я пойду к государыне и расскажу ей, что пленник замышляет побег и склоняет к измене сотницу гвардии. - Она улыбнулась. - Влада отправится на дальнюю заставу, а ты - в Терем, под замок, с ошейником. Государыня тебя, может, и пожалеет. Мою сестру - вряд ли.

Я смотрел на нее и понимал: она рассчитала все заранее, до последнего слова. И еще я понимал, что другого пути у меня нет. Мне нужна была эта женщина. Ее грамоты, ее ходы. Если ради них требовалось лечь с ней - я сделаю это. Мысль была мерзкой.

- Ладно, - проговорил я глухо. - Твоя взяла.

- Условие у меня есть, - Лада подняла палец. - Твой дар оставь при себе. Я видела, что ты сделал с государыней. Как она ползала под тобой, как плакала. Мне нужен ребенок. Это оставь государыне. Ты будешь делать то, что я скажу, и так, как я скажу. Запомни это.

Она подняла руки, и из кончиков ее пальцев потекли нити.

Я уже слышал про Атрибуты - Влада обмолвилась о них у своего очага, - но видел впервые. Нити были серебристыми, тонкими, как паутина, и светились изнутри неярким лунным светом. Они выползали из-под ее ногтей, свивались между пальцами, покачивались, будто живые, и тянулись ко мне. Лада повела ладонью - и нити обвили мои запястья, одно, потом другое, туго, до легкой боли, и потянули в стороны, к резным столбикам кровати. Я дернулся. Нити держали крепче веревки, которой меня связывали конвойные на тракте.

- Моя бабка звала это Пряжей, - прошептала Лада, наклоняясь ко мне так близко, что ее дыхание коснулось моих губ. - Ею связывают клятвы в Думе. А еще ею связывали мужчин, когда их было много и они не хотели слушаться. Не бойся. Это ненадолго.

Она выпрямилась, стянула с себя сорочку через голову и бросила ее на плащ, к лампе.

Потом взяла со стола огарок свечи, зажгла его от лампы и поставила на изголовье, на резную перекладину. Воск тут же потек по дереву. Лада обмакнула палец в горячий воск и провела им по моей груди - от ключицы к ключице, потом вниз, к животу, - воск обжег кожу и застыл коркой. Она зашептала что-то, едва шевеля губами - я разбирал только слово «род». Обряд.

Она оседлала меня грубо, по-хозяйски. Вцепилась ногтями мне в грудь, прямо поверх застывшего воска, и опустилась на меня резко, до конца, одним рывком, и зашипела сквозь зубы - от боли или от торжества, я так и не понял. Внутри она была горячей и тесной, и двигалась жестко, размеренно. Каждое движение било меня в самое нутро. Нити на моих запястьях натянулись, врезались в кожу. Я не мог коснуться ее, не мог ни ускорить, ни замедлить, я был распят под ней, а она смотрела на меня сверху и в ее глазах виднелся расчет пополам с упрямством.

Дар ворочался во мне, как пес на цепи. Я держал его. Держал честно, потому что мне нужна была ее помощь. Но под ребрами, начало твориться что-то странное. Нить к Владе, тонкая и теплая, вдруг раскалилась - сестра за дверью не спала, сестра чувствовала, может быть, слышала ритмичный скрип кровати, и ее злость, ее боль, ее ревность текли по нити прямо мне в живот и плескались там, как кипяток в котле. А рядом с ней завязывался новый узел - к женщине, которая сейчас сидела на мне верхом. Колючий, как рыболовный крючок.

Я не удержал. Дар выплеснулся из меня толчком, от одного неловкого ее движения, - и Лада замерла посреди рывка, будто ее ударили под дых. Глаза распахнулись. Рот приоткрылся. Нити на моих запястьях дрогнули, ослабли, пошли рябью, и я рванул руки - раз, и еще. Серебро рассыпалось у меня на коже холодными искрами и погасло. Руки были свободны.

Я схватил ее за бедра и перевернул, опрокинул на спину, прижал к ложу всем весом. Она забилась подо мной, пытаясь вывернуться, ее пальцы снова заискрили серебром, но нити путались и таяли, едва родившись, и тогда она вцепилась мне в волосы и рванула. Я поймал оба ее запястья одной рукой и прижал над ее головой к подушке, как минуту назад она прижимала мои. Ее глаза горели бешенством. Я толкнулся в нее глубоко и сильно, и на этот раз не держал дар совсем.

Ее лицо изменилось. Бешенство смыло, как краску водой. Она закусила губу. Потом поднесла впилась зубами в собственное предплечье, чтобы не закричать, потому что за дверью была сестра, и стража, и весь спящий дворец. Ее бедра мелко затряслись. Дрожь поднималась по ней снизу вверх, от пальцев ног, судорожно поджатых, к коленям, к животу, где мышцы ходили волнами под влажной кожей, к груди, к плечам, и все это время она не издала ни звука, только дышала сквозь стиснутые зубы и смотрела на меня распахнутыми глазами, и в глазах этих стояли слезы. Свеча на изголовье накренилась, воск плеснул мне на плечо, обжег - я даже не вздрогнул. Бесконечная дрожь все шла и шла по ее телу, не отпуская. Внутри она сжимала меня неровно, будто ее тело само не знало, отпустить или удержать, и когда я излился в нее, она наконец выпустила собственную руку изо рта, и на коже остался багровый полукруг от зубов.

Лада лежала неподвижно, глядя куда-то вверх, в темноту полога. Грудь ее вздымалась часто и неровно. Я скатился на бок, и меня тут же прошибло холодным потом. Кровь из носа на этот раз не пошла, зато пальцы опять немели, и под ребрами натянулся новый канат. Колючий, цепкий, с зазубринами.

- Я же просила, - прошептала она. - Я же велела тебе оставить дар при себе.

- Твои нити сами меня отпустили, - ответил я, глядя на ее профиль, на прилипшие к виску пряди. - Он выплеснулся сам, от твоей злости и от злости твоей сестры за дверью. У меня внутри теперь столько чужих чувств, что я не всегда понимаю, где мои.

Лада повернула голову.

- Никто и никогда не рвал мою Пряжу, - проговорила она. - Ни одна боярыня в Думе. Ни одна из мятежных княгинь, которых я вязала клятвой. Даже мать. А ты…

Договорить она не успела. За дверью лязгнуло железо, заскрежетал ключ в замке, и дверь распахнулась так резко, что ударилась о стену и отскочила обратно. На пороге стояла Влада. Она была в одной рубахе и в штанах, босиком, с распущенным поясом, будто вскочила с лавки на ходу. В правой руке у нее был нож. А на левой ладони, раскрытой, поднятой перед собой, плясал огонь - настоящий, живой, рыжий, как костер на лесной опушке, и в его свете лицо у нее было страшным.

Она увидела все сразу. Смятое покрывало. Свечу на изголовье, оплывшую до основания. Ночную сорочку сестры на полу, поверх плаща. Меня, голого, с восковыми потеками на груди. И Ладу, которая лежала рядом со мной и даже не подумала прикрыться.

- Мне показалось, я слышу мышь в стенах, - выговорила Влада. Голос у нее был ровным, страшно ровным. - Большую мышь. Которая бегает по государыниным ходам и таскает государынины вещи.

- Закрой дверь, дура, - Лада приподнялась на локте, и в ее голосе прорезалась старшая сестра, та, что привыкла командовать младшей с колыбели. - Хочешь, чтобы сюда сбежался весь караул?

Влада пинком захлопнула дверь за спиной. Огонь на ее ладони вспыхнул ярче, лизнул запястье.

- Ты предала государыню, - проговорила она, и нож в ее руке дрогнул. - Она при нас обеих объявила, что он ее. Каждая ночь ее. А ты, стоило ей уснуть, пролезла к нему, как воровка через окно.

- Сестра моя, - Лада засмеялась тихо, коротко и спустила ноги с кровати, нагая, не стыдясь, - а кто первым уложил его на свою лавку? В тот же день, как приняла под охрану? Еще до того, как государыня его увидела?

Влада побелела.

- Откуда ты…

- Я знаю все, что происходит в этом городе, - отрезала Лада. - Это мое ремесло. Твоя соседка по терему, та, рябая, что торгует пряжей на Кожевенной улице, продает мне новости за полушку. Ты думала, никто не слышал, как вы стонали до полуночи? Ты думала, я не догадалась, почему ты в тот вечер открыла гонцу дверь растрепанная?

- Это было мое, слышишь? - Голос Влады сорвался на хрип. - Единственное, что за всю жизнь было моим. Государыня и ты тут ни при чем. Его доверили мне. Ты всегда все забирала - матушкины кольца, лучшую горницу, место при дворе, - все, что тебе нравилось. И теперь ты пришла забрать и это.

- Он собственность короны, Влада. Никому из нас он не принадлежит.

- Тогда зачем ты здесь?

- Ты у себя в тереме хотела того же, что и я сегодня. - Лада шагнула к сестре, и на кончиках ее пальцев снова зазмеилось серебро. - Только я честнее. Я пришла за ребенком, и я свое получила. А ты что взяла тогда, кроме глупых вздохов у огня?

Огонь на ладони Влады взревел. Он взметнулся вверх длинным языком, и Лада отшатнулась, но пламя все равно лизнуло край ее волос. По комнате поплыла горькая вонь паленого. Серебряные нити хлестнули в ответ, обвили Владе запястье с ножом, рванули вниз, нож звякнул об пол.

Как я успел, не знаю. Я слетел с кровати и встал так, что Лада осталась у меня за спиной, а Влада - спереди. Огонь с ее ладони опалил мне кожу на ребрах, а нити Лады, лопнув, хлестнули меня по плечу, и обе они замерли, потому что попали в меня.

А внутри у меня все взорвалось. Их ярость хлынула в меня по канатам с обеих сторон разом - раскаленная, как лава, от младшей, и колючая, ледяная, от старшей, - и там, в животе, где жил мой дар, столкнулась, завертелась воронкой, и я почувствовал, что дар больше не мой. Он рвался наружу, и я не мог его остановить. Не мог даже попытаться. Меня затрясло. Я схватился за край стола, чтобы не упасть, и дар выплеснулся из меня во все стороны сразу - в Ладу, во Владу, и я услышал, как они обе охнули в одну и ту же секунду.

Огонь на ладони Влады погас, будто его задули. Серебро на пальцах Лады рассыпалось пылью. Влада стояла передо мной, и ее глаза, только что полные бешенства, расширились, зрачки разлились во всю радужку. Она смотрела на мой рот. Я чувствовал спиной, как Лада прижалась ко мне всем телом, как ее дыхание обжигает мне лопатки. Влада первой впилась в мои губы. Грубо, до крови, будто ставила клеймо.

Это была война. Они тянули меня каждая к себе, как тянут добычу две рыси, и я, ослепший от дара, перестал понимать, где кончаются мои руки и начинаются их. Кровать застонала под нашим весом. Влада толкнула меня на спину и оседлала, сорвав с себя рубаху одним движением. Тело у нее было жестким, поджарым, с тугими мышцами на животе, и горячим, по-настоящему горячим. Она опустилась на меня и замерла на миг с приоткрытым ртом, а потом начала двигаться - яростно, резко.

Лада не уступила. Она опустилась на колени у изголовья, рядом с моим лицом, взяла мою руку, и потянула ее к себе, между своих бедер, где было мокро от недавнего. Прижала мою ладонь, и держала ее там своей рукой, направляя, требуя. Другой рукой она запрокинула мне голову и прижала мой рот к своей груди. Я ловил губами ее сосок, я двигал пальцами в ней, а на мне, двигалась ее сестра.

Дар лился из меня рекой. Я уже не отмерял его, не держал, не прятал - он хлестал в обе стороны, в каждую ровно столько, сколько она могла вместить. Я чувствовал, как во мне вьются канаты, свиваются в узел. Свечи в горнице качнулись все разом, огоньки наклонились к кровати, будто их потянуло сквозняком.

Влада дошла до края первой. Ее ладони, упертые мне в грудь, вдруг раскалились, как печные заслонки, и кожу обожгло. Ее скручивало изнутри, она упала вперед, уперлась ладонями в подушку по обе стороны от моей головы, и я услышал, как шипит и потрескивает полотно наволочки под ее пальцами. Все ее тело сотрясали толчки, короткие, частые, и с каждым толчком она глухо вскрикивала сквозь зубы, а внутри сжимала меня горячо, нестерпимо горячо, до боли. Крохотное рыжее пламя заплясало на краю подушки и тут же погасло.

Лада догнала ее, прямо под моей ладонью. Ее бедра стиснули мою руку, как тисками, она уронила голову мне на плечо, и ее темные волосы упали мне на лицо. Теперь я ничего не видел, только чувствовал, как с ее пальцев, вцепившихся в мое плечо, сыплются серебряные искры, щекочут кожу и гаснут, и как долго, прерывисто, рывками уходит из нее дыхание, будто она раз за разом пытается набрать его полной грудью и не может.

Меня вывело к пику последним. Будто кто-то схватил изнутри за все канаты разом и дернул. Я излился в Владу со стоном, перед глазами поплыли рыжие и серебряные пятна. Мне на мгновение показалось, что я падаю в колодец, у которого нет дна