Тень утраченной любви

Глава 1. Счастье

Лиза с раннего детства поняла, что она — самый счастливый ребёнок на всём белом свете. Говорили ей об этом каждый день.

К маме в гости часто приходили подруги, школьные учительницы. На вид они выглядели строгими и неприступными, но, выпив чашечку чая с тортиком, а потом и по рюмочке коньяка, учительницы начинали весело и громко говорить. Они рассказывали школьные истории и много смеялись.

Лиза любила эти вечера. Она сидела на своём любимом месте — на маленьком стульчике у окна, — и слушала. Взрослые говорили о чём-то непонятном, но от этого становилось ещё интереснее. А на кухне пахло чаем и тортом, и этот запах смешивался с запахом маминых духов — французских, пахнущих свежестью и холодом.

Но больше всего мамины подруги любили любоваться Лизой и её постоянно меняющейся одеждой.

— Какое красивое платье! — ахали они, напоминая девочке куриц с раскрытыми крыльями.

Лиза, улыбаясь, как кукла Ляля, широко и весело, расправляла юбку, как бабочка расправляет свои перламутровые крылья. Юбка летела, лёгкая, невесомая, и Лиза кружилась — медленно, чтобы все успели рассмотреть. В такие минуты она чувствовала себя самой красивой девочкой на свете. Принцессой. И это было приятно — так приятно, что хотелось кружиться ещё и ещё.

Восхищенные подруги начинали донимать маму:

— Ирочка, где ты такое чудесное платье достала?

— У Игоря связи, вы же сами знаете, где он работает, — отвечала мама небрежно, но уголки губ у неё подрагивали от удовольствия. — В Москве, между прочим, купили. У нас таких нет.

Лиза не знала, что такое «связи», но понимала: это что-то важное. Благодаря папиным связям у неё были чешские туфельки, немецкая кукла Ляля с закрывающимися глазами и пенал с изображением Белоснежки и семи гномов. Больше всего Лиза любила пенал. У него был приятный, но незнакомый запах. Моря? Апельсинов? Или далёкой, красивой жизни?

Лиза не знала. Она открывала пенал, закрывала глаза — и представляла страны, где всё такое же красивое, как на картинках в книжках. Где у всех детей такие пеналы. И где никто не штопает чулки.

Когда подруги уходили, мама давала задание домработнице Люсе убрать со стола и брезгливо морщилась:

— Учительницы… Свет они несут в массы. Хоть бы чулки свои заштопали, смотреть больно на эту нищету.

И Лиза, глядя на маму, вдруг подумала, что чужие чулки — это очень важно. А нищета — это очень, очень плохо, нищета — она как болезнь.

Уж у неё-то было много и платьев, и юбок, и чулок. И чувствовала себя Лиза настоящей принцессой. У неё была отдельная комната с розовыми обоями. У неё были книжки с картинками, которые она ещё не умела читать. Зато она любила перелистывать шуршащие глянцевые страницы и разглядывать картинки, на которых были далёкие страны, принцессы и замки. Ей казалось, что где-то там, за этими страницами, живёт настоящее счастье.

Конечно же, Лиза и так была абсолютно счастлива. У неё была мама — самая красивая, с высокой причёской и красивыми руками с блестящим маникюром. От мамы пахло французскими духами и ещё чем-то холодным, как от стекла. Лиза иногда прижималась к её руке, чтобы почувствовать этот запах, но теплее не становилось. И папа — самый сильный и умный.

Папа приходил с работы поздно, но Лиза не обижалась. Он был большой и важный — директор комбината, ему подчинялись сотни людей. Папа ставил тяжёлый портфель у двери, и Лизе казалось, что вместе с ним в дом входит взрослый, серьёзный мир, в котором ей пока нет места. Портфель был тяжёлый, кожаный, с блестящими застёжками. Лиза однажды попробовала его поднять — и не смогла. Он был тяжелее её. Тяжелее всего на свете. И пах — тоже не нашим, не домашним. Как пенал, только сильнее.

Когда папа входил, мама выпрямлялась и начинала говорить громче, словно он был не мужем, а дорогим гостем. Папа целовал маму в щёку, поднимал Лизу на руки и спрашивал:

— Ну, как дела у моей принцессы?

Лиза таяла и хотела рассказать всё-всё: как она провела день, что устроила кукла Ляля, пока Лиза отвернулась на минутку, сколько у Лизы забот с этими непослушными куклами. Ляля вообще очень капризная, она любит, чтобы её кормили с ложечки и гладили по волосам, когда укладывают спать.

Но мама строго смотрела на Лизу таким взглядом, что становилось понятно: не нужно мешать папе и отвлекать его всякими глупостями, папа устал и хочет ужинать. А Лизе пора взять свою тарелочку из сервиза «Мадонна», положить на нее печенье, и убраться в свою комнату.

Лиза брала печенье. Тарелочка была тонкая, с золотым ободком, и печенье на ней лежало красиво, как в магазине. Лиза шла в свою комнату и закрывала дверь. И ела печенье одна. И это тоже было хорошо — потому что тарелочка была красивая, и печенье было вкусное, и вообще всё было хорошо.

Зато по воскресеньям они всегда гуляли в парке всей семьей. В парке пахло прелыми листьями и сахарной ватой. Лиза бежала впереди, оглядывалась на родителей и махала им рукой, будто плыла.

Потом папа катал Лизу на качелях, а мама сидела на скамейке с книгой. Иногда мама поднимала голову и говорила: «Игорь, не раскачивай так сильно, упадёт». И папа весело отвечал: «Не упадёт, я держу!» И Лиза летела вверх, к облакам, громко заливисто хохотала, и думала: вот так выглядит счастье.

Свою семью Лиза считала своим личным королевством, таким же, как кукольное, только со взрослыми мамой и папой, и строго следила, чтобы в королевстве всё было в полном порядке. Родители должны любить друг друга и прежде всего Лизу.

Но Лизины наблюдения свидетельствовали о том, что не всё так гладко. Иногда мама и папа заставляли её задуматься, проявляли странности. Вот папа целует маму в щёку, а глаза у него при этом пустые. Смотрит сквозь неё, словно она — стекло. Вот мама поправляет Лизин бант, но сама смотрит в зеркало, на своё отражение. Лизе хочется, чтобы мама погладила её по голове и сказала, какая она умница. Но мама не смотрит на неё, и Лиза молчит. Она ещё не знает, что о таких вещах не просят, они происходят сами собой.

Вот они сидят за ужином, и тишина такая густая, что хочется закричать или уронить на пол тарелку, лишь бы разбить её.

— Мам, а давай завтра пойдём в парк? — спрашивает Лиза.

— Завтра я занята, — отвечает мама, не отрываясь от тарелки.

— Пап, пойдём с тобой?

— У меня совещание, принцесса. Но Тамара с тобой погуляет, хочешь?

Лиза не хотела гулять с Тамарой. Она хотела пойти в парк с мамой. Но мама была занята. Она всегда была занята и много работала.

Обиженная Лиза шла в свою комнату и говорила куклам:

— Вот вы плохо себя вели сегодня, поэтому я не хочу с вами разговаривать и выслушивать всякие ваши глупости. И вы наказаны — не получите на ужин конфет и не пойдёте завтра гулять в парк. Вот хотела я почитать вам сказку, а теперь уже не хочу.

Обиженные куклы отворачивались в сторону, а Лиза говорила им, грозя пальчиком:

— И не смейте тут обиженных из себя разыгрывать. Вы должны улыбаться и выглядеть красиво. Все любят красивых и послушных. Никто не любит обиженных и глупых.

Однажды вечером Лиза проснулась от громких голосов. Она выбралась из кровати, подошла к двери и приоткрыла её. В гостиной горел свет. Мама стояла у окна, скрестив руки на груди, а папа сидел в кресле, опустив голову.

— Я всё знаю, Игорь, — говорила мама ледяным голосом. — Добрые люди рассказали, что у тебя был роман. И знаю еще, что она работала у тебя. Неужели ты думал, что до меня не дойдут слухи?

Лиза не понимала, о ком речь, но слово «она» прозвучало так, словно мама выплюнула что-то горькое.

— Ирина, это было давно, — тихо ответил папа. — Зачем ты сейчас об этом?

— Затем, что я хочу, чтобы ты не отвлекался на всякие глупости, и тем более не вспоминал о своих прежних мимолетных романах. Ты должен помнить, кому ты обязан всем. И своим положением, и своими связями. Подумай о том, где бы ты был, если бы я вовремя не подставила тебе руку помощи.

Папа ничего не ответил. Он просто сидел и молчал, и Лиза вдруг заметила, какие у него усталые плечи. Она закрыла дверь и забралась обратно в кровать.

«Странные взрослые, — подумала она, засыпая. — У нас же всё хорошо, я самая счастливая девочка в мире, и у нас лучшая во всём мире семья».

На следующий день мама была особенно ласкова. Она купила Лизе новую куклу, погладила по голове и сказала:

— Ты у меня особенная девочка. Не такая, как все. Помни это.

И Лиза запомнила. Она особенная. У неё самые красивые платья, самая лучшая кукла и самая счастливая семья. Ей говорили об этом каждый день. И она верила.

Но иногда ей казалось, что внутри у неё, где-то глубоко под розовыми оборками и кружевами, зреет что-то неспокойное. Что-то, что не дает уснуть вечером. Тогда Лиза звала папу, и он приходил и читал ей сказку. Гладил ее по голове, и Лиза спокойно засыпала с мыслью, что она самая счастливая девочка на свете.

Глава 2. Щенок

До школы оставался ещё целый год, и всё лето Лиза слонялась по двору — пыльному, жаркому, пахнущему разогретой хвоей и мамиными розами. Розы росли вдоль веранды, тяжёлые, бордовые, и пахли так густо, что кружилась голова. Лиза иногда срывала лепесток и растирала его между пальцами, пока кожа не становилась липкой и пахла цветником.

Играть в куклы наскучило. Куклы сидели в ряд на кровати — Ляля, Даша, ещё одна, безымянная, с отклеившейся рукой, — и смотрели на Лизу стеклянными глазами, в которых не было ничего, кроме её собственного отражения. А качели скрипели так тоскливо, будто их кто-то мучил. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Лиза качалась минуту, другую, потом спрыгивала и шла дальше — по двору, по кругу, и ещё раз по кругу, и снова по кругу.

И мама, и папа всё чаще говорили:

— Ты уже большая, Лиза, скоро пойдёшь в школу.

Лиза кивала. Значит, мама и папа считают, что играть в куклы для такой большой девочки стыдно. Наверное, они только и мечтают, чтобы она наконец пошла в школу и начала изучать всякие скучные книжки. А ей хотелось другого — чего, она и сама не знала.

Однажды Лиза нашла в бетонном заборе маленькую щель. Бетон был шершавый, тёплый от солнца, и царапал ладони, когда Лиза нащупывала край. Щель пахла пылью и чем-то затхлым — так пахнет в чулане, где висят старые пальто. Лиза примерилась, втянула живот — и протиснулась, ободрав локоть о выступ.

На той стороне воздух был другой: не сладкий, как в саду, а резкий, с привкусом бензина и горячего асфальта. И тихий. Только где-то вдали лаяли собаки — не зло, а лениво, будто им тоже было скучно.

Лиза осмотрелась. Няня Тамара тихо сидела в гамаке под вишней и читала книжку. Тамара читала любовные романы в мягких обложках — Лиза видела, как она прячет их под подушку гамака, когда думает, что никто не смотрит. У неё были длинные ногти, покрытые лаком цвета спелой вишни, и этими ногтями она брезгливо подцепляла всё, что считала «грязью». Няни вообще любят читать глупые книжки — это Лиза со слов мамы усвоила твёрдо. Значит, и обмануть няньку Тамару не составит труда.

Лиза выскользнула через щель, с трудом пропустившую её наружу, в большой мир, и вышла на улицу. В их посёлке у всех были такие же большие и красивые дома, как у них. Но на улице было тихо и пустынно.

С этого дня Лиза при каждой возможности стала выскальзывать через щель в большой мир. Она уходила всё дальше — за угол, за поворот, туда, где дома становились ниже и невзрачнее, а заборы — кривыми и щербатыми.

Однажды она встретила мальчишек. Шумных, грязных, ругающихся матом. Они сидели на корточках у гаражей и кидали друг в друга камешки. К ней подошёл белобрысый пацан с прутом в руке и присвистнул:

— Откуда такая краля взялась?!

— Я не краля, меня зовут Лиза, — твёрдым голосом, таким, каким папа разговаривает по телефону, сказала Лиза.

Она посмотрела на мальчишек таким взглядом, чтобы им сразу стало понятно: ей не нравится фамильярность в обращении. Чтобы точно поставить пацанов на место, Лиза важно добавила:

— Мой папа — директор!

Мальчишки переглянулись. Один, самый мелкий, даже привстал.

— Директор чего? — спросил белобрысый, но уже без насмешки.

— Комбината, — ответила Лиза. Она не знала точно, что это значит, но звучало весомо.

— Ух ты, — сказал мелкий.

Белобрысого звали Витькой, но все звали его Серым — за светлые волосы, которые на солнце казались седыми. Лиза этого не знала. Она вообще не запоминала имён.

— Приятно познакомиться, — на всякий случай сказала Лиза. — Сейчас мне пора домой, но завтра я снова приду.

— Приходи! — согласились пацаны.

В последующие дни оказалось, что с мальчишками ещё проще, чем с родителями. Они таяли от Лизиной улыбки и готовы были выполнять все её желания. Один приносил ей осколки цветного стекла, другой — перочистку, третий — горсть конфет-подушечек, липких и пахнущих карамелью. Лиза брала всё, кивала и уходила, не запоминая имён.

В неё влюбился мальчик. Конопатый, в смешной панаме и с вечно развязанными шнурками. Его звали Костей, и он всегда подтягивал шнурки, согнувшись пополам, и всякий раз краснел, когда Лиза смотрела. Он не умел говорить красиво, зато умел молчать — так, что это молчание было теплее любых слов.

Костя готов был сделать для неё всё что угодно. И однажды принёс в подарок маленького щенка.

Щенок был лохматый, белый с пятнами, и пах молоком и чем-то ещё, живым. Он тыкался мокрым носом в ладони и смешно дышал, словно внутри у него работал крошечный моторчик. Костя протянул его Лизе — руки у мальчика дрожали, — и сказал:

— Это тебе. Я его у бабушки взял. Он хороший.

Лиза взяла щенка на руки. Он был тёплый — теплее, чем она ожидала. Тяжёлый комок шерсти, пульсирующий где-то глубоко, под ладонью. Щенок лизнул её в подбородок — шершавым, розовым языком — и у Лизы перехватило дыхание. Она вдруг поняла, что улыбается. Не для мамы, не для няньки, не для мальчишек. Просто так.

Щенок смотрел на неё снизу вверх — круглыми карими глазами, в которых не было ни зависти, ни восхищения, ни страха. Только доверие. И это доверие было тяжелее всего, что Лиза держала в руках прежде.

— Спасибо, — сказала она Косте. И это было первое «спасибо» за долгое время, которое она сказала искренне.

Лиза впихнула щенка через щель — он скулил и упирался, — а потом пробралась сама. Взяв щенка на руки, она подошла к Тамаре.

Крошечный моторчик внутри у щенка затарахтел быстрее, наверное, от страха.

Нянька взвизгнула и подпрыгнула в гамаке — тот закачался, и книга шлёпнулась на траву:

— Немедленно убери эту гадость! У меня аллергия на шерсть животных! Где ты его взяла?!

— В саду нашла, — уверенно сказала Лиза.

— В саду! — Тамара всплеснула руками, и лак на её ногтях сверкнул на солнце. — В каком таком саду? Я тут целый день сижу, никаких щенков в саду нет!

— Значит, приблудился, — сказала Лиза, и голос её не дрогнул.

К счастью, мама ещё была на работе, но Тамара заставила Лизу несколько раз помыть руки с мылом. Мыло было земляничное, розовое, и пахло так сильно, что перебивало всё — и запах двора, и запах щенка. Лиза тёрла ладони под краном, и ей казалось, что она смывает не грязь, а что-то тёплое, живое, что ещё минуту назад было у неё в руках. Она хотела остановиться — и не остановилась.

Когда мама пришла с работы, нянька возмущённо начала рассказывать, что к их двору прибился какой-то бездомный щенок, и она боится, что у него блохи или ещё что-нибудь нехорошее.

— Он скулит под дверью, — сказала Тамара, и в голосе её была не жалость, а брезгливость. — Я его в клетку посадила, в ту, что для инструментов. Пусть охранник на пост заберёт.

Щенка посадили в металлическую клетку. Она стояла в углу двора, у сарая, и пахла ржавчиной и машинным маслом. Щенок жалобно поскуливал и смотрел на Лизу своими круглыми карими глазами. Он не понимал, что происходит. Он ещё не знал, что доверять людям — не всегда безопасно.

Лиза просила оставить щенка жить у них дома. Она говорила быстро, захлёбываясь словами, обещала кормить его сама, гулять с ним, убирать за ним. Она говорила, что щенок не будет мешать, что он будет спать у неё в комнате, что он маленький и ничего не испортит.

Мама слушала молча. Потом сказала:

— Лиза, мы не можем держать собаку. У нас нет времени. У папы работа, у меня работа, у тебя школа начнётся. Кто с собачкой будет гулять?

— Я! — крикнула Лиза. — Я буду!

— Ты ещё маленькая, — сказала мама. — Ты не справишься.

И тогда Лиза заплакала. Горько, отчаянно, всем телом. Она плакала не для того, чтобы чего-то добиться от мамы, — впервые в жизни она плакала потому, что ей и правда было жалко щенка. Она плакала о том, что он сидит в холодной клетке, что он не понимает, за что его там держат, что он смотрит на неё и ждёт, что она его спасёт. Она плакала о том, что не может его спасти.

Мама даже не заметила этой разницы.

— Хватит, Лиза, — сказала она. — Прекрати истерику. Иди в свою комнату.

Настоящие, горькие слёзы не помогли. Мама не разрешила оставить щенка дома.

Тамара по просьбе мамы отнесла щенка на пост охраннику. Лиза смотрела в окно — как нянька идёт через двор, как клетка качается в её руке, как щенок заходится лаем, тонким и отчаянным. Потом всё стихло. Лиза закрылась у себя в комнате и долго думала.

Она думала о том, что быть особенной — это ещё не значит, что тебя слышат. Она думала о том, что все её платья, куклы, пеналы — всё это ничего не значит, если ты не можешь спасти того, кто тебе доверился. Она думала о том, что когда вырастет, у неё родится дочка, и Лиза будет любить её, гладить по голове, читать вечером сказки и обязательно купит дочке щенка. И никогда, никогда не отдаст его чужому охраннику.

В этот же вечер, после ужина, у мамы с папой состоялся серьёзный разговор. Лиза лежала в постели и слушала. Голоса доносились из гостиной — мамин, ровный и ледяной, и папин, глухой, будто он говорил в подушку.

— …этого ещё не хватало. Она уже таскает домой бродячих собак. Что дальше?

— Ирина, она ребёнок.

— Она не ребёнок. Она уже понимает куда больше, чем ты думаешь.

Потом хлопнула дверь кабинета. Потом — тишина. Лиза лежала в темноте и слушала эту тишину, и ей казалось, что дом стал больше, а тишина разрослась и поглотила все хорошее и теплое, что было в нем раньше.

Она думала о щенке — где он сейчас, что с ним, помнит ли он её. Она представляла, как утром выходит во двор и видит: щенок сидит у калитки, живой, тёплый, и ждёт её. Лиза бы схватила его на руки, и больше никуда не отпустила.

Она представляла это так ярко, что почти поверила.

— Вот бы родители передумали, а щенок сам прибежал к ним домой. — Это была её последняя мысль перед тем, как провалиться в объятия волшебного сна.

Утром Лиза вышла в гостиную и поняла, что ничего не изменилось. Мама долго молчала, а папа ходил, меряя большую комнату шагами, и смотрел в окно, словно искал кого-то за стеклом.

Помолчав, мама посмотрела на расстроенную Лизу и предложила:

— Лиза, давай купим тебе хомячка на день рождения? Хочешь маленького пушистого хомяка?

Тамара, как будто её кто-то спрашивал, негромко сказала:

— Я слышала, хомяки живут недолго, всего год.

Мама вздохнула:

— Лиза, подумай хорошо. Если твой хомячок умрёт, ты ведь будешь сильно переживать.

— Не буду! — воскликнула Лиза. — Другого купим!

На следующий день в её комнате поселился хомяк.

Его принесли в картонной коробке с дырочками. Он был крошечный — меньше Лизиной ладони, — и пах сухими опилками и чем-то тёплым, звериным. Лиза посадила его в клетку, насыпала корм, налила воды. Она назвала его Пушком — за белый мех с серой полоской вдоль спины.

Хомяк смешно бегал по колесу — колесо скрипело, и это было почти как скрип качелей, только веселее. Он кушал корм из мисочки, набивая щёки, и его глаза-бусинки блестели. Правда, Тамара вздыхала, убирая клетку. Наверное, ей не нравился хомячок.

— Я буду тебя любить, — сказала Лиза ему шёпотом, чтобы никто не слышал. — Я буду тебя кормить каждый день. Я тебя не забуду. Никогда.

Она верила в это. Правда верила.

Она прижималась носом к прутьям клетки и смотрела, как хомячок набивает щёки. Он был смешной и тёплый. Лиза была счастлива.

Через неделю Тамара, вздыхая, насыпала корм в пустую мисочку. Лиза в это время сидела в гостиной и листала журнал с картинками. Она не помнила, что у неё есть хомяк.

Она больше не подходила к клетке. Она вообще забыла, что там кто-то живой.

И только Тамара, вздыхая, меняла опилки и насыпала корм. А в комнате Лизы больше не пахло сухими опилками и сеном — тем самым, которое когда-то казалось ей счастьем.

Глава 3. Парк

В воскресенье они всей семьёй отправились в парк.

Это был их ритуал: папа надевал светлую рубашку, мама — шляпу с широкими полями, а Лиза — самое нарядное платье. Они шли по центральной аллее, и Лиза держала родителей за руки — маму справа, папу слева. Встречные прохожие улыбались, глядя на них, и Лиза чувствовала себя главным украшением этой прекрасной семьи.

В парке пахло прелыми листьями и сахарной ватой. Где-то в глубине аллеи играл оркестр — негромко, вальсами, и музыка плыла между деревьями, как ещё один запах. Лиза бежала впереди, оглядывалась на родителей и махала им рукой, будто плыла.

— Какая чудесная девочка! — шепнула какая-то старушка, и Лиза ещё больше выпрямила спину.

У папы сегодня было хорошее настроение. Он купил Лизе мороженое — эскимо в серебристой фольге, которое приятно холодило ладонь, и сахарную вату, похожую на розовое облако. Мама, правда, поморщилась:

— Игорь, она перепачкается. Это же сплошной сахар, разве можно детям такое есть?

— Ничего, — улыбнулся папа. — Один раз можно.

И Лиза ела мороженое, чувствуя, как капли падают на подбородок, а сахарная вата тает на языке, оставляя после себя только приторную сладость и липкие пальцы. Конечно же, она перепачкала новое розовое платье, и мама учительница, когда заметит, посмотрит на неё тем самым взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю.

Но главное — что папа широко улыбается, глядя на Лизу, и глаза у него смеются.

Потом папа катал её на карусели. Лошадки — белые, с золотыми гривами — плыли по кругу, и Лиза представляла себя принцессой на белом коне. Она махала родителям рукой, и они махали в ответ — мама сдержанно, папа весело.

Но когда карусель остановилась и Лиза, счастливая, побежала обратно к скамейке, она вдруг остановилась.

Родители сидели, отвернувшись друг от друга. Папа смотрел куда-то в сторону, поигрывая ключами от машины. Мама поправляла шляпу и смотрела в другую сторону, поджав губы — той самой складкой, которая появлялась, когда она была недовольна.

Они не разговаривали. Они даже не смотрели друг на друга.

И Лиза вдруг подумала, что они похожи на чужих людей, которых случайно посадили на одну скамейку. Она подошла ближе, и мама тут же повернулась к ней, улыбнувшись:

— Накаталась, принцесса? Ну, пойдём домой.

Она даже ничего не сказала про пятна на платье.

И папа тоже встал, и взял Лизу за руку, и всё снова стало как обычно. Они шли обратно — мама справа, папа слева, Лиза посередине. Счастливая семья.

Но где-то глубоко внутри, под розовыми оборками и кружевами, уже поселилось что-то новое. Что-то, похожее на холодок. Лиза впервые подумала, что мама и папа, возможно, не любят друг друга. И эта мысль была такой странной и страшной, что она запретила себе о ней думать.

Но мысль уже поселилась в ней. И не собиралась уходить. Лизе очень хотелось поговорить об этом хоть с кем-нибудь. Но с кем? С мальчишками? С ними она не виделась с того самого дня, когда конопатый принёс ей щенка. Да они и разговаривать-то толком не умеют, только свистят и кидаются песком.

Глупые мальчишки, так же как и все окружающие, замечали только Лизину красоту, оборочки на платье, красиво заплетённые банты.

Банты Лиза и сама любила — родители стали всё чаще говорить о том, что нужно готовиться к школе.

В одно из воскресений перед школой папа не смог пойти с семьёй в парк — у него возникли какие-то неотложные дела. Мама пожаловалась, что у неё болит голова. Лиза расстроилась, но нянька Тамара, стараясь угодить родителям, тут же предложила:

— Давайте, я с Лизой схожу. Мы и вдвоем с удовольствием погуляем по парку.

Лиза красиво нарядилась, покрутилась перед зеркалом, и грустинка в глазах сменилась счастливым блеском. Она взяла коляску с куклой Лялей и, стараясь подражать родителям, приказала няне:

— Давай, Тамара, собирайся быстрее. Что ты копаешься?

Нянька улыбнулась:

— Растёт девочка. Посмотрите, какой командир!