Может быть, этот образ сильной и волевой женщины выстроен сознательно, и тебе в нем удобно?
Нет, не удобно. Но я не притворяюсь, я действительно такая. Терпеть не могу, когда меня гладят против шерсти. Мной бесполезно командовать – я никогда не подчинялась ни приказам, ни указам. Жажда свободы во мне сильнее всего: творец должен быть свободным.
Даже в те времена, когда я работала в поликлинике в стиле соцреализма, я все делала так, как хотела. Разумеется, начальство было мной недовольно и однажды отправило меня в ссылку в какую-то захолустную поликлинику.
«Не стоит прогибаться под изменчивый мир»?
Точно. Это про меня. Я работала в ортопедии (кстати, очень блатное место по тем меркам) и всегда была там чужой. Там необходим такой своеобразный тандем врача и техника: приносит техник плохую работу, и врач, у которого нет характера, соглашается. А то, что потом пациент мучится с неподходящими протезами, никого не волнует. Я никогда не соглашалась и просила переделать протез.
Другое дело, что, может, я не дотягивала до ортопеда с большой буквы. Ну что ж, всем оставаться на местах – я с головой ушла в лечебный процесс. Или делать отлично – или не делать никак.
Это максимализм?
Это профессионализм. Но я и максималист во всем. Или любить до безумия – или не любить никак. Готовить еду, чтоб все гости причмокивали, стонали и умирали от этого вкуса – или не готовить вообще. Я тут начала учить английский и говорю своей преподавательнице: «Я не выйду замуж, пока не выучу язык». А она мне: «Если ты так будешь учить и дальше, ты еще долго не выйдешь замуж».
И что?
Ничего. Продолжаю учить английский…
…Она учит английский, купается в проруби, ныряет с аквалангом, играет в большой теннис, катается на горных лыжах, не курит. И когда кончается «Мартель», она изо всех сил старается не пить самогон… «Ну не хватает мне чего-то, неймется. Чем больше мы соприкасаемся с миром неизвестного, тем больше понимаем, как мало еще познали». Она уезжает в Лондон и скучает по работе: «Моя работа – это моя любовь. И пациенты для меня – больше чем пациенты. Только здесь можно получить всю гамму ощущений». Семь лет назад Марина Яковлевна Бондаренко, одна из лучших врачей-стоматологов железнодорожной поликлиники, сделала первый шаг в неизвестное и организовала частный стоматологический кабинет.
В прошлом году я была в Полтаве на семинаре у Сергея Радлинского, это мой учитель, очень известный стоматолог, про него говорят: «Радлинский славится своими зубами, как Фаберже – яйцами». Так вот, о спросили, что нужно для того, чтобы открыть частный кабинет? «Запастись терпением, пригласить на работу менеджера и вести себе личного психотерапевта», – отдал он. А я сидела и вспоминала, как я в это делала сама: и документы оформляла, и пациентами занималась.
Это было тяжело?
Это было круто. Наверно, если б я вросла в Челябинске, мне было бы легче. Снял бы папа трубку, позвонил – и меня приняли в любом кабинете. Но такого не было. Сначала я витала в облаках: я все могу, мне все подвластно – настолько я была увела з себе. Никакой работы не боялась: точить пятнадцать зубов – я, удалять пятнадцать зубов – я. Как в том фильме: «Огласите весь список»…
Помню, в институте преподаватель подарил мне диск, которым обрабатывают зубы, с напутствием: «В Сан-Ремо за лучшую песню дарят платиновые диски, а я вам дарю алмазный. Южно-Уральская железная дорога будет гордиться, что к ним едет такой доктор, как Бондаренко». Вот с такой бренностью, что знаю все, я и пошла в неизвестное…
Наверно, такая уверенность всегда помогала?
Наверно… Но я тогда впервые поняла, эта-оде стресс. Сейчас вспоминать страшно. Оборудование было простенькое, с арендой – сложности, квартиру обокрали, в аварию попала. А я все равно не останавливалась, потому что знала, чего именно я хочу, если я начинаю что-то делать, я кожей чувствую, как это все должно выглядеть. Я всегда считала унижением для пациента зубные кресла, стоящие в ряд. Ну что ж, видимо, надо было и эту чашу слить. Зато сейчас я в свободном полете.
Мудрые люди говорят: прежде чем красиво парить, надо хорошо помахать крыльями…
Это точно. После института я совсем недолго работала в смотровом канете: три кресла в ряд, по пятнадцать-двадцать человек в день проходит, талончики-то двадцатиминутные были. Так я успевала всю эту очередь через себя пропустить и еще своих знакомых принять. И вот так целый день: откройте рот, закройте рот, полощите, голову поверните, следующий… Однажды вечером после такого рабочего дня открываю дверь в коридор и говорю последнему пациенту: «Плюйте».
Этот «последний пациент» до сих пор вздрагивает при воспоминании о смотровых кабинетах…
Ну а что делать? Родину, родителей и цвет эмали не выбирают.
Опасно разговаривать с вами, Марина Яковлевна, и все-таки рискну спросить: в своем свободном полете ты на какой ступени? Уже паришь или еще машешь крыльями?
(Смеется). Если сам врач начинает считать себя звездой, он кончается как личность. Пациенты слышат мой уверенный голос и не догадываются, что внутри у меня порой клубок сомнений. Я вышла на ту ступень, где чувствую себя вечным учеником. И в этом прелесть.
…Друзья Марины Яковлевны, не выдерживая ее многочасовых рассказов о работе, придумали интересный способ остановки: «Мы знаем, что ты гениальный доктор, только отвали». Скромно соглашаясь, доктор Бондаренко замолкает.
«У гениальных людей есть право на какую-то слабость: я могу быть вспыльчивой, капризной, требовательной, могу до слез довести ассистента».
Марина, а ты можешь себе позволить слабость быть просто женщиной? Вроде бы, начинали мы с тобой разговор о любви…
(Смеется). А что про нее говорить, я уже все сказала. Раньше я считала себя непривлекательной женщиной, комплекс был жуткий, и поэтому я должна была быть умной. Я должна была курлыкать так, чтоб от меня не оторвались. Вот и получается, что накурлыкапа себе все сама…
Помню, давно, лет 10 назад, была авария на перекрестке улиц Воровского и Доватора, я увидела, выскочила из троллейбуса и запаниковала. У врача не должно быть эмоций, а я поддалась общей панике, думала: мединститут рядом, много врачей в толпе. А человека не спасли. Я потом долго мучилась, узнавала, внезапно ли наступила смерть или наша была вина, что не смогли завести ему сердце…
Я уже привыкла за все отвечать сама, мужское начало во мне сильно развито. Да и потом, я просто не верю ни в какого Ганса Христиана Андерсена, который придет и сделает сказку. Один из моих пациентов как-то сказал: «Вы обладаете потрясающим даром – вселять уверенность голосом». Вот так. А я смотрю мультфильмы и плачу. От этой теплоты и доброты, от этого мамонтенка, который ищет маму… Верю я в любовь?
Впервые опубликовано в журнале «Челябинск», 1999, №12
12: Правила игры
…Когда после долгих уговоров мы наконец-то встретились, он спросил меня: «Вы хотите разговаривать про мою жизнь, про мои взгляды и увлечения?» Я кивнула головой. «Мне кажется, что интереса в этом плане я не представляю, – продолжил он, – я типичный средний предприниматель, и разговаривать с вами могу только о работе». Ну что ж, спасибо и за это, подумала я. Мой собеседник – генеральный директор фирмы «Мавт» Александр Леонидович Сафронов.
Александр Леонидович, вашей фирме восемь лет. Насколько я знаю, за эти годы фирма ни разу не меняла своего названия. Но почему оно такое загадочное?
Как-то один мой знакомый сказал: «Я думаю, что первые две буквы в названии – это фамилии известных в городе людей, но я никак не могу понять, кто эти «В» и «Т»?
И кто же?
Никто. Мы выбрали название «Март» и пошли регистрировать фирму. Причем нужно было зарегистрировать быстро, потому что на следующий день мы должны были в банке получить кредит. Оказалось, что в этом банке уже есть такое название. Нам сказали: либо меняйте название, либо идите в другой банк. Я перебрал все способы наиболее быстрого решения этой задачи и приписал снизу к букве «Р» хвостик. Получилось такое неудобоваримое слово.
Во всяком случае, лучше, чем «Март».
Лучше, думаете? Наверно, не так банально.
Обещанный кредит в результате получили?
Получили. Вообще-то наша фирма открылась и начала заниматься разработками программного обеспечения, поскольку все, кто стоял у руля, были бывшими научными сотрудниками. Но все наши разработки тогда, в 1991 году, оказались невостребованными, и мы решили временно заняться торговлей. И это временное дело постепенно нас увлекло.
Говорят: нет ничего более постоянного, чем временное…
Торговля – дело достаточно живое и, что самое главное, – оборачиваемое. В общем, арендовали мы один отдел в торговом центре и занялись розничной продажей продуктов питания. Потом стали заниматься элитными напитками и элитными продуктами питания.
Как вы рискнули настолько радикально поменять поле деятельности? Из научных работников – в коммерсанты?
В то время все занимались всем. И считалось, что пришло новое время, и можно как бы начинать с нуля. Нам хотелось создать свое дело, которое было бы стабильно и надежно, и за которое не было бы стыдно перед своими детьми.
То время, когда вы занимались научной работой, и сегодняшнее – это разные жизни?
Разные. Мне сейчас лучше. Тогда лицемерия было больше. На порядок. Партийные собрания, пустые отчеты. Невозможно было проследить, как твой труд влияет на конечный результат. Будучи кандидатом наук и заведующим лабораторией, я получал четыреста рублей плюс премия, но мог ходить на работу и почти ничего не делать: всегда было ощущение жесткой стабильности и предсказуемости.
Сейчас вы видите результат своей деятельности?
Все разработки, которые мы там осуществляли, все идеи, программы, расчеты – все это в жизнь внедрялось очень медленно. А сейчас какие-то наши приемы или коммерческие схемы внедряются мгновенно. Все проявляется через две-три недели в виде каких-то финансовых результатов.
В торговле короткие деньги?
Конечно. Короткие быстрые деньги. Поэтому мы и пошли в торговлю. Когда началась приватизация, мы, будучи научными работниками, кроме ручки ничего не приватизировали. И нам идти-то больше было некуда. Но с самого начала нашей деятельности мы избрали путь, лежащий исключительно в правовом поле. Наверно, поэтому фирма развивалась постепенно, постоянно приспосабливаясь к изменяющемуся законодательству.