– Что прикажешь делать? – спросил один из советников – ровно так, как в далеком Йеллоувине спрашивал своего господина глава тайной службы.
Виланд Черный остановился, устало рухнул в кресло.
– Сейчас хороший момент забрать его, Герман. Только нужно поспешить. И сделать так, чтобы никого из наших людей не заметили.
Той же ночью в охраняемый храм всех богов в Иоаннесбурге проникли воры. Проскользнули черными ловкими тенями мимо охраны, как невидимые. Подхватили камень в шкатулку, выбрались – и ушли в Зеркало.
Только наутро священники обнаружили, что свершилось святотатство: опустела чаша в изножье статуи Красного Воина.
А королю Седрику о краже сообщили как раз тогда, когда собирался он завтракать с дорогими гостями. Много он думал этой ночью и так и не принял решение. Донесли ему также, что Нории и Энтери вернулись под утро, и заполыхал он гневом, ворвался в покои гостей. Обернулись ему навстречу драконы, нахмурились – вслед за королем стража вошла, окружила их, замерла.
– Что это значит, Седрик? – поинтересовался Нории. – Что случилось?
– Сегодня ночью, – рыкнул красный король, едва сдерживаясь, – пока вы летали, пропал из храма Рубин, который вам так нужен. И я спрашиваю у вас: не вы ли его взяли? Вы были в храме, видели вас!
Почернел Владыка Владык Терии. Но попросил терпеливо:
– Остынь; не ведаешь ты, что говоришь. Прилетели мы к тебе как к другу, за помощью; уж не думал я, что получу оскорбления. Один раз скажу только из уважения к твоему гневу и нашей дружбе: никто из нас не трогал камень. Веришь ли мне?
Седрик повел красными глазами, выдохнул и заревел, срываясь в бешенство:
– Некому больше, никому он не нужен более! Сейчас обыщут ваши покои; если нет его и поклянетесь вы на крови, что не брали, не спрятали куда-то, то извинюсь перед вами.
Закружилась вокруг лютая вьюга, снося мебель и гобелены со стен, – и тут же выставил Нории круглый щит, а Энтери зажег в ладонях две сферы.
– Да в своем ли ты уме? – резко ответил Терии. – Или не видишь, с кем говоришь? Я кто тебе, вассал твой, чтобы ты слову моему не верил, а кровную клятву требовал? Гнев застил тебе разум, Седрик Рудлог. Обыскивай покои. Но знай: если ты это сделаешь, сюда мы больше не вернемся.
Еще больше разъярился король, что его как мальчишку отчитывают. Махнул стражникам, рассыпались те по комнатам. И опустил голову Нории, отвернулся от бывшего друга. Знал он, что перегорит тот, пожалеет, но есть поступки, которые не прощаются.
Ничего не нашла стража в покоях драконов. Ни слова не сказав хозяину, ушли красноволосые гости из дворца, и горе было бы тому, кто посмел бы их задержать. Поднялись дети Синей и Белого в воздух и улетели.
Остыл к вечеру Седрик. Стало совестно ему, что друзей обидел. А повиниться гордость не давала. Да и Рубина не было больше в храмовой чаше.
И пошел он с горя пить, вином заливаться и думать, как дело поправить, – и метался от самых черных подозрений к горькому самопорицанию.
Затаились все во дворце, только великан Лаурас бесстрашно сносил гнев короля, заламывал его, когда крушить все начинал да на слуг руку поднимать. И сыновей своих Седрик не трогал с супругой. Но не имела тихая Ольга достаточно власти над его сердцем, чтобы утешить и утихомирить буйного мужа, поэтому хоронилась в своих покоях да терпеливо сносила, когда приходил он к ней в постель ярость свою плотской любовью приглушить.
В те дни понесла она четвертого ребенка, и так и назвали его потом – Ярин Рудлог.
А на третий день после отлета драконов решил Седрик наведаться к союзнику своему, Виланду Черному. И застал его пьяным и мрачным: встретились два горя, смешались, вспенились, и снова под влиянием темного начали в душе красного короля крепнуть подозрения.
А на четвертый день донесли ему, что в Песках впервые за долгое время пошли дожди.
Недолго думал король Рудлога, прежде чем принять решение. Ярость его не знала границ, и начал собирать он войска, отправляя их на нейтральную территорию между Рудлогом и Песками. В драконью страну же направил он с послом письмо, в котором было всего два предложения: «Верните Рубин в храм до окончания этого месяца. Ежели это не будет исполнено, я приду за ним сам».
Послу не ответили, но после тот рассказывал, как потемнело от гнева лицо Владыки Владык, как налились красным его глаза, когда он прочитал послание. Но выдохнул дракон, успокоил себя. Все же он был старше большинства живущих на Туре. И мудрее был, понимал, что нет ничего хуже войны.
Полетели от него к Седрику послы в последней попытке достучаться до короля, затуманенного гневом от нанесенного оскорбления и предательства друзей. Понесли письма примирительные с предложениями приехать в Пески, самому убедиться, что нет у драконов Рубина.
Но все сильнее становилось влияние Виланда Черного. Мучился он оттого, что упустил камень, способный спасти род и страну и вызволить их божественного повелителя. Так сильна оказалась власть блакорийца, что шептал он уже и на расстоянии, показывал Седрику картины сладкой мести и славных будущих побед. Оставалась у Черного теперь одна надежда – перемолоть в боях всех драконов, чтобы пала Стена, дойти до нынешней столицы Песков и забрать Рубин втайне от Седрика.
Драконьих послов король Рудлога принял оскорбительно, на пороге дворца, не дав им даже войти, не предложив по чести воды, хлеба и отдыха. Выслушал, махнул в раздражении рукой и велел улетать, пока их пушками не поприветствовали.
«Пока нет войны, – прорычал он, – я отпускаю вас. Но не прилетайте боле; только если с Рубином».
Стягивались на границу войска; плыли к берегам Песков, туда, где была полоса, не защищенная Стеной, корабли из Рудлога и Блакории с оружием, лошадьми и солдатами. Из Песков же драконьи Владыки выслали всех рудложских торговцев и чиновников, поставили на дороги посты. Застыли две страны в напряжении – и ровно через месяц Седрик лично возглавил первый удар на ближайший к морю гарнизон драконов. И так зол он был, так распалился от битвы и запаха крови, что не было пленных в том бою – всех вырезали, до единого.
И понеслись перед искоркой-принцессой картины кровавых битв, побед и поражений, и видела она умирающих – и простых солдат, и магов, и драконов, – и слышала их крики, и чувствовала удушающий запах смерти и паленой плоти, когда срывался Седрик в ипостась огненного вепря. И хотела бы закрыть глаза, зажать уши, да не могла, и хотелось кричать и плакать от ужаса, да нечем было.
Долго длилась война на границе, бесславная, немилосердная, ухмыляющаяся то оскалами трупов, припорошенных песком, то ржавеющим под летним солнцем железом, воющая тысячами голосов матерей, жен и детей, стонущая агонией раненых и звенящая сталью. Через много битв получил ранение Седрик – на руках вынес его верный Марк Лаурас из боя, и повезли короля лечить в Рудлог, и оставил он великана за себя, отдав приказ не отступать, вырвать победу из драконьих лап… Но слишком сильны были драконы, и считал король это лишним подтверждением, что Рубин у них; таяли войска Красного и Черного, но и повелителям Песков приходилось несладко.
И снова видела огненная искорка страшный бой Мастера клинков с его учеником… и обагряла парные клинки красная кровь… и рыл одинокий раненый дракон могилу тому, кого воспитал и выучил… и сжималась от горя рядом с ним принцесса – потому что плакал непобедимый боец Четери, и слезы его были горче полыни.
Ушли после памятного боя остатки двух армий из Песков. Принесли раненому королю тяжелые вести, и сто раз проклял Седрик в гневе Лаураса, забыв о том, что за него сложил великий воин голову и уберег его от позорной капитуляции и полного разгрома, а то и от потери страны, решив итог войны честным поединком. Не стал он думать и о том, что сам виноват в проигранной войне.
Но слово было дано, слово было подтверждено Отцом-Огнем – и едва оправившийся от ран Седрик послал в страну драконов послов. С письмом, в котором просил мира и предлагал подписать договор.
Так ломало, так корчило его от поражения, что начались у него приступы эпилепсии и бешенства, и в один из них избил он свою супругу, тишайшую Ольгу, которая закрыла собой старшего сына, вызвавшего чем-то монаршье неудовольствие, – и наследник первый раз пошел на родителя, отбил-таки мать у озверевшего отца. Даром что еще и двадцати не было – первый раз схватился с ним, пока лекари да маги королеву врачевали; и в ужасе бежали придворные из дворца от трескающихся от жара камней: боялись, что два Рудлога разворотят его бурей и огнем – и себя там похоронят, и других.
Чудом не убил Седрик сына – услышал он плач младшего, Ярина, которого нянька пыталась вынести из покоев королевы. Услышал, осознал, что делает, увидел окровавленного старшего сына, стеной вставшего против отца, рявкнул, вцепился себе в волосы, зубами руку до крови прокусил, бешенство останавливая.
На коленях потом вымаливал он у жены прощение. И гордость не позволяла, а только есть что-то превыше гордости – ужас его пробирал от содеянного, когда смотрел Седрик на изуродованное лицо скромной и верной супруги, что столько лет его нрав выносила, слова поперек не сказала, и любила его, и ласкала робко, насколько он позволял, и четырех мальчишек ему родила. Вон старший, названный в честь бывшего друга Норином, какой вымахал: хорошо отцу намял бока, сильно в нем пламя Красного. Оставлял Седрик его в Рудлоге хранить границы от других соседей, пока отец на войне, – и не посрамил его первенец. Заматерел, вырос.
– Спасибо, что остановил, – сказал он сыну потом. Повинился, хоть и стоило это ему немалых сил.
Жена слабенькая стала после побоев: ходила сгорбившись, хромая, вздрагивала от его появления – и грызла Седрика изнутри горькая вина, и корил он себя, и последними словами ругал, и задаривал ее подарками, а она глаз не поднимала, только кивала: «Да, муж мой, да, господин мой».
Не выдержал он однажды, сорвал со стены плеть, нож острый, упал перед ней на колени:
– Избей меня, убей, Олюшка, не могу я так больше; чудовище я, что поднял руку не на врага на поле брани, а на тебя, на женщину, на супругу свою верную. Не делала ты мне зла, а только отплатил я тебе яростью своей.
А королева первый раз на него взгляд подняла и сказала тихо:
– Да что же я, зверь, чтобы бить и убивать?
И зарыдал король от слов этих, зарычал, как волк, согнулся, ноги ее обнял. А только робко коснулась его волос женская рука и тут же отдернута была испуганно.
Золотое сердце было у королевы Ольги. Говорили потом, святостью своей она половину грехов мужа отмолила да потомков отбелила. С этой поры Седрик-Иоанн с супругой разговаривал только тихо, почти шепотом, и называл ее не иначе как «сердечко мое». А если вдруг затмевала его сознание ярость – достаточно было появиться хромающей королеве, чтобы успокаивался он, приходил в себя. Воцарилась во дворце Красных тишина. А вне его готовились две страны к примирению. Решено было, что подпишут договор мирный все аристократические рода со стороны Рудлога и все драконы со стороны Песков – чтобы не было кровной мести, чтобы никогда больше между двумя стенами не было страшных битв.
И хоть тих стал Седрик среди родных, злость его от поражения не уменьшилась. Уверен он был, что ему, не знавшему проигрышей, выиграть войну только Рубин в драконьих руках помешал. И предложил королю тогда Виланд Черный, высохший, потемневший – только глаза одни остались ядовитые, зеленые, – хитрость последнюю.
«Испытаем еще раз драконов. Нашлю я на них проклятье смертельное, если дашь мне силой своей подпитаться, кровью твоей поделишься. Отобьются – тут-то и откроется, что Рубин у них, а свидетелями станут все аристократы и послы иноземные. От нас-то они отбились, а если всем миром на них насядут? Не выдюжат».
Мучился Седрик, просил у отца своего совета, спускался в зал, где лежал первопредок их, Иоанн, да только молчал огненный бог, как не слышал его.
И вот настали дни подписания мирного договора. Прибыл Красный двор в долину в Милокардерах, на нейтральную территорию; разбили лагерь, стали ждать драконов. Вскоре побелело небо от крыльев, раздался шум великий и трубный рев – то враги их летели, старые и малые, мужчины и женщины. Кто сам лететь не мог, того на спинах несли.
Так был важен для драконьего народа этот день, так была тяжела для них война, что никто не хотел пропустить полную капитуляцию Рудлога, по которой Милокардеры переходили им в вечное пользование. А заклятый враг, встав перед лицом Терии Вайлертина, должен был произнести слова о том, что признает свое поражение и клянется больше меч в сторону Песков не поднимать.