– Летят, – прошелестел Черный король. – Твари самодовольные, красуются.
Как белые листья в прекрасном танце, опускались на другой конец долины драконы. И чудилось Седрику в их реве оскорбление, а в медлительности их – насмешка. И шепот в его голове твердил: «Не мир они прилетели заключать, а опозорить тебя, силу свою показать еще раз; и Рубин у них, и победа – неужто спустишь?»
И нарушил Красный король важнейшую заповедь кодекса воинов, данного отцом его, Огнем Изначальным: соблюдать законы войны, что победу, что проигрыш принимать по чести. Положил руку на плечо Виланду и сказал сквозь зубы:
– Моя сила – твоя.
Оскалился Черный, выставил вперед руки, застонал, всасывая в чудовищную воронку хаоса мощь огненную, – и сорвалось с его пальцев смертельное проклятье. Мигом почернело небо в долине, и люди, соратники, стоявшие перед ними, падали замертво, обугливаясь как головешки, и полетела огромная сеть в приземляющихся врагов.
И вдруг вытолкнуло искорку в те сферы, куда человеку путь заказан: узрела она богов, всю суть их стихийную и внимание их, к долине прикованное. Узнала, что ушли Красный и Синяя в человеческие тела, ибо последней каплей, переполнившей чашу весов, было их участие в поединке Четери и Марка Лаураса, – а Белый уж давно доживал жизнь слепым калекой, родившимся без рук и без ног, но почитаемым как святой в далеких Эмиратах, и вот-вот должен был вернуться в небесные чертоги.
Увидела она, как распростерся Желтый, удерживая Туру в равновесии, а Зеленый, не успевая, взрастил вокруг драконов камень, чтобы уберечь их от проклятия, которое убило бы их наверняка, – и тут же сам ушел в десятки перерождений, ибо грубо вмешался в жизнь человеческую. Остался на Туре один Желтый, приняв на себя всю ее тяжесть.
А два короля с изумлением смотрели, как на месте, где кружили драконы, появляется высокая гора, и сеть проклятия стекает по ее склонам, истаивая и развеиваясь.
Закашлялся Виланд Черный, начал харкать кровью, согнулся – и повалился замертво. Надорвался.
А над долиной воцарилась тишина.
И в тишине этой начал трезветь Седрик. Посмотрел на руки свои, на гору, сжал кулаки – и снова себе в предплечье зубами вцепился, до крови прокусил. Заревел от стыда, от осознания, что поступил он подло, что всю жизнь его и потомков его будут называть Рудлоги Подлые, Рудлоги Бесчестные. Шел он к горе, тяжело переставляя ноги, – и разбегались от него люди, и не было рядом верного Марка, чтобы скрутить короля, не дать навредить ни себе, ни другим.
Несколько недель бился Красный у горы: жег ее пламенем, бил молниями, льдом сковывал – но что человек против миллионов тонн камня? Приказал он собрать магов, но и те ничего не смогли сделать.
Вернулся он во дворец поседевшим, глаза от сыновей прячущим. Отдал сыну корону и державу, взял нож и направил его в сердце – да только с криком кинулась на него жена, выбила оружие, запричитала, обхватила дурную гордую голову мужа, заплакала: не оставляй меня, не надо, молю, за тобой пойду, так и знай!
И остался Седрик для нее жить. Живым себя истязать. Явился к нему через десять лет Красный Воин. Наказал его страшно: три дня и три ночи не выходил король из подземного святилища, а когда вышел, глаза его белыми от мук стали.
– Нет тебе прощения, – проревел первопредок на прощание, когда снял Седрика со стены, измученного, истерзанного. – Дал я тебе пойти в эту войну, чтобы Белому и Синей, против меня пошедшим, отомстить. Имеет война всегда две стороны, победу и поражение, и тяжело поражение, но и его нужно принимать честно. Опозорил ты меня. Но пережил наказание с достоинством – проси чего хочешь, сын.
– Ничего не хочу, – просипел король, – только разрушь гору, выпусти драконов.
– Да разве я б разговаривал с тобой, если бы это можно было! – зарычал Красный и снова наотмашь сына ударил, так что упал тот, кровью заливаясь. – Если я эту гору разрушу, в воздаяние придется мне за вмешательство много жизней на Туре проживать – не один там дракон, несколько тысяч! Я тебя на десять лет без присмотра оставил – ты вот что натворил, а как мне на сотни поколений уйти? Опозорил меня, род свой опозорил! Послушал наветы черной твари, слаб оказался мой сын, позволил в мозг свой потомку Черного влезть! Хорошо хоть брат земной не дал убить их на месте, дал нам всем надежду! Хоть не люблю я Белых и Синих, а только без них на Туре совсем жизни не будет.
– Скажи тогда, что делать, – упрямо попросил Седрик.
– Ничего не делать, – произнес странным голосом бог, и глаза его огненные словно смотрели сквозь время, а в словах слышалось… смирение? – Неведомо нам будущее, однако иногда дается возможность увидеть связь времен. Вижу я сейчас, что уже пошло воздаяние. Падет гора через много лет, а за деяние твое по проклятию драконьему будет род твой платить, пока не расплатится. И не снять его, пока цела гора, и не сгладить. Слушай же меня; за тебя и мне отвечать придется. Придется мне, Красному, просить своих братьев и сестру об услуге; не бывало такого, да, видимо, всему время приходит. Прикажут они – уберут люди все упоминания о войне, уберут записи, чтобы не было нам позора до конца веков, скроется память об этом через несколько поколений. И ты убери, чтобы не росли мои дети под гнетом позора; придет нужное время – все раскроется. Но нам за это платить, мне за это братьям моим и сестре обещания давать. Эх, сын, сын…
Замолк вдруг Огненный бог, на искорку, все эти три дня в усыпальнице парящую и тысячу раз умиравшую от жестокости предка своего, прародителя, вдруг посмотрел прямо, руку протянул. Погладил пальцем – словно сил придал – и шепнул ласково:
– Лети. И сделай правильный выбор.
Успела увидеть она, как предок ее, Седрик, записи свои о войне из сундука достает. Что-то сжигает, что-то оставляет. Тяжела его дума: имеет ли он право от потомков скрыть свои поступки, скрыть, за что на них проклятие наложено?
Последний раз ослушался он своего бога. Сложил записи тонкой стопкой и сунул их в тайник в доске своей шахматной, любимой. Хоть сто лет бейся, а не поймешь, что там скрыто. И велел Седрик везде оставить шахматные знаки, чтобы догадались потомки: шахматы в Рудлог из Песков пришли, шахматы с ним, Седриком, связаны; авось не глупее его будут будущие поколения, догадаются. И оставил он памятник на площади перед дворцом, ему, Змееборцу, поставленный слишком ретивыми подданными – как напоминание себе и еще один знак потомкам.
Все это промелькнуло за мгновение – и оказалась Ангелина в горе?. И там, отупевшая от шока и горя, прожила с драконами их заключение и смерти. Слышала она плач детей и металась, пытаясь спасти их, – немая, бессильная. И проклятия на свой род и род Черного слышала, страшные, через века способные дотянуться. Чувствовала волны силы, приходящие к драконам, когда умирал кто-то из Владык, целовала крылья застывшего Нории, видела Чета, глядящего безумными глазами сквозь камень, ощущала тишину и тонкие песни Богини-Воды, умолявшей детей своих дотерпеть, дождаться спасения.
Много она видела. Слишком много. Вряд ли это смог бы вынести кто-то другой. Только Ангелина Рудлог.
И понеслись вспышками смерти ее предков, подтверждая догадки о проклятии. Рудлоги спивались, сходили с ума, погибали в результате несчастных случаев и в битвах, сгорали от своего огня, пытаясь потушить его алкоголем, охотой, войнами, любовниками, – и чем дальше, тем меньше они жили, тем меньше родовых знаний передавали детям. Пролетела перед глазами смерть деда Константина, опять пришлось пережить гибель матери – и Ани, вымотанную, выпитую увиденным до дна, снова выбросило в родовой зал, прямо в туманную реку времени.
Глава 3
Вне времени
Ангелина
Принцесса выпала спиной вниз из зеркала и затихла, сглатывая и пытаясь перевернуться. Раскинутые руки не слушались, и ее очень медленно несло к краю спирального зала, туда, где извергалась в черное ничто дымчатая река.
Туман поднялся вокруг Ангелины стеной, повторяя очертания фигуры, – и над ней появилось золотистое лицо ее близнеца из колодца.
– Ты спросила, было ли на вашей семье проклятье, – прошелестел голос. Он был одновременно бесплотным и трубным как рев, вибрирующим на низких нотах и пробирающим все тело. – Ты получила ответ.
– Я также спросила, как мне его снять, – прошептала Ани. Губы не хотели двигаться, и звуки, которые она издавала, были похожи на хрип.
– На этот вопрос нет ответа, – равнодушно произнес золотистый двойник и спустился еще ниже: жутковатые и пустые глаза оказались прямо перед ее глазами, завораживая и пугая, мерзлые губы касались губ принцессы – как будто холодным электричеством пробивало.
Ани скрипнула зубами и оскалилась от злости. Сжала кулаки и с усилием подтянула их к себе, пытаясь схватить существо-из-Колодца. Но пальцы смыкались на пустоте.
– Есть. Скажи мне как. Я согласилась заплатить. За три вопроса!
– Нет ответа, – как заведенный, повторил двойник. – Нет проклятия. За вас уже заплатили.
– Кто? – прохрипела старшая Рудлог. – Как?
Существо вдруг отпрянуло – и она смогла сесть. Краем глаза увидела, как быстро-быстро истаивает черная паутина на зеркалах ее рода, как очищаются стены из солнечной лозы. А лицо двойника переплавлялось. Длинные волосы, широкие скулы, орлиный нос, чуть насмешливые губы, и глаза – спокойные, мудрые. Нории поднялся во весь рост, повернулся – скользнул ключ по широкой спине – и сказал невидимому собеседнику:
– Пришло время. Нет возможности больше ждать.
Она распахнула глаза – и задохнулась, потому что зал сжался в точку – и снова выкинуло ее огненной искрой во дворце Истаила, в покои Нории.
– Моих сил не хватает больше. Ты и сам чувствуешь, – говорил Владыка Истаила, стоя у окна. Он был страшно исхудавший, и только глаза горели багряным огнем. Рядом с ним расположился мрачный Чет, с глухим стуком раз за разом вгоняющий в резной подоконник острый нож. – Уже две недели сокращается зеленая полоса. Город остался почти без воды, животные умирают, скоро придет черед и людей. Песчаники обезумели. Сколько моего народа умрет, прежде чем в попытке найти воду дойдет до наполняющегося Белого моря? Что-то надломилось в мире, Четерии. Будто пробоина образовалась в первых числах января. Жизнь уходит как в бездонную дыру, и я на пределе. Да и ты тоже, я же вижу. Я либо исполню свое предназначение, либо истеку до капли и умру бесполезной смертью.
– Красная, – прорычал Четери и метнул нож в дерево – далеко улетело лезвие, воткнулось, срезав ветвь с розовыми цветущими цветами. – Ты обещал ее ждать до первого дня весны.
«Обещал!»
Заметалась искорка, закружилась по комнате: и зло ей было, и страшно, и хотелось орать от бессилия. Зашипели магические светильники, начали потрескивать, да только никто не обратил на это внимания.
– Забудь, – ровно произнес Владыка. – Я позвал ее, и попрощался, и получил ответ. Неволить ее я не буду. А еще две недели я не продержусь. Мой народ, мой долг, Четерии.
Он вздохнул, перевел взгляд на клумбу с алыми розами – еще цвели они, помнящие руки красной принцессы. И он помнил.
– Не зря все так случилось. Мать ведь давно дала мне знак, сделав тебя Владыкой. Есть кому держать возрожденные Пески, есть кому править. Не нужно было мне медлить.
Чет, стоя рядом с ним – друг глядел в темнеющий сад, – примерился к шее. Там есть точка. Нажать – и проспит Нории несколько дней. И можно пока слетать в Рудлог, найти упрямейшую на Туре деву с душой воина и похитить ее еще раз. А здесь запереть их в покоях, пока не поговорят.
– Не стоит, Четерии, – не глядя на него, сказал Нории. И улыбнулся. От него веяло смертью. – Я запрещаю тебе мешать мне.