Девушки мечты

Стало ясно: Элла намеренно её подначивала. Вероятно, она рассчитывала вытянуть прямое признание: слухи слухами, но информация из первых уст всегда надежнее. Однако её расчетам не суждено было оправдаться.

Рую же душило унизительное осознание правоты собеседницы и необходимость держать себя в руках.

— Похоже, ты говоришь со знанием дела, — с той же улыбкой парировала она. — Спасибо за откровенность. Но это не моя история.

Спустя несколько минут в зале появились новые посетители. Сначала вошла пожилая чета, за ними проследовала компания молодых людей, по всей видимости, чьи-то сыновья, а замыкал шествие мужчина, бережно поддерживавший под локоть даму значительно старше себя.

— Ну-ну, — мгновенно оживилась Элла и выпрямилась, расправляя плечи. — А вот и семейство Аксис.

Руя не сводила с них внимательного взгляда, слегка сдвинув брови. Если сам глава семьи был ей абсолютно неизвестен, то его спутницу она, кажется, встречала раньше на домашних приемах, которые мать устраивала во времена своей светской жизни в Турции.

Мужчина тоже моментально выделил её из толпы. Он был высок и держался с аристократической выправкой. Его лицо нельзя было назвать классически красивым: оно отличалось резкими, угловатыми чертами и суровым взглядом. Замерев на пороге для оценки ситуации, он впился глазами в Рую и целенаправленно двинулся к ним.

— Господин Чагатай, госпожа Нургюль! — с деланным, но теплым радушием воскликнула Элла. — Как же приятно видеть вас сегодня вечером!

Нургюль ответила столь же искусственной улыбкой, однако Руе это почти не бросилось в глаза. Её мысли были заняты другим: почему этот человек смотрит на неё так пристально? Казалось, его взгляд не просто скользит по ней, а пытается найти нечто определенное.

— Благодарю, Элла, вы очень добры, — произнесла Нургюль. — Не познакомите ли вы нас со своей ассистенткой?

Элла тут же пустилась в пространные восхваления, привычно раздувая значимость каждого собеседника, особенно самой госпожи Нургюль. Пока хозяйка увлеченно рассказывала о том, какое огромное влияние оказала на неё эта женщина, Чагатай неотрывно наблюдал за реакцией Руи. На его губах промелькнула едва заметная усмешка. Это не была открытая приветственная улыбка; она была сложной и многогранной, скрывавшей одновременно и восторг, и тонкую издевку, и главное — смутную угрозу. Эта лощеная, полная скрытого смысла гримаса заставила Рую ощутить себя одновременно объектом восхищения и беззащитной мишенью.

— Я вас знаю… — наконец встрял Чагатай между своей матерью и «умасливанием» Эллы.

Начальница Руи удивлённо вскинула брови:

— В самом деле? Но вы разве встречались?

У Руи перехватило дыхание, а в животе тугим узлом скрутился страх. Чагатай же продолжал загадочно улыбаться.

— Международный кинофестиваль в Эль-Рияде, — выдержав долгую, театральную паузу, произнёс он. — Ваш супруг представлял там свою картину о Саванне.

Эти слова прозвучали как окончательный вердикт. Сомнений не осталось: этот человек проявил к ней интерес не случайно.

— Да, точно… — прошептала Руя, силясь сохранить ровное дыхание. Её лицо побелело, и она инстинктивно сделала шаг назад, чувствуя, как сознание заволакивает туман.

Её вывел из оцепенения резкий возглас Эллы:

— Руя, ты замужем?!

— Была, — опередил её Чагатай и снова впился пронзительным взглядом. — К несчастью, её муж скоропостижно ушёл из жизни.

Элла уставилась на неё с таким неподдельным и глубоким интересом, будто видела впервые. Руя же, собрав волю в кулак, натянула на лицо маску-улыбку, идеально подходящую к моменту. Госпожа Нургюль при этом лишь одобрительно усмехнулась.

— Это долгая история. Как-нибудь в другой раз, — бесстрастно пояснила Руя.

Их разговор прервали подошедшие новые гости. Воспользовавшись моментом, Чагатай предложил администратору клуба лично проводить его и мать до их ложи. Однако перед тем как уйти, он стремительно обернулся. Наклонившись к самому уху Руи так, чтобы его слова предназначались только ей, он произнёс тихим голосом, в котором смешались многозначительный намёк и скрытая угроза:

— Мы все с нетерпением ждём этого рассказа…

Оставшись одна посреди фойе, Руя вновь ощутила знакомое чувство падения, когда земля уходит из-под ног. Перед глазами всё поплыло, а в голове билась лишь одна мысль: «Он всё знает».

Эта мысль пульсировала в висках, вытесняя остальные. Он определённо что-то знает. Но что именно? И откуда? Внезапно её охватил леденящий ужас: а что, если он действует заодно с Саидом?

***

В центральном зале Джин исполнял роль радушного хозяина. Он по-прежнему возглавлял знаменитый стамбульский клуб, чья слава гремела далеко за пределами не только города, но и всей страны. Одетый в идеально скроенный костюм-тройку, он перемещался с ленивой грацией человека, привыкшего к тому, что мир вращается вокруг него. Легкими кивками, парой дежурных фраз и обворожительной улыбкой он заставлял каждого собеседника ощутить свою значимость, после чего тут же устремлял взор дальше, попутно выхватывая из общего гомона обрывки разговоров. В основном это были сплетни.

— Добрый вечер, господин Тельман, — привычно произнес Джин, снова пожимая руку гостю.

Перед ним стоял азербайджанский бизнесмен, владелец судоходной компании в Турции, который неустанно хвастался своим местом в рейтинге Forbes, хотя его реальное финансовое положение было куда скромнее, чем отражала самодовольная ухмылка.

— Джин! — широко осклабился тот, но тут же посерьезнел, наклонился ближе и доверительно прошептал: — До меня дошла информация о Силин. Если потребуется помощь — обращайся. Я всегда готов подставить плечо, — он покровительственно похлопал Джина по плечу, словно старший наставник.

Джин лишь прикрыл глаза в знак признательности, скрывая за вежливой маской целый калейдоскоп эмоций — от глухого отчаяния до кипящей ярости.

— Благодарю вас, господин Тельман, — бесстрастно ответил он. — Мы уже урегулировали этот вопрос.

Произнеся пожелание приятно провести время, Джин направился к лестнице, ведущей наверх.

Тем временем на сцене молодой пианист настраивал публику перед основным выступлением. Его пальцы стремительно порхали над клавишами, создавая тонкую, тревожную мелодию — смелый фьюжн классики и джаза, дерзкий и робкий одновременно. В этой музыке сквозила юность, отчаянное стремление заявить о себе и затаенная боязнь провалиться.

В одной из уединенных лож, откуда открывался великолепный обзор на сцену и зрительный зал, разместились Чагатай с матерью. Элегантная и властная госпожа Нургюль в наряде, чья стоимость тянула на цену скромного загородного дома, сжимала в руке бокал шампанского, но лишь делала вид, что пьет. Её пронзительный, сканирующий взгляд проникал глубже сценического действа, словно она замечала скрытые от других интриги за кулисами. Сам же Чагатай выглядел умиротворенным, однако его глаза выдавали внутреннее напряжение — он напоминал хищника, который лишь имитирует сон.

Джин опустился в кресло рядом с ним, двигаясь с той неповторимой легкостью, которая позволяла ему превращать бесцеремонное вторжение в знак особого расположения. Он коротко кивнул присутствующим и сразу перешел к делу:

— Рад вашему визиту. Теперь мы сможем поговорить начистоту. Как думаете, госпожа Нургюль?

Намеренно обращаясь исключительно к матери, а не к сыну, Джин прекрасно понимал, что это вызовет недовольство обоих собеседников, но формальная вежливость уже потеряла всякий смысл.

— Неплохо, — сухо прокомментировал Чагатай, равнодушно уставившись на сцену. — Однако играет так, будто отчаянно пытается кому-то что-то доказать. Истинный мастер должен выступать так, чтобы ни у кого даже мысли о сомнениях не возникло.

Его мать предпочла оставить реплику без ответа.

Джин бросил на него косой взгляд и позволил себе усмешку. Их диалоги всегда были завуалированы под изысканную светскую любезность, под которой бурлил чистый яд. И эта бесконечная игра настолько опротивела Джину, что ему осточертело изображать дружелюбие по отношению к людям, которых он презирал всем сердцем.

— Федерико еще юн, — возразил он. — Но мне импонирует. В Сицилии он слонялся по барам как потерянный. Полагаю, здесь найдет свое призвание. К тому же, — он слегка наклонился вперед и взяв со столика любимые сигареты Чагатая - закурил. — Парень дерзкий и харизматичный. Я верю в его успех.

С усмешкой, в которой сквозило ледяное презрение, Джин выпустил пар, глядя на женщину.

Нургюль ещё некоторое время не отводила от него прямого, без тени смущения, взгляда. Затем её внимание переключилось на сцену. Она дала сыну слово, что сегодня будет хранить молчание.

Чагатай осушил большой стакан виски, который принесла ему симпатичная официантка. Девушка обратилась к Джину с вопросом, не желает ли он чего-нибудь заказать.

— Нет, Хаяль, благодарю, — он вежливо отказался, качнув головой и подмигнув ей. — Сегодня я принимаю у себя крайне важных персон, — произнёс Джин, и было очевидно, что эти слова предназначались не для ушей официантки. — Никакой выпивки.

Хаяль, та самая девушка, которую он вытащил когда-то из цыганского борделя, мгновенно исчезла. Работала она на совесть, хотя Джин согласился на это изначально с неохотой.

Чагатай же зацепился за него долгим, изучающим взглядом.

— Кого ты дожидаешься, Джин? — не сдержавшись, Нургюль снова обожгла его своей ненавистью.

Джин неторопливо выпустил дым, не отрывая взгляда от мерцающих на сцене огней. Казалось, он намеренно затягивал молчание, позволяя сгуститься атмосфере в ложе до такой степени, что она стала почти физически ощутимой — плотной и тяжелой, как бархатный занавес.

— Я жду того, кто положит конец этому балагану, — наконец изрек он. Голос его прозвучал на удивление ровно, утратив привычную едкость. — Или, если быть точнее, того, кто начнет партию заново.

Чагатай рывком подался вперед, чудом не смахнув бокал со стола. Его напускное хладнокровие рухнуло в одно мгновение, подобно карточному домику от порыва ветра.

— Ты что, насмехаешься? — прошипел он. — Мы собрались для серьезного разговора. Для очень серьезного дела. А ты тут устроил представление? Не зарывайся, Джин! Тебе со мной не тягаться.

Госпожа Нургюль, до этого застывшая подобно каменному изваянию, едва уловимым жестом шевельнула пальцами, словно пытаясь удержать сына от необдуманного шага. Ее холодный, оценивающий взгляд вновь впился в Джина.

— Чагатай, — мягко, но с непреклонной твердостью сказала она, даже не повернув головы к сыну. — Остановись.

Джин слегка наклонил голову, отдавая должное ее проницательности. В его глазах на долю секунды промелькнуло что-то еще — отблеск изнеможения, который он так тщательно скрывал за циничной маской.

— В чем-то ты прав, — согласился он. — Но и заблуждаешься тоже. Видишь ли, мы с тобой теперь, как ни крути, — в одной лодке. А ты все норовишь ее раскачать, друг мой. Не делай этого.

Джин потушил сигарету и неторопливо встал с дивана, будто проверяя устойчивость пола. Он перевел взгляд на хрустальный бокал в руке госпожи Нургюль, любуясь переливами шампанского в лучах света. Затем его холодный, темный взор остановился на лице Чагатая.

— Я заметил, что помощница Эллы, Руя, произвела на вас впечатление, — обронил он небрежно, хотя каждое слово было отточено до остроты бритвы.

Чагатай вздрогнул, словно его внезапно осенило. Костяшки пальцев, сжимавших стакан с виски, побелели от напряжения.

— Руя? — переспросил он, и в его тоне смешались растерянность и хищный интерес. — Не уверен, что она заслуживает нашего внимания.

Джин изобразил удовлетворение от услышанного и кивнул, краем глаза заметив, как Нургюль слегка наклонила голову, подобно птице, заметившей жертву.

— У этой особы... — он сделал многозначительную паузу, словно подбирая слова, — есть определенные сложности.

Чагатай подобрался, его глаза превратились в узкие щелки.

— Сложности? И какого рода?

На губах Джина появилась улыбка. В ней не было ни капли тепла, лишь ледяной прагматизм.

— Но не стоит беспокоиться, найдутся те, кто способен их уладить, — произнес он. В его голосе не звучало угрозы — лишь сухая констатация.

В комнате повисло тяжелое молчание. Чагатай все понял. Джин не просто поделился сведениями о Руе. Он очертил границы дозволенного. Он едва не сорвался на ответную реплику, но вовремя прикусил язык. Он не мог произнести это вслух: «Ты подсунул мне эту информацию для шантажа, а теперь угрожаешь мне последствиями».

Нургюль, до сих пор хранившая молчание, внезапно поднялась и приблизилась к Джину.

— Знаешь, я в глубине души это предчувствовала. И даже была готова включиться в игру, — ее тихий голос звенел металлом. — Но заруби себе на носу: это опасная затея. Крайне опасная. Если не выйдет по-твоему, все пойдет по-моему.

Джин медленно обернулся к ней. В его глазах не было и тени страха — лишь глубокая усталость и нечто похожее на жалость.

— Что ж, тогда ваш ход, — ответил он.

***

Слова Чагатая Аксиса всё ещё отдавались болезненным звоном в сознании, когда Руя вошла в гудящий толпой зал. Его едкие полунамёки вонзались в душу острыми осколками, обнажая то, что она так тщательно прятала глубоко внутри. Теперь её единственным желанием было отыскать Метина. Он не просто должен был — он обязан был узнать о назревающей прямо перед ним беде. О проблеме, которая по своим масштабам ничуть не уступала уже имеющимся. Теперь Руя понимала кому противостоит Метин и осознавала, к каким последствиям это может привести.

Она почти бежала по коридору второго этажа, отчаянно цепляясь взглядом за привычные ориентиры: тусклый свет настенных светильников, знакомые узоры на обоях, предательский скрип паркета у поворота. Эти детали казались ей единственной опорой, удерживающей от того, чтобы закричать во весь голос. В голове царил хаос: «Где его искать? Почему именно сейчас тайное стало явным? Что известно этому Чагатаю?» И самый страшный вопрос: «Как теперь быть?» Если Саид с такой лёгкостью вычислил дом на острове, значит, он снова действовал своими излюбленными методами — подло и безжалостно.

У самого порога кабинета Метина дорогу ей преградила Элла.

— Куда ты так спешишь? — голос начальницы прозвучал без враждебности, но и без тепла; в нём слышалась лишь тревога.

— Мне нужен Джин. Он там?

Элла немного наклонила голову, словно оценивая ситуацию, после чего молча кивнула на закрытую дверь:

— Тише. Там важные гости. Не мешай им. Лучше иди проверь готовность шоу. И сама приведи себя в порядок. Сегодня всё должно пройти безупречно.

Руя едва сдерживала желание возразить так громко, чтобы услышали все вокруг. Однако она лишь сухо кивнула. Она понимала сложность момента, хотя сохранять спокойствие стоило ей огромных усилий. Поэтому просто отступила за угол и затаилась в тени, ожидая, пока шаги Эллы стихнут вдали.

Вернувшись, Руя бесшумно прижалась к двери, стараясь не дышать, чтобы уловить обрывки беседы из кабинета. Она без труда различила голоса Метина и Искандера. К ним примыкал ещё один мужской тембр — до боли знакомый, но такой далёкий. Похоже, это был голос господина Омера. Кроме того, доносились фразы на арабском языке, которые кто-то синхронно переводил. От этой какофонии звуков у неё тревожно сжалось сердце: а что, если Саид уже совсем рядом?

Очередной приступ паники заставил её отпрянуть от двери, так как в коридоре послышались приближающиеся шаги. Руя поспешно скрылась за углом, откуда стала наблюдать за процессией. Первым кабинет покинул Искандер, за ним следовал мужчина в тёмно-зелёной кандуре и гутре (традиционная одежда мужчины-эмиратца). Их сопровождали двое крепких мужчин в чёрном — очевидно, телохранители. Замыкал шествие человек в броском ярко-синем атласном костюме.

Она прищурилась, пытаясь вспомнить. Руя определённо видела этого мужчину в синем раньше, но обстоятельства ускользали из памяти. Кажется, это было на одном из приёмов покойного Бахира.

В этот момент Искандер повернулся к гостям. На его лице расцвела ослепительная улыбка, и он широким жестом указал в сторону, где располагались вип-ложи.

— Прошу вас, — произнёс он. — Сейчас начнётся незабываемое представление.

Мужчина в синем костюме тут же перевёл сказанное для араба. В его речи отчётливо слышался акцент — он не был ни турком, ни арабом. У него было типично европейское лицо.

«Чёрт возьми, кто же он такой?» — с досадой подумала Руя, злясь на собственную невнимательность. Она горько пожалела о том, что пропускала мимо ушей рассказы Бахира о его деловых партнёрах и гостях.

Когда вся компания удалилась, Метин так и не появился из кабинета. Это был идеальный шанс поговорить с ним начистоту, но Руя вновь застыла у двери. Из-за неё теперь доносились громкие голоса: Метин и его отец говорили на повышенных тонах, словно специально выбрав время для семейного скандала.

— Напрасно ты позвал сегодня Чагатая и его мать, — громыхал господин Омер. — Попомни мои слова, они ещё устроят нам неприятности. Я сыт по горло их кознями!

— А я сыт твоими! — Метин был вне себя от гнева. — Если бы не твои шашни с Силин и Ирем, ничего бы этого не случилось!

— Не смеши меня! Ты действительно думаешь, что причина в этом? Чагатай в любом случае нашёл бы способ тебе навредить. Хватает уже того, что эта... — господин Омер осёкся. — Что эта особа крутится вокруг тебя. Я ей не верю ни на грош! Ты знаешь, что во всех арабских газетах её называют убийцей мужа?

От этих слов Руя судорожно сглотнула. Возразить было нечего. Очевидно, Саид после её побега с особым рвением скармливал прессе образ хладнокровной супруги-убийцы.

— Довольно, отец, — Метин тяжело вздохнул, и у Руи немного отлегло от сердца. Он не верил этим слухам. — Я знаю, что там произошло на самом деле. Это не Руя. Ты понял?

В этот момент Руя инстинктивно прижала руку к груди. Он всё знал? Знал правду? Эта мысль согрела её изнутри, словно никогда прежде. Ей было неважно, откуда у него эти сведения — сейчас это не имело значения. Сомнения исчезли: тот Метин, которого она знала и любила, всё ещё был здесь, он чувствовал и понимал её. На губах промелькнула улыбка, сменившаяся облегчённым выдохом.

Но если бы Руя могла предвидеть, что случится мгновение спустя...

— Именно поэтому Чагатай не сможет мне ничего сделать, — с уверенностью заявил Метин. — Я сам рассказал ему всё о Руе. Фактически вручил ему все козыри на том ужине. Видел бы ты их самодовольные рожи. Мерзкая семейка.

Руя оцепенела. Ноги будто вросли в паркет, а в голове стоял гул, как в пустой трубе. Она слышала каждое слово, но не могла собрать их воедино. Фразы «я сам рассказал», «вручил козыри», «их самодовольство» били по ней наотмашь.

Она перестала дышать. Сердце, которое только что радостно подскочило от его веры в неё, теперь камнем полетело вниз. Он выдал её секрет. Использовал её уязвимость ради своей выгоды. Это было уже не просто предательство или холодный расчёт. Теперь Руя осознала это со всей ясностью. Это была месть — ледяная и изощрённая месть от Джина.

По щеке скользнула слеза, но дать волю рыданиям она не могла — громкие звуки были недопустимы. Чтобы сдержать себя и остаться незамеченной, Руя замерла у двери, крепко зажав рот ладонью.

Ей было необходимо немедленно скрыться. Убежать как можно дальше от этого клуба и от него самого. Однако в коридоре раздались шаги. Руя резко обернулась и столкнулась взглядом с Хаяль — одной из самых вежливых и незаметных официанток заведения, которая несла поднос с напитками.

— Руя? — удивлённо прошептала та. — Что ты здесь делаешь? Скоро шоу начинается.

Руя смотрела на неё затуманенным взором. Она не видела перед собой собеседницу; её сознание заполняли лишь осколки собственной разрушенной жизни.

Оттолкнувшись от двери, она двинулась прочь по коридору. Но фраза «шоу начинается» внезапно отрезвила её. Замерев на полпути к гримёрным, Руя глубоко вздохнула. Её измотал постоянный страх и необходимость подчиняться чужой воле, а также вечное ощущение, что все вокруг беззастенчиво ею пользуются. Если изменить правила игры невозможно, значит, придётся принять их. Раз Метин выбрал для себя тьму, то и ей предстоит научиться жить во мраке. Возможно, только так она сможет его понять.

Она коснулась дверной ручки и вошла внутрь. Девушки уже готовились к выходу: каждая облачилась в ослепительный костюм, хрустальный блеск которого играл в зеркалах. Внешне этот мир казался волшебным, сияющим, но внутри он был полностью прогнившим.

— Руя? — к ней подошла Дилара, та самая союзница. На ней было сверкающее платье-сетка, едва прикрывавшее тело, в котором она должна была выглядеть на сцене эпично. — Мне сказали, ты сегодня выступаешь. Снова будешь петь?

В глазах Дилары светился искренний интерес, тогда как взгляд Руи потух и блестел лишь от непролитых слёз. Но девушка, казалось, ничего не заметила.

— Нет, — тихо ответила Руя.

Хотя изначально всё планировалось иначе. Она хотела исполнить мелодию, которую помогла написать Арзу, и спеть слова её песни. Теперь эта идея выглядела горько-ироничной и неуместной, словно жалкая попытка занять чужое место, в том числе и в сердце Метина.

Бессмысленно сопротивляться новой реальности или ждать от него хотя бы капли понимания. Так же бесполезно пытаться воскресить того человека, которым он когда-то был — художника, жившего у моря и пытавшегося играть на фортепиано. Его больше нет. Зато есть сама Руя, и пришло время напомнить себе о том, кто она такая.

***

В самом лучшем вип-ложе клуба, окутанной глубоким бархатным сумраком, Джин расположился на диване. Он приветствовал своих высокопоставленных гостей ободряющей улыбкой и едва уловимым кивком головы привлёк внимание Искандера. Тот стоял у балконных перил, увлечённо беседуя с его отцом и не отрывая глаз от сцены.

По правую руку от него находился Мансур Аль-Рашиди — наследник богатейшего ближневосточного рода. Его телохранители застыли позади подобно каменным изваяниям, сохраняя абсолютное спокойствие. Сам же Мансур обращался к собеседнику мягким, гортанным голосом, придавая каждому слову ценность полированного золота.

— Джин, — Майкл Хартвелл, доверенное лицо Мансура, наклонился к уху владельца заведения, стараясь перекрыть грохочущую музыку. — Господину Мансуру очень понравился твой клуб, этот винтажный лоск пришёлся ему по вкусу. Но для дубайского проекта он ищет нечто совершенно иное, но при этом столь же уникальное.

В эту секунду Мансур, выслушивая быструю речь помощника на турецком языке, устремил на Джина тяжёлый взгляд и медленно кивнул, будто уже видел перед собой готовый проект будущего заведения. В ответ Джин растянул губы в чуть более широкой, чем обычно, улыбке.

— Передайте господину Мансуру, что я приложу максимум усилий, — сказал он, и Майкл мгновенно перевёл фразу.

Удовлетворённый ответом, Мансур вернулся к своему кальяну; его вальяжная, расслабленная поза без слов говорила о том, что сделка состоялась.

Джин ощущал глубокое внутреннее ликование, которое объяснялось не только тем, что черновик контракта, способного кардинально изменить его бизнес-империю, уже покоился во внутреннем кармане пиджака. Он позволил себе хищную полуулыбку, переведя взгляд на противоположную ложу. Там сидел Чагатай, тщетно пытаясь скрыть напряжение за маской напускной небрежности. Этот человек всегда искал лазейки. Джин слишком хорошо знал этот характерный жест — лёгкий вздёрнутый подбородок и лихорадочный поиск малейшей возможности перехватить инициативу. Однако сегодня шансов у соперника не было.

Чагатай был поглощён созерцанием не столько арабского гостя, сколько его компаньона. Некогда Майкл Хартвелл, специалист по инвестициям в цифровые активы и высокотехнологичные медиа, предложил «Аксис-медиа» рискованный план. Его идея сводилась к объединению ряда мелких стриминговых площадок в единую доминирующую онлайн-экосистему, призванную окончательно разделить классическое ТВ и интернет-пространство. Предсказав массовый исход зрителей в цифровую среду, он оказался абсолютно прав: популярность ресурса, особенно среди молодёжи, достигла невероятных высот. Однако этот триумф стал причиной столкновения с государственными структурами, с которыми у Чагатая были налажены тёплые отношения. Пытаясь пресечь деятельность платформы под предлогом защиты традиционных устоев, чиновники потерпели неудачу. Используя свои рычаги влияния, Майкл добился судебного решения о передаче полного контроля над сервисом в свои руки, а самого Чагатая публично обвинили в насаждении цензуры, что привело к обрушению его котировок на бирже.

В этот миг Джин краем глаза уловил, как Чагатай машинально коснулся запястья под манжетой — там, где, по всей видимости, скрывались элитные часы. Для него этот жест был верным признаком внутреннего беспокойства.

В противовес ему Майкл демонстрировал ледяное спокойствие, словно не чувствуя сгущавшегося напряжения. Его лицо не выражало никаких эмоций: на нём не читалось ни торжества победителя, ни скрытой угрозы — лишь предельная концентрация человека, для которого любая фраза служит инструментом воздействия.