Роберт Оппенгеймер: портрет на фоне атомного века. Великое открытие и личная трагедия: жизнь гения, изменившего судьбу мира

Но определяющую роль в дальнейшей жизни Оппенгеймера было суждено сыграть двум преподавателям. Одним из них был Герберт Уинслоу Смит, учитель английского. Он только что окончил Гарвард, должен был вернуться в престижный университет для защиты диссертации, но до того увлекся преподаванием в Школе этической культуры, что отказался от академической карьеры. Смит был прежде всего наставником, доверенным лицом, человеком, способным поддержать морально, поэтому Оппенгеймер поддерживал с ним контакт и после того, как ушел из школы. У Смита был дар мотивировать своих учеников: он выявлял их реальный центр интересов и увязывал это с тем предметом, который вел. Прочитав одно из эссе Роберта о кислороде, он предсказал своему ученику успешную карьеру научного писателя (популяризатора науки, как сказали бы мы сейчас). И пусть ясность и изящество стиля не были самыми яркими достоинствами Оппенгеймера в его карьере ученого, писать он так и не бросил: эссе, стихи и рассказы выходили из-под его пера параллельно с научной деятельностью.

Вторым же преподавателем в Школе этической культуры, оказавшим на будущее Оппенгеймера решающее влияние, был Август Клок, его учитель физики и химии в течение последних двух лет обучения в средней школе.

Юный Роберт был до того увлечен наукой, что встречался с Клоком пять дней на неделе во время летних каникул: они работали над лабораторными проектами, чередуя это с минералогическими вылазками. Всю свою жизнь Оппенгеймер с теплотой и восхищением вспоминал об этом учителе, который заразил его вирусом науки. «Клок, – вспоминал он, – не только любил сам процесс научного открытия как таковой со всеми трудностями, которые ждут вас на пути к нему, – он буквально упивался энтузиазмом, который пробуждал в своих учениках, демонстрируя им чудеса науки».

Странное дело, но первоначально Роберт отдавал предпочтение химии, а не физике.

Осмысляя это потом, Оппенгеймер считал, что этот предмет давал ему, в ту пору маленькому мальчику, более тесную и быстрее осязаемую связь с материальной реальностью, чем физические абстракции. Позже он советовал всем, кто хотел бы привлечь школьников к научным занятиям, первым делом погрузить их в начальный курс химии. Стоит, впрочем, отметить, что его первые научные увлечения – как и артистические – зародились не в стенах школы…

С семи лет Роберт рос в роскошной квартире, которая занимала весь одиннадцатый этаж дома в Верхнем Вест-Сайде, фешенебельном районе Манхэттена, расположенном между Центральным парком и рекой Гудзон. Джулиус и Элла богато обставили квартиру и собрали в ней весьма впечатляющую коллекцию картин, включая Пикассо «голубого периода», Ренуара, офорт Рембрандта и не менее трех полотен Ван Гога. Семья жила на широкую ногу: прислуга состояла из трех горничных, повара и шофера, а также нянь и гувернантки, которые присматривали за детьми.

Под влиянием своей матери Роберт в ранние годы также занимался изобразительным искусством – в основном рисовал пейзажи. Однако, поступив в университет, это увлечение он мало-помалу оставил и возвращался к нему лишь изредка. Музыка же никогда его не привлекала, в отличие от отца, большого меломана, который иной раз за обеденным столом мог позволить себе и запеть – к отчаянию жены и сыновей. Мать все же вынудила Роберта брать уроки игры на фортепиано, которые были для него пыткой, и мальчик дал ей это понять, когда однажды заболел. На вопрос, как он себя чувствует, он ответил: «Так же, как когда должен учиться игре на фортепиано», – и это разом положило конец карьере виртуоза, о которой Элла для него, возможно, мечтала. А вот литература, в особенности поэзия, интересовала его с самого детства, и это увлечение Оппенгеймер сохранит до конца своих дней.

В 1918 году его родители приобрели летний дом на побережье Атлантики, в Бэй-Шор на Лонг-Айленде (недалеко от Нью-Йорка), и там Роберт открыл еще одну великую страсть своей жизни – парусный спорт. Он освоил плавание под парусом за штурвалом «Лорелеи», отцовской яхты, и нескольких лодок поменьше, прежде чем встать за штурвал своего собственного шлюпа, который отец подарил ему на шестнадцатилетие. Роберт назвал его «Тримети» в честь …триметиламина, химического соединения, которое вызывает запах тухлой рыбы – тот самый запах, что так характерен для «свежего морского бриза». Уже в те годы наука, приправленная оттенком едкого и пропитанного иронией юмора, определяла ход его мыслей.

Определение «морские прогулки» не передает в полной мере представление Оппенгеймера о том, что такое водные виды спорта: управлять своим парусником он любил именно посреди разгулявшихся штормов, к отчаянию матери, которая была в ужасе от таких опасных выходов сына в море. Однако Роберт был отважен, но не безрассуден: он, похоже, всегда мог сохранять управление в таких экстремальных условиях, чем заслужил восхищение друзей, которых брал с собой, отправляясь за приключениями. Плавание в штормовую погоду было для погруженного в свои переживания молодого человека спасительной отдушиной: за штурвалом своей парусной лодки, лицом к ветру и океанским брызгам, он, казалось, наконец-то жил полной жизнью, упивался ею до самозабвения.

В этом хрупком юноше не было ровным счетом ничего от выдающегося спортсмена, если не считать его морских подвигов. Зато его жажда знаний была поистине ненасытной. Роберту было всего пять лет, когда он впервые отправился в Германию навестить своего деда по отцовской линии. Выбившийся в торговцы зерном из неграмотных крестьян, выучившийся читать самостоятельно и получивший затем достойное образование, Бенджамин Оппенгеймер заслужил искреннее уважение и восхищение своего внука. Лишь по прошествии времени Роберт стал с некоторым смущением говорить о «лачуге», где рос его дед, и о «чуть ли не средневековой» деревне. Суждение чрезмерное, но не будем забывать, что звучало оно из уст нью-йоркского обитателя, считавшего нормой комфорт явно другого уровня.

Ко второму приезду своего заокеанского внука Бенджамин приготовил ему подарок – чемоданчик с двумя десятками образцов минералов, на которые были наклеены этикетки с их научными наименованиями на немецком и на латыни. Так родилась настоящая страсть: в последующие годы Роберт не упускал ни единой возможности поучаствовать в геологической вылазке, постепенно заполняя семейную квартиру образцами горных пород и кристаллов. К двенадцати годам у него уже была внушительная частная коллекция и он вел серьезную научную переписку с ведущими геологами своего региона. Один из них, не подозревая о юном возрасте Роберта, выдвинул его кандидатуру в члены Нью-Йоркского минералогического клуба, куда его вскоре пригласили выступить с лекцией. Первой реакцией подростка было отказаться от приглашения и разъяснить недоразумение, однако отец так гордился не по годам развитым сыном, что тот в конце концов передумал. Преодолев волнение, юный Роберт взобрался на деревянный ящик (иначе его было просто не разглядеть за кафедрой) и, когда утих первый смех, пробежавший по залу при виде столь юного лектора, был очень тепло встречен аудиторией. Позднее он объяснит, что больше всего его привлекали внешний вид и геометрические формы кристаллов, а также игра света при поляризации на их сверкающих гранях, в то время как к истории их образования он был практически равнодушен. Иными словами, своей коллекцией горных пород он интересовался как минералог, кристаллограф, химик, а по существу – и как физик. Геология увлекала его куда меньше.

Сформировавшийся столь рано научный склад ума нашего персонажа не отвергал, как мы уже знаем, литературу. Роберт особенно любил читать стихи и сам сочинял их, а также проявил большие способности к языкам. Хотя на немецком – языке предков обоих его родителей и родном языке отца – в семье не говорили, он выучил его, как и французский, в школе. Он овладел также древними языками – греческим и латынью, причем настолько, что мог читать в подлиннике произведения Платона, Вергилия, Горация и Юлия Цезаря. В девять лет он будто бы на спор предложил своей двоюродной сестре (или, по другой версии, однокласснику): «Задай мне вопрос на латыни, и я отвечу тебе по-гречески!»

Опережая в развитии многих сверстников, юный Роберт бывал отстраненным, а то и высокомерным.

В играх ровесников он не участвовал, у него было мало друзей даже среди одноклассников, зато в своих привязанностях, столь же верных и прочных, сколь и редких, он порой доходил до исключительных отношений, вплоть до ревности.

Его брат Фрэнсис, который называл себя Фрэнк, родился в 1912 году и не мог быть товарищем по играм для Роберта, которому уже исполнилось восемь лет. Это не помешало им сблизиться позже: Роберт относился к Фрэнку скорее как второй отец, чем как старший брат. В свою очередь Фрэнк, пошедший по стопам брата (он избрал своей профессией физику, пусть и на более скромном уровне), всю жизнь был очень близким человеком для Роберта, одним из немногих, кому тот доверял больше, чем другим.

Трудности в общении, которые Оппенгеймер испытывал в юности, и его неспособность наладить контакт со сверстниками привели к тяжелым последствиям во время каникул в летнем лагере на берегу озера Онтарио. В ту пору ему было четырнадцать лет. Мальчишки дразнили Роберта, дав ему прозвище Cutie (Милашка). Он отстранился от всех спортивных мероприятий, кроме прогулок по горам, и выбрал линию поведения, которая только усиливала отторжение. Хуже того, в письме к родителям он, к несчастью, дал им понять, что в его пребывании в лагере есть по крайней мере один плюс: сверстники познакомили его с «реалиями жизни» (подразумевалось, что сексуальной).

Роберт и его брат Фрэнк, 1918 год

Фото © Frank Oppenheimer, любезно предоставлено Визуальным архивом Эмилио Сегре Американского института физики (далее – AIP Emilio Segre Visual Archives) – Все права защищены.

Реакция отца не заставила себя ждать. Добравшись до лагеря, он пожаловался директору, а тот, в свою очередь, отчитал подростков, запретив под страхом наказания любые непристойные намеки и шутки. Месть была предсказуемой: «доносчика» побили, раздели догола и унизили, вымазав интимные части тела зеленой краской. Затем мучители связали Роберта и заперли на ночь в леднике. По горячим следам он не рассказал никому об этом травматическом происшествии, перенес все мучения, не пожаловавшись администрации лагеря, и до конца смены был вынужден находиться во враждебной обстановке. Больше всего злился он, судя по всему, на отца за его, мягко говоря, неуклюжее поведение. В итоге эта история способствовала дальнейшему отдалению Роберта от отца.

В детстве и в подростковые годы Роберт, мальчик худощавый и нездоровый, болел весьма часто. Хотя не исключено, что такая озабоченность своим состоянием стала результатом гиперопеки матери.

Элла действительно была глубоко потрясена трагедией – смертью ее второго ребенка Льюиса Фрэнка. Он родился в 1908 году и умер всего в 45 дней от пилоростеноза – непроходимости пищеварительного тракта, которая вызывает многократную рвоту, вплоть до обезвоживания и смерти от истощения. Самому Роберту тогда было только четыре года, но это горе оставило неизгладимый след в его жизни.

Столь ранняя потеря ребенка вызвала у Эллы, которая и без того по своей природе была склонна к тревожности, настоящую фобию микробов и болезней. Она боялась выпускать детей из дома и ограничивала их контакты с внешним миром. Это горе сказалось и на ее состоянии: она стала погружаться в мрачность и меланхолию, что не изменило даже рождение младшего сына Фрэнсиса; ее здоровье также было подорвано. Поскольку со здоровьем и у Роберта было не очень, ему ограничили контакты со сверстниками и запретили, в частности, любую еду, которую предлагали уличные торговцы.

Впрочем, Оппенгеймер был полон противоречий. Несмотря на то что он рос в тепличных условиях, окруженный книгами, любимыми конструкторами и лично собранными образцами минералов, Роберт был способен проявить впечатляющую физическую и моральную стойкость перед лицом трудностей.

Вспомним, с какой несгибаемостью он перенес насилие и жестокое обращение во время пребывания в летнем лагере. Длительные геологические экспедиции, плавание по бурному морю, а затем еще и конные прогулки с ночными купаниями в ледяных реках – ни одно из этих испытаний не могло поколебать его отважный дух. За внешностью хрупкого юноши, погруженного в книги, скрывалась закаленная, как сталь, воля!

Но и его хрупкость тоже была реальностью, причем не только физическая. Эмоциональный, застенчивый и неуверенно чувствующий себя в обществе,

Роберт уже в юном возрасте переживал приступы глубокой меланхолии и уныния, которые предвещали его будущую склонность к депрессии.

Случалось, он на несколько дней замыкался в себе без видимой причины.

Нужно сказать, что, хотя семейное гнездо всё было очень комфортным, иногда оно казалось Роберту удушающим, поскольку от обычной социальной жизни сверстников он был изолирован. За безупречным фасадом золотого детства уже проступали психологические и эмоциональные трещины, которые проявятся у него в годы юности. Оппенгеймер иногда очень резко высказывался об образовании, которое он получил, и о среде, в которой вырос: он утверждал, что его «не подготовили должным образом к тому, что мир полон злобы и жестокости», а также не дали возможности «остервенеть нормальным, органическим образом». Он описывал себя в эту пору без всяких прикрас как «до отвращения хорошего, сладенького мальчика», отплатившего за то доверие, которое питали к нему родители, тем, что развил в себе «непомерное самолюбие, несомненно, оскорбительное для детей и взрослых, имевших несчастье соприкоснуться с ним лично». Отцу во время таких вспышек эгоизма у сына доставалось больше, чем матери, однако позднее Роберт отдал ему должное как «одному из самых терпимых и гуманных людей», которых он знал. Он понял: отец «считал, что лучшее из того, что он может сделать для других, – это дать им самим найти то, что они хотят делать».

Детство Оппенгеймера прошло в атмосфере заботы и достатка, в любящей семье. Его родители, а также его дедушка по отцовской линии, которого Роберт навещал в Германии, спешили поддержать любое его увлечение. Стоило дедушке Бенджамину увидеть, как внук увлеченно играет с конструктором, как он тут же дарил ему… энциклопедию по архитектуре. О младшем, Фрэнке, тоже не забывали: как только он захотел брать уроки игры на флейте, для частного обучения был приглашен один из лучших виртуозов этого инструмента. А когда позже, уже студентом, Фрэнк увлекся Джеффри Чосером, отец купил ему дорогое старинное издание произведений этого английского поэта XIV века.

Будущий «отец атомной бомбы» вырос, безусловно, в достатке, он был с детства окружен культурными и художественными ценностями, но это не отменяло того, что он был сыном еврейских эмигрантов второго и третьего поколений. Он жил в стране и среде, где антисемитизм набирал силу. В отличие от еврейских эмигрантов, приехавших из Германии в первую волну, Оппенгеймер уже не мог мечтать об идеальной и абсолютной интеграции в американское общество: ему было трудно избавиться от ощущения отторжения, а то и отверженности. Ограничения, квоты и проявления дискриминации в отношении евреев множились, особенно это касалось тех, кто стремился попасть в высшее общество, где доминировали WASP[11] – белые англосаксы-протестанты. Молодой Роберт никогда не отрекался от своих корней, но он их и не афишировал; иногда казалось, что он не прочь был их скрыть.

Несмотря на достаток, даже богатство, в котором он вырос, Роберт Оппенгеймер не закрывал глаза на социальное неравенство. Чувство социальной справедливости было привито ему в Школе этической культуры и, вероятно, еще раньше его родителями. Его товарищи по школе описывали его как человека очень щедрого и расточительного – эту черту характера он сохранил на всю жизнь.

Такая щедрость, однако, была связана не только с обостренным чувством социальной справедливости: он открыто демонстрировал свое пренебрежение к деньгам и материальным благам еще с подросткового возраста, так как интерес ко всему этому он считал пошлым и недостойным возвышенного ума. До открытого бунта не доходило, но ему случалось не раз демонстрировать презрение к коммерческой и торговой деятельности своего отца. В этом он также проявил себя как верный последователь Феликса Адлера и его учения этической культуры, которая пропагандировала умеренность в накоплении богатств. За вычетом денег, необходимых для поддержания достойной жизни, излишек той суммы, которую удалось заработать, по сути, доверяется нам как депозит, и его надлежит употребить исключительно на улучшение общества и положения наиболее обездоленных его членов.

После блестящей сдачи выпускных экзаменов в школе, по итогам которых он стал лучшим в выпуске, Оппенгеймер должен был осенью 1921 года приступить к занятиям в престижном Гарвардском университете, что в городе Кембридж, штат Массачусетс. (Не путайте с его «старшим братом», одним из двух великих университетских городов Великобритании, где Роберт будет учиться несколько лет спустя). Однако во время поездки на каникулах в Германию, к своему деду Бенджамину, он тяжело заболел дизентерией, которую подхватил во время одной из своих любимых геологических экскурсий в заброшенные шахты близ города Йоахимсталь в Богемии. Именно в этих рудниках, известных своими геологическими богатствами, где долгое время разрабатывали месторождения серебра, и был обнаружен химический элемент, который сыграет важную роль во взрослой жизни Оппенгеймера и во всей истории XX века, – уран. В 1789 году химик Мартин Генрих Клапрот (1743–1817) впервые выделил его в виде оксида урана из черной породы, добытой в шахте саксонского Йохангеоргенштадта и названной Pechblende[12]. В 1841 году француз Эжен-Мельхиор Пелиго (1811–1890) выделит первый образец металлического урана. Этот же минерал сыграет решающую роль в истории атомной физики, поскольку из очищенного Пьером и Марией Кюри экстракта Pechblende они выделят в 1898 году два новых радиоактивных материала – радий и полоний (за это Мария Кюри получит Нобелевскую премию по химии в 1911 году). Когда же союзники и нацистская Германия начали гонку за ядерным оружием во время Второй мировой войны, это месторождение урана, перешедшее под контроль Рейха после аннексии Богемии и Моравии, стало крайне важным стратегическим объектом.

Тот приступ дизентерии, что свалил Роберта, был очень тяжелым (по его словам, «едва не смертельным»), он приковал юношу к постели в Ханау на несколько недель. За ним последовал приступ колита – хронического заболевания, от которого Оппенгеймер будет страдать до конца жизни. Он вернулся в Нью-Йорк на носилках и еще несколько месяцев не выходил из квартиры родителей, решивших, что поступление в университет следует отложить. Он был утомлен и измучен этой долгой болезнью. Иногда это выражалось в раздражительности: Роберт отказывался от лечения, запирался на несколько дней в своей комнате и запрещал кому-либо туда входить.

Лишь к весне 1922 года затянувшееся выздоровление завершилось. Чтобы снять груз, который наложило вынужденное пребывание в семейной квартире, и закрепить восстановление, отец попросил учителя английского языка Герберта Смита разрешить Роберту сопровождать его в путешествии по юго-западу США. Нужно напомнить, что Смит, блестящий преподаватель английской литературы в Школе этической культуры, очень сблизился с молодым человеком и стал для него на долгие годы верным другом.

Перед тем как отправиться в путешествие, Роберт обратился к своему преподавателю с весьма неожиданной и странной просьбой: нельзя ли отправиться в поездку под его фамилией – в качестве, скажем, младшего брата? Смит ответил отказом, догадавшись, что такое поведение юноши связано с проблемами в отношениях с отцом и сложным отношением к собственной еврейской идентичности. Смит, одержимый психоанализом, распознал в Роберте признаки того, что он интерпретировал как Эдипов комплекс. Действительно, будучи подростком, Роберт всё больше отстранялся от Джулиуса: он считал его коммерческую деятельность и профессиональное окружение вульгарными, жизнерадостность и показная гордость отца за успехи сына его также смущали. Желание путешествовать под одной из наиболее типичных англосаксонских фамилий также легко объяснить предрассудками, которые фамилия, выдающая происхождение из немецких евреев, несомненно, пробудила бы на тех территориях Соединенных Штатов, где антисемитизм, подобравшийся даже к Нью-Йорку, был куда более явным. Стоит заметить, что жители Нью-Йорка, особенно недавние иммигранты и тем паче евреи, воспринимали Дальний Запад как дикую и почти варварскую территорию, населенную потомками первопроходцев, которые враждебно относятся к тем, кто приехал в Америку после них.

Как бы то ни было, те чувства, которые юный Роберт испытывал по отношению к своим географическим, культурным, религиозным, а также социальным корням, в ту пору были крайне противоречивыми. Герберт Смит во время этого путешествия даже начал задаваться вопросом, не были ли дизентерия и колиты, приковавшие Роберта к постели на долгие месяцы, чистой психосоматикой. У него сложилось впечатление, что кишечные расстройства прекращались, как только Роберт удалялся от своей семьи, но возобновлялись, стоило ему услышать какое-либо пренебрежительное замечание о евреях…

Вот в таких обстоятельствах юноша отправился в свое первое большое путешествие без родителей, если не считать поездок к немецкому дедушке и катастрофического опыта в летнем лагере. Это были последние каникулы перед поступлением в университет, и они дали Роберту возможность вырваться из семейного и школьного гнездышка: в этом коконе, безусловно, были созданы все условия для развития интеллекта, но контакты с реальностью контролировались столь жестко, что был риск задохнуться.

Роберт открыл для себя панорамы Дикого Запада, прежде всего Нью-Мексико с его пейзажами, достойными вестерна, где пустыни сменяют горы и вулканические плато, которые тут называют «столами»[13]; он был по-настоящему околдован этими видами. Какая же это смена обстановки для домоседа из Нью-Йорка, который почти всё свое время проводил за книгами! Роберт не только влюбился в эти полные контрастов и величия пейзажи, но и встретил новых людей, завязал знакомства за пределами своего привычного круга. В Нью-Мексико он попал после того, как пересек вместе со Смитом Колорадо и Калифорнию, и даже провел несколько дней за Рио-Гранде, на мексиканской территории. Затем в Альбукерке он встретился со своим лучшим другом Фрэнсисом Фергюсоном, который приехал в Нью-Мексико на каникулы к своим родным. Юноши познакомились во время последнего года обучения в Школе этической культуры, где Фрэнсис жил в интернате для учеников. Пока Роберт восстанавливался после болезни, Фергюсон уже поступил в Гарвард. Его предки – как по отцовской, так и по материнской линии – обосновались в Нью-Мексико несколько поколений назад, среди них были легендарные личности из эпопеи завоевания Запада.

Фергюсон познакомил Роберта с их сверстником Полом Хорганом, который готовился к поступлению в Гарвард и тоже стал очень близким другом будущего физика. Пол позже прославился как писатель и историк, который, в частности, будет изучать освоение Запада и ту мифологию, которую оно породило в сознании пионеров. Яркий и не по годам развитый юноша, он нашел немало точек соприкосновения с Оппенгеймером. А тот, в свою очередь, тайно и абсолютно платонически влюбился в его очаровательную сестру Розмари.

Позднее Смит отвез трех молодых людей на туристическое ранчо Лос-Пинос в окрестностях Санта-Фе. Ранчо управляла харизматичная молодая женщина Кэтрин Чавес Пейдж. Она была потомком знатного рода идальго – испанских дворян, обосновавшихся в Нью-Мексико задолго до того, как эта территория вошла в состав США. В свои 28 лет она только что вышла замуж за человека, который был намного старше ее и почти все время отсутствовал. Летом она сама управляла семейным ранчо, а в течение года преподавала испанский язык в Нью-Йорке. Трое друзей были очарованы этой сильной женщиной, которая умела вести за собой. Она в шутку звала их «мои рабы», но отношения, впрочем, так и остались дружескими. В будущем Кэтрин всегда была верным другом Оппенгеймера, вплоть до своей смерти в 1961 году, когда она была жестоко убита на ранчо одним чикано[14]. Именно она научила Роберта ездить верхом и стала брать на долгие прогулки по практически нетронутым просторам Нью-Мексико. Оказалось, что Роберт способен безо всяких жалоб проводить в седле целые дни и ночевать по-походному, в спартанских условиях дикой природы, среди гор и пустынь, что повергло в полное изумление его учителя и товарищей: они явно не ожидали подобной выносливости от юного нью-йоркского интеллектуала, к тому же весьма болезненного.