Ночная смена

Начинать лучше с начала...

Я работаю под землёй. Я управляю железными змеями. Пока вы ещё спите, до рассвета, я уже бываю на ногах и направляюсь туда, куда обычным людям вход запрещён. Так было и сегодня. Город ещё спал, и спал крепко: окна стояли тёмные, глухие, и лишь в одном, на восьмом этаже панельки через дорогу, мерцал голубоватый свет телевизора — кто-то не спал, смотрел ночные новости или просто боялся темноты. Мои шаги звучали слишком громко, отзывались от стен домов, и пару раз мне чудилось, будто где-то за спиной шагает кто-то ещё, в такт мне. Стоило оглянуться — и улица была пуста. Всегда пуста. Я топал по пустынной улице к депо. Майский ветерок пытался забраться под куртку и доказать, что он не хуже мартовского может пронимать холодом до костей. Но получалось у него плохо. Да и пах он не так, как мартовский. Мартовский пах мокрым асфальтом и талым снегом, а этот — свежей листвой, пылью и чем-то ещё, чему я не мог подобрать слова. Может быть, самим летом, которое уже стояло где-то за углом и выжидало. На улице было то, что даже утренними сумерками назвать было сложно. Уже вот-вот солнце должно было появиться из-за горизонта. Небо на востоке наливалось тусклым светом, как экран, который вот-вот включат. Я любил эти минуты: город в них принадлежал мне одному — ну, может, ещё дворнику у арки, который проводил меня равнодушным взглядом человека, повидавшего всё. Мне нравилась моя работа. Я пришёл сюда осознанно. Не по чьей-то указке и не от безысходности — сам, по зову, если угодно. Те, кто работал в метро, со временем начинали ценить каждый миг на поверхности. Первые месяцы этого не понимаешь. Понимаешь потом — когда ловишь себя на том, что стоишь посреди улицы и просто смотришь, как светит солнце, будто видишь его впервые. Моя работа была ответственной — я машинист состава. Именно я тот человек, который возит вас по тёмным туннелям. Сотни людей в день доверяют мне свои жизни, даже не подозревая об этом. Вы стоите у двери, листаете ленту в телефоне, думаете о своём — а ваша жизнь в это время лежит на моём пульте, под моей ладонью. Вы могли видеть меня: иногда машинисты меняются прямо на станции, один быстро выскакивает из кабины, другой занимает его место. И всё это происходит, пока вы выходите или заходите в вагон. Мы знаем друг друга, но иногда не разговариваем месяцами. Между нами только лёгкий кивок головы при смене людей в кабине, означающий, что всё нормально, можно работать. Порой мне казалось, что мы, машинисты, — не столько люди, сколько функции: приложил пропуск, кивнул, поехал. А человек где-то под функцией — спрятан глубоко, как безбилетник от контролёра.

Но сегодня я начинал день в депо. Такое тоже бывает. Депо встретило меня привычным гулом: где-то с лязгом ползли по рельсам составы, пахло мазутом, озоном и нагретым металлом — запах большого железного зверинца, в котором я знал каждую клетку. Я прошёл медосмотр, получил все необходимые разрешающие документы. Сонная медсестра измерила давление, велела дыхнуть в трубку, заглянула в глаза — ежедневный ритуал доказательства, что я живой, здоровый и трезвый. Живой — главное, остальное приложится. Прошёл короткий инструктаж по общему состоянию дел в метро. И отправился принимать состав. Я обошёл свою змею снаружи, от хвоста к голове, как положено: фары, стёкла, борта. Она стояла тихая, тёплая, чуть пощёлкивала металлом, и мне, как всегда, почудилось, что она меня узнала. Глупости, конечно. Машина есть машина. Но спросите любого, кто давно водит составы: у каждой змеи свой характер. Всё, как всегда, было хорошо. Уже через каких-то сорок минут я вёл свою железную змею под землёй.

Впереди меня ждали увлекательные часы наблюдений за тем, как непроглядная темень туннеля сменяется ярким светом станций, за людьми на этих станциях, такими разными. За эти годы я научился читать платформы, как книги. Вот шумит компания студентов — им весело и не спится. Вот женщина с чемоданом смотрит на часы каждые десять секунд — едет на вокзал и боится опоздать. Вот старик в чистом выглаженном костюме едет круг за кругом просто так, потому что дома его никто не ждёт. Кто-то улыбался, кто-то ругался, некоторые были настолько апатичны, что легко можно было подумать, будто у человека два стеклянных глаза вместо настоящих. На таких я старался не смотреть в упор. Порой чудилось: вглядись подольше — и за стеклом этих глаз не окажется никого. Пустота, аккуратно одетая в пальто. А ещё, не знаю почему, мне безумно нравился запах метро и его сквозняки. Это даже не запах, а целый букет: каменная пыль, горячая изоляция, тепло тысяч человеческих тел и ни с чем не сравнимый дух туннеля — холодный, глубокий, из тех мест, где никогда не бывало солнца. А сквозняки — это дыхание метро: состав выталкивает перед собой воздух, как поршень, и на платформе взлетают бумажки и женские волосы. Метро дышит — значит, живёт. В кабине запах и сквозняк почувствовать было невозможно, но память оживляла ощущения каждый раз. Моя смена была утренней и длилась восемь часов. Кому-то в офисе восемь часов могут показаться вечностью. Для меня же они пронеслись как один миг — вот что значит заниматься любимым делом. Руки делали всё сами: контроллер, тормоз, двери. А голова в это время плыла где-то рядом, свободная, как состав накатом.

Утренние смены имели свои преимущества. К полудню я уже был свободен. Я вышел на поверхность и привычно защурился, как крот: после мерцания туннельных ламп солнце казалось чужим, слишком ярким, слишком настоящим. Но знаете что? Для меня это было не такое уж и преимущество. Моя бы воля — я провёл бы в метро гораздо больше времени. Но техника безопасности и охрана труда были не на моей стороне. Восемь часов — и ни минутой больше. Правила есть правила, и я их понимал: уставший машинист — не работник, а риск. И вот теперь представьте: будний день, май, полдень, вы полностью свободны до вечера. Казалось бы — делай что хочешь, это ли не радость? Вот только делать что хочешь надо было в одиночестве, ведь все остальные люди, как и ваши друзья, работали на обычных работах, с обычным графиком. Город в будний полдень — странное место. В нём остаются старики, мамаши с колясками, курьеры и такие, как я: люди, выбитые из общего расписания. Мы сновали меж остальных, как привидения, — нас вроде видели, но в упор не замечали. Иногда я думал: исчезни я прямо сейчас, посреди этой улицы, — город и не вздрогнет.

Придумать себе занятие на целый день иногда было пыткой. Пить пиво рано, лечь ещё поспать уже поздно. Я часто просто бродил по улицам города до вечера, слушая любимую музыку в наушниках. Музыка была моим коконом. Наденешь наушники — и город превращается в кино без звука, кино, снятое лично для меня: вон бежит опоздавший мужчина в пиджаке, вон ругаются водители у подъезда, вон голуби делят корку. Мне нравилось быть зрителем. Зрителю не обязательно участвовать. Иногда строил хитрый маршрут до дома, с остановками на кофе и сигарету. Так было и сегодня. Четырёхчасовая дорога до дома с двумя остановками. Кофе я брал в одной и той же жёлтой будке у сквера — девушка за окошком знала меня в лицо и уже не спрашивала, какой. Сигарета — на лавочке у пруда, откуда при моём приближении не спеша уплывали утки. Маршрут был отработан до мелочей, как у поезда: остановка, двери, отправление. Взял пару банок пива в магазине у дома. Заказал готовую домашнюю еду с доставкой на дом. И поднялся в свою цитадель одиночества. Однушка на седьмом этаже. Лифт, пахнущий кошками и чужими супами. Дверь, которую я открывал и тут же закрывал за собой на оба замка. Цитадель не принимала гостей — гости, впрочем, и не рвались. Там меня ждал только едва начатый сериал, который мне не очень-то и нравился, но раз уж я начал, то надо досматривать. Я уже плохо помнил, кто там кого и за что, но люди на экране бегали, спорили, целовались — и этого было достаточно. Фон. Уютный человеческий фон в пустой квартире.

Еда была съедена, одна банка пива прикончена, вторая как раз в руке. Как всегда по вечерам, когда мозг не занят на сто процентов чем-то интересным, он начинает генерировать тревожные мысли. Так было и в этот раз. Правильно ли я живу? Неужели все остальные живут так же? Это же бесконечный день сурка. А может, и хуже того: не день сурка, а плёнка, которую крутят по кругу. Те же станции, те же лица, тот же кофе в жёлтой будке. И если смотреть внимательно, где-нибудь обязательно найдётся склейка — место, где плёнку разрезали и склеили заново, не заботясь о том, заметит кто-нибудь или нет. Да нет, не может этого быть. Какой же это день сурка, когда завтра у меня будет дневная смена? Завтра будет унылым не только вечер, но и утро. Вот, уже разнообразие. Или нет? Мысль развернулась, как состав в оборотном тупике, и поехала по новому кругу. На этой мысли глаза мои окончательно закрылись под действием усталости. Сказался ранний подъём. Недопитая банка пива выскользнула из руки на пол, глухо ударилась об ковёр. Эх, теперь будет пивом вонять несколько дней, — подумал я и полностью погрузился в сон. И уже проваливаясь, в самый последний миг, я услышал — или мне почудилось, что услышал, — как где-то глубоко под домом, далеко внизу, глухо и протяжно прогремел поезд. Чего не могло быть никак: до ближайшей линии от моего дома было километра два.

Я лежал на кровати, укрывшись одеялом с головой. У мамы была сегодня вечерняя смена. Папа, как всегда пьяный, уже лежал колодой на кухонной диванчике и храпел. Храп доносился даже сквозь закрытую дверь — ровный, тяжёлый, с присвистом, и я привычно отбивал по нему пальцами ритм, как по рельсам. А мамы всё не было. Странная штука: во сне мне было лет семь, но где-то на самом краю сознания сидел нынешний, взрослый я и смотрел на всё это со стороны, как пассажир смотрит в окно вагона. Как же я её ждал. Прислушивался к каждому шороху в подъезде, с замиранием сердца следил за движением лифта. В нашем доме лифт гудел так, что его было слышно в каждой квартире: вот пополз вверх, вот остановился, вот лязгнули двери. Я знал эту музыку наизусть и ждал, что вот-вот она оборвётся на нашем этаже. А её всё не было. И тут я услышал тяжёлые шаги. Словно кто-то бил большим молотом по бетонным плитам. Казалось, звук шёл изнутри. Я понял, что мама больше не придёт. Это не она. Её походка всегда была лёгкой и изящной, даже с парой тяжёлых сумок в руках. Это была смерть. И, кажется, она шла за мной. Детям вообще многое даётся просто: никто не рассказывал мне, как ходит смерть, но я узнал её с первого шага, как узнают родного человека. Я натянул одеяло на голову ещё сильнее, так, что оно уже подворачивалось, как шапка, пытаясь спрятаться от этого звука, не слышать его больше. Одеяло в детстве — надёжнее любых стен: все знают, что под него не может забраться никто и ничто. Правило старое, как мир, и я верил в него всем нутром. Но звук стал только сильнее. Звук. Шёл. Изнутри. Это был звук ударов моего сердца. С каждым ударом смерть была на шаг ближе ко мне. И я заплакал. Тихо, без завываний и всхлипывания, как обычно ревут дети. Я боялся, что если буду издавать звуки, смерть услышит меня и придёт быстрее. Слёзы текли сами, горячие, противные, а я даже не вытирал их — для этого пришлось бы пошевелиться. Помню, как услышал поворот ключа в замочной скважине. Помню, какое облегчение испытал, когда услышал мамины звуки — вздох по поводу пьяного бати, звяканье ключей. Смерть отступила без боя — растворилась в темноте прихожей, как будто её и не было. Так, кажется, и живут чудовища: до первого взрослого в комнате. Она зашла в комнату, а я решил притвориться спящим. От неё пахло холодной улицей и усталостью — лучший запах моего детства. Отодвинула одеяло с моей головы и звонко поцеловала меня в лоб. А потом ещё и ещё. И так до тех пор, пока звуки звонких поцелуев не превратились в звуки будильника.

Странный был сон. Я помнил этот момент из своего детства. Помнил наяву, а не только во сне: и храп бати, и гул лифта, и эти шаги — всё было по-настоящему, когда-то очень давно. И почему он всплыл во сне и именно сейчас? Ну да ладно, новый день — новые заботы. Через пару часов нужно было быть на дневной смене, а значит, надо привести себя в порядок, позавтракать и выдвигаться. Ковёр у дивана уже подсох, но пах по-прежнему кисловатым пивом. Несколько дней, как я и пообещал себе вчера. Как на зло, лампочка в ванной сообщила, что скоро ей придёт конец и начала предательски дрожать, слегка помигивая светом. Тень в углу от этих миганий вздрагивала и переползала с места на место, и я старался не смотреть в её сторону. Я быстро принял контрастный душ и вылез из ванной, вытирая голову полотенцем. Закончил с головой и перешёл к туловищу, когда ощутил странное чувство, вроде бабочек в животе. Или когда кажется, что что-то должно произойти, но ты не знаешь что — хорошее или плохое. Что-то было не так в привычном утре в моей цитадели. Так, наверное, чувствует себя пёс за минуту до грозы: вроде всё на своих местах, а воздух уже другой. Глаза остановились на зеркале. По спине пробежала первая волна мурашек. Из отражения на меня смотрел совершенно незнакомый человек. Я вглядывался в эти черты и не находил в них ничего своего. Вообще ничего, до последней мелочи. Рука с полотенцем потянулась к зеркалу и протёрла его. Незнакомец никуда не исчез. А моя ли это была рука? Вторая волна мурашек вместе с холодом пролилась по спине. Страшно было даже не то, что в зеркале чужой. Страшно было другое: на долю секунды мне почудилось, что чужой здесь — я. А тот, в зеркале, настоящий, и это он поймал самозванца. Как давно я моргал последний раз? Может, стоит просто закрыть глаза и подержать их так? Подумано — сделано. Я представил себе себя, пока держал глаза закрытыми. Собрал своё лицо по памяти, по кусочкам, как собирают прибор в темноте. Поборол страх и заставил себя открыть глаза обратно. Из отражения на меня уставилась моя привычная физиономия, только совершенно растерянная и немного бледная. Мозг быстро списал происшествие на последствия контрастного душа и решил дальше не заморачиваться, просто запомнить на будущее, что с холодной водой надо быть аккуратнее. Ну и ладно, ему виднее. Мозг вообще любит, когда всё разложено по полочкам: удивился, испугался, подписал бумажку «контрастный душ» — и пошёл дальше. Тогда лёгкий завтрак и в путь, на ближайшую станцию метро с линейным пунктом.

Медосмотр и инструктаж были пройдены быстро. Рассказывать про утреннее происшествие на медосмотре я не стал. Одного раза слишком мало для тревоги. А вот для отстранения от работы хватило бы и одного слова. Такие вещи у нас не жалуют. Дождался своего состава. Кивнул коллеге-машинисту из ночной смены, и мы быстро поменялись местами. Тот самый кивок: «всё нормально, можно работать». Я ответил тем же — и мельком подумал: а нормально ли всё на самом деле? С составом всё было в порядке, и можно было начинать дневную смену. Коллега махнул рукой на прощание, и меня, мою железную змею и десятки пассажиров в ней поглотил вечный мрак туннеля. День шёл своим чередом, станции сменяли друг друга, руки делали свою работу на автомате, а мозг пытался идентифицировать утреннее происшествие как нечто знакомое. Любопытная штука: весь день я узнавал всех и вся без малейшего труда — станции, коллег, голоса в динамиках. Глючило ровно одно лицо. Моё собственное. Инсульт? Нет. Болезнь, при которой человек не может запоминать лица? Очень маловероятно. Коллег утром я узнал всех и с лёгкостью. Кратковременное сужение сосудов после контрастного душа, которое вызвало небольшое кислородное голодание мозга? Вот это уже больше похоже на правду. Мозг победно хлопнул папкой: диагноз поставлен, вопрос закрыт. Вдруг темнота туннеля резко сменилась ярким светом. Глаза машиниста метро за годы работы успевают адаптироваться к частым переменам освещения. Но в этот раз свет был настолько ярким, что на какое-то время я ослеп. Белым, звенящим, ни на что не похожим — так, наверное, выглядит вспышка, в которой сгорает плёнка. На миг даже мелькнула дурацкая мысль про вчерашнюю склейку. А когда пришёл в норму, третья за сегодня волна страха посетила мой позвоночник. Из слабого отражения на лобовом стекле на меня смотрело то самое утреннее лицо из зеркала. Закрыть глаза и пересобрать себя заново, как утром, я не мог: за спиной, в вагонах, ехали десятки людей, и каждый доверил мне свою жизнь, даже не подозревая об этом. Свет станции растворил его. Дело было не в контрастном душе.

Остаток дневной смены доработал без инцидентов. Город спешил домой с работы, и я спешил вместе со всеми. Вечер по шаблону — кофе из жёлтой будки у сквера, пара пива, готовая еда с доставкой и всё тот же сериал фоном. В этот раз из шаблона выбивались только мысли в голове. Странное это было лицо: утром в зеркале, днём в отражении на стекле. Что-то было в этом лице знакомое. Сериал занимал фон унылыми диалогами, мозг рылся в памяти, пытаясь найти кого-то похожего. Я перебирал лица, как перебирают карты в пасьянсе: коллеги, дежурные, давние знакомые, актёры из этого самого сериала. Всё мимо. И тут нашёл. Отец. Это был мой отец. Узнавание не хлестнуло, как положено в кино, а подкралось тихо, сбоку, и встало рядом как само собой разумеющееся. Но неживой отец. Ну или почти неживой отец. Это было его лицо за день до смерти — глаза наполовину закатились под верхние веки, желтоватая тонкая кожа лица, впалые щёки, открытый рот. Я видел его таким — в больничной палате. Постоял у двери минуты две и ушёл. Не из жестокости — просто смотреть там уже было не на кого: человек ушёл раньше, оболочка осталась дожидаться поезда. Вот откуда он всплыл? И зачем? Я нейтрально пережил его смерть. Да ладно, надо быть честным с собой — мне было плевать, всё равно. Жил человек, жил, а потом перестал. Между нами давно не осталось ничего общего, кроме фамилии и редких звонков по праздникам. А потом не стало и звонков. Я даже испытал некоторое облегчение от его смерти, он хотя бы перестал мучаться. Так почему сейчас? В суеверия я не верил, так что «он хотел что-то мне сказать» не рассматривал как вариант вообще. Видимо, какая-то хитрая игра мозга. В ответ на какие-то внешние раздражители он подсунул мне лицо покойного отца в последний день. Но что это за раздражители? Перебрал день по косточкам: необычное утро, необычная смена, обычный кофе. Информации не хватало. Пальцы начали разжиматься. Наученный прошлым опытом я поставил недопитую банку пива на тумбочку рядом с диваном. Ковёр сказал бы спасибо, если бы умел. Вот сейчас будет очередная склейка, и день начнётся по новой.

И снова снилось детство. Эти уютные семейные вечера у телевизора по пятницам и воскресеньям. Крутящийся барабан рядом с усатым ведущим, задающим вопросы. Клуб знатоков, отвечающих на вопросы телезрителей. Клуб молодых, весёлых и находчивых, поднимающих настроение всей стране перед понедельником. Экран был маленький, выпуклый, цвета на нём плыли, но нам хватало. Телевизор в те вечера был четвёртым членом семьи — и самым миролюбивым. Я лежал на ковре перед телевизором и болтал поднятыми вверх ногами. Ковёр был жёсткий, колючий, с геометрическим узором — этот узор я помню до сих пор лучше, чем лица одноклассников. Мама просила меня отползти подальше, ведь если смотреть слишком близко, можно испортить зрение. Я отползал на полметра — для приличия — и замирал снова. Отца не было, он опять застрял с мужиками в гараже и, скорее всего, придёт домой поздно и пьяный. Мы с мамой давно перестали ждать его к таким вечерам. Без него было тише и как-то просторнее. Впереди ждали два выходных. Очередной игрок запустил в движение барабан, и тут усатый ведущий посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Минутка чёрного юмора!» Аудитория почему-то не засмеялась. Больше из студии вообще не доносилось ни звука — как будто зрителей унесли оттуда вместе со стульями. Его голос становился низким и тягучим, как будто я слушал его через плеер в наушниках, и батарейки начинали садиться, а плёнка крутилась медленнее. «Внесите чёрный ящик», — сказал ведущий уже почти загробным голосом. Но это была не его фраза, это же из другой передачи. И ведущий, кажется, сам это понимал: глаза у него были растерянные, как у человека, которому подсунули чужой текст. Сзади, в коридоре, раздался шум. В комнату вошли несколько мужчин, на плечах у них лежал гроб, тот самый, в котором похоронили отца. Они были в одинаковых серых костюмах, шли в ногу и чуть покачивались — гроб был тяжёлый. Или делал вид. Один из них посмотрел на меня и сказал, что родственникам гроб нести нельзя. Голос у него был будничный, как у грузчика, которому не хватило рук. Они развернулись и пошли обратно. Мне было страшно, я посмотрел на маму. Она выглядела совершенно спокойной, так, как будто ничего не произошло. Так же спокойно сказала, что отца надо проводить, и чтобы я шёл следом. Сказала это тоном «пора спать» и «сделай уроки» — и от этого стало ещё страшнее. Я пошёл. Мужики с гробом шагнули за порог квартиры, в черноту. И тут я понял, что там, за порогом, ничего нет. Не темнота — темнота хоть что-то. Не пустота — у пустоты есть края. А там не было вообще ничего: ни пола, ни неба, ни «далеко», ни «близко». Попытка осознать отсутствие вообще хоть чего-либо повергла меня в такой ужас, что я проснулся в холодном поту.

На часах было шесть тридцать. Спать совершенно не хотелось. Встал без будильника — организм, видимо, решил, что высыпаться теперь вредно. Со мной явно что-то было не так. Ждать, что пройдёт само, было не в моих правилах, и я отправился в больницу, благо ранний подъём сулил возможность попасть-таки на приём в этот же день. И ночная смена выпала как нельзя кстати — хоть тут повезло. Быстро умылся, позавтракал и отправился в путь. До больницы было минут двадцать пешком. Утро было серое, недоваренное, и город шёл навстречу мне толпой — я один шёл против. На подходе поймал себя на мысли, что всё происходящее опять напоминает детство — вот светятся окна больницы, но кроме меня никого. Когда зимой отменяли занятия из-за низкой температуры на улице, а ты пропускал оповещение и всё равно шёл. Приходил один и учился, ведь «ты уже пришёл». И чувство было то же самое: оповещение получили все, кроме тебя. Появилось стойкое желание развернуться и уйти домой, пока не поздно. Ноги сами замедлились, как будто кто-то взял меня за рукав. Но я не маленький, сейчас не зима, и это не школа. В регистратуре никого не было. Даже кофейный автомат стоял выключенный, а эти штуки, по-моему, не выключают никогда. Я быстро получил талон к терапевту и пошёл к указанному кабинету. Пробравшись через катакомбы подвала и поднявшись на лифте на шестой этаж, я удивился ещё сильнее: в больнице шёл ремонт — вернее, был виден ремонт, который особо никуда и не шёл. Стены стояли в подмазке, на полу лежал картон, и всё это выглядело так, будто рабочие вышли покурить лет пять назад. Перед кабинетом также никого не было. Куда пропали очереди? Где вечные бабули, занимающие места во все кабинеты подряд с шести утра? Это пугало. Пустая больница хуже полной: полная хотя бы работает, как состав на линии. А эта будто стояла в оборотном тупике. Я постучал. Из кабинета раздалось: «Войдите». Внутри всё было как обычно, и я немного расслабился. Кушетка, ширма, градусники в стакане, плакат про прививки — мир встал на место, как вагон на рельсы. Врач выслушал мой сбивчивый рассказ, записал что-то в карту и вынес диагноз — нервы. Дежурный диагноз на случай, когда анализы в норме, а человеку худо. Посоветовал отдохнуть, попить ромашки, а если не поможет — попробовать записаться к психиатру, он выпишет антидепрессанты. На всякий случай лучше записаться уже сейчас. На вопрос «зачем?» загадочно ответил: «Скоро узнаете» — и подмигнул. Кажется, врачи не должны подмигивать.

Вечерняя смена начиналась в шесть часов. Из больницы я вышел в девять утра. Чем-то надо было заняться до работы. Сходил в аптеку за ромашкой. Заварил дома. Попил. На час свободного времени меньше. Ромашка пахла сеном и детством — тем самым, безоблачным его куском. Пил её и чувствовал себя дураком: как будто чиню двигатель состава чайной ложкой. Эффекта от ромашки не последовало, но врач предупреждал — накопительный эффект. Ну ладно, пойду гулять по чудному городу, наслаждаться весной и пить свой любимый кофе. Вот он-то меня никогда не подводил. Горький, горячий, честный. Не лечил и не обещал никаких эффектов — просто работал. В сквере было не очень многолюдно. Половина лавочек была свободна, и я выбрал одну на солнышке. Ту самую, у пруда: утки при моём появлении отчалили как по расписанию. Устроился поудобнее, сделал глоток кофе и закурил сигарету. Что же это было за подмигивание? И почему в больнице было так пусто? Неужели, находясь под землёй, я пропустил что-то интересное и человечество наконец победило простуду? Громкий апчхи с соседней лавочки развеял мои фантазии, а не менее громкое сморкание окончательно поставило на них крест. Спасибо, сосед. Диагноз человечеству: сезонный и неизлечимый. Появилось странное чувство жжения на лбу. Солнце? Нет, оно пригревало, но ещё далеко не жгло. Напротив сидел молодой человек, глаза были полузакрыты, немигающий взгляд был остановлен на мне. Так смотрят в окно поезда или на монитор: вроде на тебя, а на самом деле — сквозь, в какую-то свою даль. Так вот что это — чувство пристального взгляда. Играть в гляделки я не собирался и поэтому изредка поглядывал на оппонента. Он не шевелился вообще и, кажется, даже не моргал. Рот был слегка приоткрыт. Выглядел вполне опрятно. Спиртного рядом не было. Наверное, наркоман какой-то, витает в своих наркомирах. Объяснение нашлось сразу, аккуратное и привычное. Мозг уже тянулся за бумажкой для подписи. Стало немного неуютно. Я допил кофе, потушил окурок, встал и направился к выходу из сквера. На выходе ещё раз оглянулся — паренёк не поменял ни позы, ни взгляда. И смотрел он не на выход, не вслед мне — на то самое место, где я сидел. Как будто я с него и не вставал. Выглядел он жутковато.