Ночная смена

Часть ночной смены я откатал без особых происшествий. Разве что видел ещё пару раз людей, похожих на парня в сквере, на станциях. Ох уж эта наркомания. И только тут меня кольнуло: таких людей я видел и раньше. «Стеклянные глаза», «пустота в пальто» — я же сам их так называл, много лет подряд. Просто раньше они хотя бы ходили. И моргали. Ночная смена была самой неудобной. Откатав часть смены, надо было довести поезд до депо и отправиться в специальную комнату, в которой надо было поспать и отдохнуть несколько часов. Узкая койка, плед, розетка для телефона и тишина — такая глубокая, что слышно, как где-то за стеной гудят кабели. Будильник заводить было не обязательно. В депо был специальный человек, который знал кого и во сколько будить. Он обходил комнаты с расписанием в голове и стучал в двери точнее любого электронного будильника. Да и годы ночных смен приучили организм просыпаться без посторонних усилий в нужное время. Сон не шёл. Мысли в голове крутились вокруг событий последних дней. Слишком много странных лиц, слишком много странных снов и происшествий. А что, если всему виной та вспышка света в метро? Что, если она каким-то образом подействовала на мой мозг? Где-то же я читал про жуткие исследования по воздействию световых волн на человеческое восприятие. Но там были исследования бесчеловечные, в военное время, и вроде бы они не увенчались успехом. Или увенчались? А может, просто сменили адрес и табличку на двери. За закрытыми глазами мозг начал рисовать диковинные картины врачей в тёмных халатах и очках, их жертв со стеклянными глазами, и уже на границе сна картины дополнились строками нелепой детской песенки: «Из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши мальчишки?..» — которые повторялись на репите. Песенка крутилась ровно, без начала и конца, как кольцевая линия. Склейка.

Проснулся как всегда — за несколько минут до подъёма. Лежал и ждал, когда дежурный придёт меня будить. Прошла минута, две, назначенное время было позади, но никто так и не пришёл. Странно это, обычно тут всё работало как часы. За все мои ночные смены такого не случалось ни разу: расписание в депо было святым. Встал сам и пошёл умываться, завтракать, собираться. За двадцать минут управился со всеми делами. Дежурного так и не было. Выдвинулся к составу, заглянул в комнату к дежурному. И вот опять. Стеклянные глаза, пустой взгляд в монитор. Как у того парня в сквере — один в один, только форма и галстук. Он дышал, но не шевелился и, кажется, даже помочился под себя, запах был специфический. Проверять не стал. На мониторе был открыт новостной сайт, заголовок на странице гласил: «Жизни обычных людей никогда не будут прежними». Ох уж этот кликбейт. Хуже заголовка была разве что картинка под ним — счастливая семья у белого забора. По дороге к поезду быстро сообщил по телефону о состоянии дежурного куда надо, мало ли, может, ему скорую помощь надо вызвать. Своим ходом он бы до больницы не добрался — это я понимал и без медосмотра. И отправился в туннели ещё на несколько часов. Утренние часы самые спокойные. Небольшое количество сонных людей снуёт туда-сюда, изредка натыкаясь друг на друга. Смена заканчивалась ровно в то время, когда основной поток людей устремлялся на работу. Самым сложным в ночной смене было выбраться из метро. Все идут вниз, а ты наверх. Кивнул коллеге при смене машиниста в кабине и начал пробираться на улицу. Люди толкались, спешили, не замечая никого вокруг. Казалось, ещё чуть-чуть — и они начнут забираться друг другу на плечи и перелазить через головы. Обычно толкали меня, это чувствовалось по нажиму на плечи. Но тут кого-то толкнул я. Хрупкая девушка. Чуть не упала от моего толчка. Я успел подхватить её под руку. Начал было извиняться, но ужаснулся, когда увидел её лицо. То же лицо, что у парня вчера в сквере, что у дежурного в депо. Я слегка потряс её и спросил, не нужна ли ей помощь. Но глаза смотрели сквозь меня. В ту самую даль, куда смотрел парень в сквере. Пробравшись до дежурной по станции, попросил её прислать помощь для девушки и отправился на улицу. Свежий воздух заставил забыть на время обо всех невзгодах. Я отошёл от входа в метро на несколько сот метров и закурил. Самое время проверить новости, вдруг это какая-то новая пандемия и о ней уже пишут. Вспомнил утренний заголовок на мониторе дежурного. О пандемии не было ни слова. Но мир изменился. И изменился, судя по всему, вчера вечером. Эксперты писали об изменениях спокойно и обстоятельно, как о вещи, которой сто лет: со статистикой, с графиками, с «первыми итогами». За одну ночь не родить ни графиков, ни итогов. Но они были. Государство наградило нас аукционами на те вещи, которые раньше были либо условно бесплатными, либо и того хуже, платными. Теперь, чтобы попасть на приём к врачу, нужно было выиграть аукцион. Кто больше заплатил, тот и идёт. Если тебе надо было вызвать наряд полиции — аукцион, кто больше заплатил, тот и в безопасности. Объяснялось всё это просто: налогов не хватало на обслуживание всех, людей не хватало на обслуживание всех, и господа в пиджаках не придумали ничего лучше. Ну да, у них-то деньги водились. Мне вспомнился врач и его подмигивание. «Скоро узнаете» — вот и узнал. Он-то уже знал. Без аукционов всё ещё можно было купить набор базовых продуктов, школьные принадлежности и кое-какие лекарства. Продукты, тетрадки, лекарства — по-старому. Всё остальное — кто больше заплатил. Я листал ленту до конца и обратно, и одна мысль становилась всё твёрже: на мою машинистскую зарплату аукцион к психиатру мне не выиграть никогда.

Отоспаться после ночной смены вышло плохо. Сон был тревожный, я то проваливался в черноту, то вдруг резко просыпался, весь в холодном поту, ворочался, чесался, пытался вновь уснуть. Один раз приснилась дверь. Просто дверь — и то самое «ничего» за ней, без пола, без неба. Я вырвался из этого сна рывком, как вырываются из чужих объятий. В перерывах между провалами я слушал улицу за окном — вернее, слушал её отсутствие: машин стало заметно меньше, а голосов не было вовсе. В очередной раз проснувшись, решил, что хватит себя терзать дурацкими попытками выспать свои восемь часов днём, в виде исключения хватит и шести на сегодня. На улице ещё было светло. Голова гудела, как чугунный колокол. Лицо в зеркале, кстати, снова было моё — я проверил первым делом. И не решился порадоваться. Надо было сходить в магазин, пополнить запасы провианта, да подышать воздухом. Мозг постоянно что-то тяготило, не уверен в описании этого чувства, но я бы идентифицировал его как ментальную тошноту. Мутило в голове. Будто мозг съел что-то несвежее и теперь не мог ни переварить, ни вернуть обратно. Вчерашний день вспоминался с трудом, как будто через вату какую-то проступали обрывистые воспоминания. Аукционы, чёрт бы их побрал. Воспоминание отозвалось тупой болью в затылке. Что же меня ждёт в магазине? Неужели придётся торговаться за пару банок пива и пачку сигарет? Умылся на скорую руку, натянул недырявые треники, майку без пятен и пошёл. Предчувствия были мрачные. И они не подвели. На улице было пустынно. Город как будто заболел и слёг: окна молчали, магазины темнели, даже голуби куда-то подевались. Никто не спешил домой с работы. Редкие прохожие шли быстрым шагом и смотрели под ноги. Через пять минут я поймал себя на том, что тоже смотрю под ноги. Тротуар был обычный — а вот смотреть на город вокруг не хотелось. У магазина галдела стайка местных завсегдатаев-алкашей. Кажется, их жизнь мало изменилась. Рядом с ними сидел опрятно одетый дедушка в пальто и сверлил взглядом асфальт. И вот опять. Алкаши галдели, как воробьи над кормушкой, а он сидел среди них, как выключенный фонарь. Спросил у местных, знают ли они деда. Сказали, что видели его пару раз на районе, но он всегда мимо проходил, брезговал. А тут вдруг подошёл пару часов назад, сел и сидит — никуда не уходит, не двигается, пить не пьёт, не говорит. Они на него просто внимания не обращают. Позавидовал им в эту минуту. Может, в этом и был их секрет — не обращать внимания. Попросили подкинуть им шкалик водки, по возможности. Ничего обещать не стал. В магазине тоже было пусто. Не ходили между полками покупатели, не сновали работники, раскладывающие товар и расставляющие ценники. Полки стояли полные и никому не нужные, как музей двадцатого века. Где-то в глубине бормотал холодильник — единственный, кто в этом магазине ещё работал. Несмотря на утренние нововведения, особых изменений заметно не было. Захватил даже шкалик местным алкашам — надо поддерживать отношения. Кто его знает, каким будет завтрашний мир, — а они тут останутся в любом. Дошёл до кассы — и всё. Женщина-кассир смотрела пустым взглядом перед собой. Не спала — глаза открыты. Просто внутри её никого не было, как не было никого за стеклянными глазами людей со станций. И чего мне делать? Деньги в руке вдруг стали неловкими, как чужие. Торговаться с ней, что ли? Повышать ставку? «А вы оставьте деньги ей под руку», — посоветовал суетящийся рядом дедушка-охранник, который явно был в лёгком подпитии. Суетился он по-стариковски: кругами, мелкими шажками, с видом человека, который уже час ищет очки, надетые на лоб. На вопрос «давно так?» ответил: сегодня днём она хотела записать сына на операцию, но утром ввели эти аукционы треклятые, дык она сначала ревела, а потом вот так. У сына её, выходило, операция. У операции — аукцион. А у кассирши — оклад. Что делать дальше дедушка не знает, из начальства никто трубки не берёт, как магазин закрывать тоже не ясно. Посоветовал деду вызвать скорую для тёти. Совет, прямо скажем, был так себе — я и сам видел, как теперь работают скорые. Но надо же было что-то посоветовать. Оставил деньги, хоть и подозревал, что дед их подрежет, как только я уйду. Под радостное улюлюканье вручил местным алкашам шкалик и отправился домой. Пара пива и унылый сериал должны довести меня до склейки, как всегда. Утро вечера мудренее.

И только я устроился на диване, вспомнил, на какой серии остановился, вспомнил, что ни черта особо из сериала и не помню, открыл заветное пиво, как из коридора донёсся звук. Будто бы кто-то провёл сухой тряпкой по двери, медленно, с нажимом. Звук был такой, что его скорее угадываешь спиной, чем слышишь ухом. Пришлось оторвать зад от насиженного места. Я заглянул в дверной глазок — ничего. Подъезд пах как всегда — кошками и чужими супами, — и от этой обычности стало только хуже. Попытался открыть дверь, но с первой попытки ничего не вышло. Что-то упиралось в дверь с той стороны. Дверь поддалась со второй попытки — звук сухой тряпки, только теперь по полу, раздался из подъезда. Что-то ударилось в стену у двери. Высунув голову, я обнаружил молодого мужчину, который, видимо, упёрся спиной в мою дверь, съехал по ней, а теперь, когда я его отодвинул, его голова уткнулась в стену. Лет тридцати, в куртке-ветровке. Ещё вчера он куда-то шёл, о чём-то думал, кого-то, может быть, любил. А сегодня съехал спиной по моей двери, как мешок. Да чтоб тебя, только этого мне сейчас не хватало. Все симптомы были налицо. Стеклянный взгляд, полное отсутствие интереса ко всему происходящему вокруг. Переместил страдальца спиной к стене, аккуратно прислонив голову туда же. Что с ним делать-то? Оставить как есть? Так он будет ходить под себя, как дежурный утром в депо. Попробую вызвать полицию. Набрал номер. Вместо бодрого человека меня встретил голос робота на том конце. Робот говорил со мной ласково, как с клиентом. Пожалуй, роботы были теперь самыми живыми существами в городе. Меня известили, что как раз пять минут назад начались очередные торги на вызов наряда. Озвучили шаг ставки и уточнили: «текущая ставка…» — столько денег у меня не было. «Чтобы сделать свою ставку, нажмите…» — монотонно продолжал робот. Но я уже положил трубку. Попробовал вызвать скорую помощь — история повторилась. Только ставка была выше: жизнь, выходит, дороже порядка. Как мы попали в такое настоящее? И когда? Позавчера всё было как всегда: смены, кофе, сериал. Мир не падал — он сходил с рельсов тихо, по одному человеку. Делать было нечего, не тащить же его к себе. Тем более, вдруг это заразно? Впрочем, я уже перетаскивал его руками — бояться было поздно, и эта мысль почему-то успокоила. Я вернулся домой. Пиво сегодня шло гораздо быстрее. Было чувство, что алкоголь разгоняет мозг. Хоть и клонило в сон. Ну не мог я оставить его просто так. Отыскал старое одеяло, набрал в бутылку воды. Ещё раз вышел в подъезд, страдалец был на месте. Я осторожно укрыл его одеялом и поставил рядом бутылку. Одеяло в детстве было надёжнее любых стен. Может, и сейчас защитит. От чего — я не знал. Большего я сделать не мог.