Чужое имя
Рик встал со стороны мостовой, чтобы меня не задели прохожие.
Наконец я вытерла глаза.
— Ладно. Всё. Только объясни, зачем ты с ней поздоровался? Ты же слышал, что это записанные фразы.
— Не было известно, какие условия снимают тревогу.
— И ты решил проверить вежливость?
Он пожал плечом:
— Иногда помогает.
Мы пошли дальше.
Аврелион был мокрым, шумным и занятым. У водостока ругались два дворника: вода стекала с территории одного на территорию другого, что, по их мнению, требовало немедленного вмешательства городского совета. На другой стороне улицы тролль осторожно переносил через лужу маленькую эльфийку. Она держала раскрытый зонт над собой, а он мок под дождём и слушал указания, куда ставить ноги.
Из булочной пахло маслом и корицей.
Я замедлила шаг.
— Пирог есть в агентстве, — сказал Рик.
— Это не отменяет булочную. Ты сейчас рассуждаешь так, будто одно преступление делает остальные невозможными.
Напарник посмотрел на вывеску.
— По одной.
— Ты не начальник.
— Поэтому по одной, а не мимо.
Внутри продавец обратился к Рику. Я встала на цыпочки, возникла над прилавком и объяснила, что деньги у меня.
Это сразу придало мне вес в его глазах.
Булочки оказались горячими. Я держала свою через бумагу и чувствовала, как остывает корочка, а внутри ещё сохраняется мягкое ровное тепло.
Очень приятная способность, если применять её к выпечке. Никаких сомнительных выводов: горячо значит горячо.
— Выкуп проверим сегодня, — сказала я.
Рик кивнул.
— И насчёт Нелли неплохо бы убедиться. Что ей не вычли за ленту или за то, что мы оказались дорогими.
— Можно передать через повариху.
Я вспомнила скалку.
— Да. Надёжный канал связи.
Напарник отломил кусок булочки.
Некоторое время мы шли молча.
Потом я сказала:
— Он ведь правда хотел помочь дочери.
— Похоже на то.
— А сделал так, что теперь благодарить не за что.
Рик посмотрел на меня.
— Дочь получила печь. Благодарить есть за что. Только не его одного.
Я дожевала.
Иногда у него получалось поправить мысль так, что она переставала царапаться.
* * *
«Серый камень» занимал первый этаж дома на улице Медников, между переплётной мастерской и лавкой рыболовных принадлежностей. В витрине лавки красовалась щука с открытой пастью. После сегодняшнего я посмотрела на неё с недоверием.
Щука благоразумно не шелохнулась.
Над нашей дверью покачивалась серая вывеска с золотыми буквами. Торгрим когда-то объяснил, что название внушает надёжность. Мирта сказала, что оно ещё и подходит к стенам, так что перекрашивать не придётся.
Колокольчик звякнул.
— Сапоги, — сказала Мирта, не поднимая головы.
Мы вытерли ноги.
— Галя, левый тоже. Ты им обычно только изображаешь.
Я добросовестно поскребла подошвой.
Мирта Дубовая Ветвь была ниже меня и не испытывала по этому поводу никаких затруднений. Посетители замечали её сразу, высокие шкафы подчинялись при помощи лестницы, а люди, пытавшиеся заглянуть поверх её головы в кабинет Торгрима, быстро узнавали, что смотреть можно куда угодно, но разговаривать всё равно придётся с ней.
Она подняла глаза от книги расходов.
— Ну?
— Брошь заложил муж, подменив копией, — доложила я. — Жена обвинила горничную. Разобрались, оплату получили, выкуп проверим к вечеру. И ещё нам нужен мастер по старым охранным плетениям.
— Что сломали?
— Ничего.
Мирта посмотрела на Рика.
Он положил на стол перчатку.
Она сняла очки.
— Это кто?
— Тёща клиента, — ответила я.
Мирта перевела взгляд на напарника.
— Механическая защита шкатулки, — уточнил он.
— А я уже хотела сказать, чтобы больше не ходили к ним поодиночке.
Она снова надела очки, достала из ящика маленький конверт и записала имя мастера.
Я стянула куртку. Рукав зацепился за пуговицу, волосы — за воротник, и некоторое время у меня были важные личные обстоятельства.
Когда я выбралась, Мирта уже щупала край повреждённой перчатки.
— Починить можно. Оставь. И поешь, пока не остыло.
— Мы…
— Булочка не считается.
Рик смахнул с пальто крошку корицы.
Мирта сделала вид, что не заметила. Это было особенно унизительно.
Дверь кабинета открылась.
Торгрим Каменная Борода вышел с трубкой в зубах и листом бумаги в руке. На листе что-то не сходилось. Я определила это по выражению его лица, а не по цифрам: с цифрами у меня обычно не сходилось всё.
— Ко мне. Оба.
— Чай взять можно?
— Если сумеешь одновременно нести и докладывать.
Я взяла и чай, и пирог. Хотелось сразу показать широту возможностей.
В кабинете Торгрима было два стула для посетителей. Один высокий, другой пониже. Низкий появился на второй день моей работы. Начальник ничего не объяснил. Я ничего не спросила.
Рик сел рядом и положил папку на стол.
Торгрим выслушал нас без единого замечания. На истории со шкатулкой вынул трубку изо рта. На истории с ценой копии посмотрел в потолок.
— Бывает, — сказал он наконец. — Человек столько сил тратит, чтобы не говорить правду, что на правду уже денег не остаётся.
Он просмотрел записи.
— Первоначальные сведения ложные?
— Время пропажи и обстоятельства обнаружения, — ответил Рик. — Уточнения внесены.
— В счёте отражено?
— Да.
Торгрим кивнул и повернулся ко мне:
— Ничего не подпалила?
— Мы раскрыли дело, защитили невиновную девушку, спасли фамильную драгоценность от продажи, и именно это ты хочешь знать?
— Это не ответ.
Я откусила пирог.
— Не подпалила.
Начальник удовлетворённо хмыкнул.
— Тогда хороший день. Подтверждение выкупа получите до вечера. В отчёте отделите признание мужа от того, что установили сами. И не пишите «очевидно». Если очевидно, объясните, почему.
Мы поднялись.
— Галя, задержись.
Рик забрал мою чашку. Пирог я предусмотрительно удержала.
Торгрим дождался, пока закроется дверь.
— Клиентка жаловаться будет?
— На что?
Он посмотрел на меня.
Я вздохнула.
— Возможно, ей не понравилось, как я разговаривала о горничной. Но она заперла девчонку в доме, пока та ждала сестру на станции. А потом ещё пыталась назвать всё недоразумением. Я не могла просто…
— Могла. Но не стала. Правильно.
Я остановилась на середине вдоха.
Начальник взял следующий лист.
— Только оплату за собственное раздражение в счёт не включай. У нас никто не потянет.
* * *
В нашей комнате пахло бумагой, чаем и переплётным клеем из соседней мастерской.
У Рика на столе лежали три аккуратные стопки. У меня — одна большая, зато с характером. Верхний лист уже пытался сбежать на пол.
Я поймала его, села и написала:
«По заявлению госпожи Агнессы Вельт…»
Потом зачеркнула.
«В ходе проверки обстоятельств исчезновения…»
Тоже зачеркнула.
— Можно начать с того, что нас укусили? — спросила я. — Это хотя бы бесспорно.
Рик придвинул чистый лист.
— Сначала номер дела.
— Ты умеешь погубить любое начинание.
Он взялся за свои записи.
Я написала номер.
За окном прогрохотала телега. В переплётной мастерской что-то тяжёлое упало, и мастер привычно обвинил ученика. Ученик привычно объяснил, что вообще находится в другой комнате.
Обычный день.
Даже перчатку Мирта уже вернула. На месте дырок появились два крошечных стежка.
Я наклонилась над отчётом.
«Сведения о времени исчезновения, первоначально сообщённые заказчицей, не подтвердились».
Вот. Прилично и почти не обидно.
Колокольчик в приёмной звякнул.
— Добрый день, — сказала Мирта.
Ей ответили так тихо, что я не разобрала слов.
Затем послышался скрип стула.
— Нет, стоять не нужно. Садитесь. Воды хотите?
Я подняла голову.
Мирта редко предлагала воду до того, как узнавала цель визита. Обычно сначала выясняла, кто пришёл, кого ищет и готов ли за это платить.
Рик отложил перо.
— Галя. Рик. Подойдите, пожалуйста.
В приёмной сидел гном в мокром дорожном пальто. Не старый, но основательно помятый дорогой. Рыжевато-серая борода была неровно подрезана, на щеке темнел заживающий порез. Вместо нижней пуговицы в петлю продели медную проволоку и аккуратно закрутили концы.
Шляпу он держал обеими руками.
Ткань на сгибах потемнела от воды и сжатых пальцев.
Мирта поставила перед ним чашку.
— Наши следователи.
Посетитель посмотрел на Рика, потом на меня.
Я приготовилась представляться второй раз.
— Вы оба будете? — спросил он.
— Оба, — ответила я.
Гном кивнул.
И всё.
Ни вопроса про возраст или опыт, ни удивления по поводу того, что следователь помещается на низком стуле. Я заранее отнеслась к нему теплее.
Он, впрочем, и сам был горячим. Лихорадки я не чувствовала — только усталость, голод и сдерживаемую злость, которая поднималась к лицу каждый раз, когда он собирался заговорить.
— Брум Беккер, — представился посетитель. — Я не очень понимаю, к кому обращаться. В страже сказали, что это наследственное дело. В наследственной конторе велели принести подтверждение из стражи. Я вернулся, но там уже сменился дежурный.
— И всё началось заново, — предположила я.
Он посмотрел на меня с благодарностью человека, которому наконец не пришлось объяснять очевидное.
— Утром было заново. Сейчас сказали приходить завтра.
Рик сел напротив.
— Расскажите с начала. Что произошло?
Беккер полез за пазуху и достал несколько сложенных листов. Один размок по краям. Другой, плотный, с чёрной рамкой, он расправил особенно осторожно.
Я успела прочесть:
«С прискорбием извещаем…»
Ниже стояло его имя.
Брум Беккер.
Я посмотрела на посетителя.
Он смотрел на извещение.
— Это о вас?
— Судя по всему. Возраст мой, адрес мой. Про доброту, конечно, приукрасили, но на похоронах так принято.
Я не сразу нашлась с ответом.
Рик взял второй лист.
— Можно?
Беккер кивнул.
Дверь кабинета Торгрима открылась. Начальник вышел, увидел наши лица и остался у порога.
— Три дня назад меня похоронили, — сказал гном. — Я в это время ехал домой и ничего об этом не знал. Вчера жена отказалась меня пускать. Сегодня в банке сообщили, что распоряжаться счётом я больше не могу, поскольку умер.
Мирта молча подвинула к нему тарелку с пирогом.
— А в конторе, — продолжил Беккер, — молодой человек за стойкой сказал, что понимает моё возмущение, но лично от себя ничего исправить не вправе. Я спросил, что же мне делать. Он посоветовал обратиться к родственникам покойного.
Я медленно села на край Миртиного стола.
Живой. Перед нами сидел совершенно живой гном.
Рик читал документ. С каждой строчкой выражение его лица становилось всё спокойнее.
Я знала этот признак.
Беккер поставил шляпу на колени и вытер ладони о пальто.
— Мне нужно, чтобы вы доказали, что я жив. Желательно до четверга.
Он помолчал.
Глава 3. Живым здесь не место
Первой заговорила Мирта.
— Ешьте.
Брум Беккер посмотрел на пирог так, словно подозревал в нём ещё одну административную процедуру.
— У меня сейчас не очень…
— Вот именно. Пока будете рассказывать, остынет. Потом придётся греть, а у нас Галя уже вернулась, поэтому лучше не доводить.
Я открыла рот, но Мирта поставила передо мной стул.
— Со стола слезь. На нём люди документы подписывают.
Пришлось слезть.
Торгрим подошёл к посетителю, представился и взял извещение с чёрной рамкой. Прочёл, вынул трубку изо рта и прочёл ещё раз.
— Кто составлял?
— Похоронная контора. «Последний уют». Жена отдала. То есть не отдала, а сунула через дверь, чтобы я перестал стучать.
Беккер наконец отломил кусок пирога.
Мирта незаметно подвинула к нему салфетку.
— Начнём с возвращения, — сказала я. — Когда вы приехали в город?
— Вчера, после полудня. До дома добрался к трём, зашёл в переулок, а там у двери ещё чёрные ленты. Я сначала подумал — Хельма. С женой что-то случилось.
Он замолчал.
Тёплый прилив у него под воротником сменился холодом. Я видела такое после испуга: человек уже сидит в безопасности, но стоит вспомнить одну минуту, и тело снова оказывается там.
Мирта отвернулась к шкафу. Нашла зачем-то третью чашку, переставила её, убрала обратно.
Беккер проглотил кусок.
— А потом на двери увидел своё имя. Представляете, я обрадовался.
Он посмотрел на нас, словно ждал осуждения.
— Представляем, — сказал Рик.
Брум кивнул и продолжил.
Хельма открыла не сразу. Сначала спросила через дверь, кто пришёл. Услышав ответ, потребовала прекратить. Потом всё-таки отодвинула засов.
— И как посмотрела на меня… — Беккер провёл ладонью по бороде. — Я начал объяснять, что задержался. Тут она села прямо на пол. Я хотел войти, поднять, а она закричала, чтобы не подходил. Потом соседка прибежала. Потом обе плакали. Потом Хельма велела мне назвать, что я подарил ей на сорокалетие.
Я осторожно спросила:
— Вы вспомнили?
Брум нахмурился.
— Разумеется. Медную форму для кекса. С двумя ручками, чтобы удобнее вынимать.
Мирта остановилась у шкафа.
Рик продолжал писать.
— Не самый удачный подарок, — признал Брум. — Но она сама говорила, что старая неудобная. Я ведь не умею эти намёки разбирать: если человеку нужна форма, я покупаю форму.
— Ответ её убедил? — спросила я, прежде чем мы окончательно ушли в семейную историю кухонной утвари.
— Она сказала, что я и в прошлый раз так оправдывался. А потом снова заплакала.
Брум оставил пирог. Крошки прилипли к мокрым пальцам.
— Я не понимаю, что она думает. То спрашивает, как я мог с ней такое сделать, то говорит, что я не её муж. Велела привести кого-нибудь из стражи. А стражник сказал, что по семейным ссорам они не ходят, если нет угрозы здоровью.
Торгрим негромко хмыкнул.
— Где ночевали?
— На постоялом дворе у Южных ворот. Там недорого, если без комнаты.
Я взглянула на его пальто.
Внизу оно было измято так, как ткань мнётся после ночи на скамье.
— Хорошо, — сказала я. — Теперь вернёмся немного назад. Откуда вы приехали?
Брум потянулся за чашкой.
До этого он брал её уверенно, а сейчас палец скользнул по ручке.
— С работ. Я по каменной кладке. Печи, фундаменты, своды. В основном своды, на них лучше платят, если заказчик не пытается сэкономить на собственной голове.
— Где именно работали?
— На севере. За Рудным трактом.
— Восемь месяцев?
Он посмотрел на меня.
— Откуда вы…
Я показала на извещение.
«После длительного отсутствия».
Ниже, в перечне обстоятельств, стояла дата последнего письма семье.
— Здесь указано, что вы уехали в конце лета.
— Да. Восемь месяцев. Но я перемещался. С одной работы на другую. Там сейчас строят, только успевай…
Он говорил охотнее, но тепло поднялось к ушам.
Волнение само по себе ничего не значило. Человек только что рассказал, как жена испугалась его сильнее, чем известия о смерти. Ему полагалось волноваться.
Но на словах о работе он впервые отвёл глаза.
Я запомнила.
— Названия мест и имена нанимателей понадобятся, — сказал Рик. — Чтобы подтвердить, где вы находились.
— Обязательно прямо сейчас?
— Не обязательно. Но вспомнить стоит.
Брум кивнул с заметным облегчением.
Торгрим положил на стол извещение.
— Родственников, кроме жены, в городе кто-нибудь знает? Кто может подтвердить личность?
— Да пол-улицы! Я тридцать лет в своём доме живу. Торговец углём меня узнал. Сказал, что очень рад, и сразу спросил, не собираюсь ли я всё-таки оплатить прошлую доставку.
— Собираетесь? — поинтересовалась Мирта.
Брум посмотрел на неё с упрёком.
— Собираюсь. Я не из тех, кто прячется от долгов.
На этот раз жар поднялся у него не только к ушам.
Рик перевернул один из листов.
— В банке ваш кровный оттиск сохранился?
— Должен был. Счёт старый, я его ещё до женитьбы открыл. Они тогда столько крови взяли, будто не счёт оформляли, а собирались разводить меня черенками.
Я улыбнулась.
— Вот с этого и начнём. Живые свидетели полезны, но кровный оттиск избавит нас от части споров.
Брум выпрямился.
— То есть вы можете?
— Можем сопровождать вас на проверку и получить заключение, — сказал Рик. — Дальнейшее зависит от документов.
Это было совершенно правильное уточнение.
Брум сразу ссутулился обратно.
Я пнула Рика под столом. Несильно. В порядке обмена профессиональными мнениями.
Он даже не посмотрел на меня.
— Мы займёмся, — сказала я. — Сейчас разберёмся, что уже успели сделать без вашего участия.
Мирта принесла папку.
На корешке оставалось пустое место для имени.
Она взяла перо, задумалась и спросила:
— Дело на Беккера заводить или о Беккере?
— На Беккера уже завели, — ответил Торгрим. — Заводи для.
* * *
Рик разложил бумаги в ряд.
Извещение о смерти, выписка из регистра, уведомление о наследственном управлении, назначение торгов.
Последнее я пододвинула к себе.
Дом на улице Старых Печей. Два этажа, хозяйственная пристройка, доля в общем дворе. Продажа для удовлетворения требований кредитора.
Торги в четверг, в полдень.
Сегодня был вторник.
— Быстро они, — сказала я.
Рик покачал головой и ткнул карандашом в нижнюю строчку.
Решение о взыскании вынесено девятнадцать дней назад.
Я прочла ещё раз.
— Это до похорон.
— И до смерти по документам.
Брум перестал жевать.
— Что значит — до?
Рик развернул лист к нему.
— Продажу начали готовить раньше. Свидетельство о смерти изменило порядок управления имуществом, но не создало сам долг. Здесь указано обязательство перед ссудным товариществом «Северный капитал». Знаете такое?
Беккер наморщил лоб.
— Слышал. Может, вывеску видел. Я у них ничего не брал.
— Дом закладывали?
— Нет.
— Кому-нибудь поручали получать деньги от вашего имени?
— Нет.
— Подписывали бумаги, которые могли относиться к залогу? Доверенность, поручительство за другого человека?
Брум выпрямился.
— Я умею читать, молодой человек.
Рик спокойно выдержал его взгляд.
— Поэтому и спрашиваю, что именно вы подписывали.
Торгрим потянулся за уведомлением.
Брум выдохнул.
— Ничего такого. Рабочие договоры подписывал. Расписки за инструмент. В дороге кой-что… обычные бумаги. Но дом я не закладывал. Хельма бы меня в этот дом обратно не пустила.
Он замолчал.
Я тоже решила не помогать.
Рик сделал пометку.
— Уведомления отправлялись по вашему адресу. Здесь три даты. Жена говорила о долге?
— Я вчера не успел спросить. Там вообще трудно было спрашивать. Она только повторяла, что видела мои вещи и что все подтвердили.
— Какие вещи?
— Пальто. Кольцо. Ремень с пряжкой.
Я посмотрела на бледную полоску на его пальце.
Брум машинально закрыл её другой ладонью.
— Кольцо ваше? — спросила я.
— Не знаю. Я не видел.
— А ваше где?
Он потёр палец.
— Потерял в дороге.
Быстрый ответ.
Слишком быстрый для человека, который до этого подробно описывал неудобство формы для кекса.
Я снова запомнила.
Рик не стал задерживаться на кольце.
— Потребуется получить протокол опознания. Пока у нас две разные задачи. Первая — подтвердить вашу личность. Вторая — проверить основание взыскания. Даже если запись о смерти отменят сегодня, это само по себе не остановит торги по долгу.
Брум смотрел на него так, как люди смотрят на мастера, сообщившего, что для замены одной трубы придётся разобрать половину кухни.
— Но долг не мой.
— Тогда это нужно доказать отдельно.
— А если они продадут раньше?
Торгрим положил уведомление на стол.
— Попробуем добиться приостановления. Но обещать, что чиновник вдруг начнёт бегать, никто не будет.
— Я бы мог помочь ему начать, — пробормотал Брум.
Мирта долила ему чаю.
— Сначала поешьте. Натощак у вас будет слабая правовая позиция.
Беккер послушно взял пирог.
Потом остановился.
— Я должен сразу сказать про деньги. У меня немного. На счёте были, но сейчас…
Он полез во внутренний карман, вынул маленький кошелёк и начал выкладывать монеты.
На стол легли три серебряные, медь и жетон дорожной бани.
Торгрим подождал, пока Брум закончит.
— На первое обращение и сопровождение хватит двух серебряных. Дальнейшую работу согласуем отдельно. Расходы — по квитанциям.
Я посмотрела на начальника.
Обычно двух серебряных хватало на то, чтобы Рик внимательно прочёл договор и обнаружил, почему за его чтение следует взять больше.
Торгрим не повернулся.
Мирта уже заполняла бланк.
— Оплата от Брума Беккера, — прочла она вслух. — Подпись вот здесь.
Посетитель взял перо, но завис над строкой.
— А мне можно? Подписывать?
Мирта подняла глаза.
— У нас — можно. Чернила не казённые.
* * *
До банка мы шли втроём.
Торгрим остался выяснять через знакомых, кто вправе приостановить продажу, а Мирта обещала найти Бруму место для ночлега получше скамьи.
Посетитель сначала возражал: тратиться не нужно, он привык.
Мирта спросила, привык ли он падать в обморок в неудобное время.
Брум признал, что достаточного опыта пока нет, и сдался.
На улице он держался рядом со мной, время от времени поглядывая на Рика. К росту напарника люди обычно привыкали постепенно. Особенно когда тот шёл задумавшись и одной своей поступью сокращал им жизнь.
— Помедленнее, — сказала я.
Рик сразу сбавил шаг.
Брум благодарно кивнул.
— У меня бригадир такой был. Длинный. Уйдёт вперёд, потом спрашивает, что мы всё отстаём. Я ему говорю: поставь ноги ближе к земле, поймёшь.
Он впервые улыбнулся.
На Старом мосту мы уступили дорогу тележке с горшками. Возчик ругался с городским смотрителем: по правилам телега не должна была занимать проход для пешеходов, а по мнению возчика, пешеходы сами могли посмотреть, куда идут.
Аврелион обладал удивительным умением превращать любую ширину улицы в недостаточную.
Банк «Опора и счёт» стоял на углу площади Весов.
Снаружи его поддерживали шесть каменных колонн. Внутри — убеждение, что деньги любят тишину, мрамор и людей, способных не морщиться при виде платы за обслуживание.
Над входом было высечено:
ВАШЕ БЛАГОПОЛУЧИЕ — НАША ЗАБОТА.
Брум прочёл надпись.
— Утром не заметил, — сказал он. — Надо было спросить.
В зале оказалось прохладно. На стенах висели часы, показывавшие одно и то же время, что производило на меня более сильное впечатление, чем колонны.
У стойки выдачи талонов сидел молодой человек с безупречным пробором.
— Цель посещения?
— Подтверждение личности владельца счёта, — сказал Рик. — Сопровождение уполномоченными представителями. Доверенность есть.
Молодой человек протянул руку к ящику.
Увидел Брума.
Рука остановилась.
— Вы уже были сегодня.
— Был, — подтвердил тот. — У меня привычка возвращаться туда, где лежат мои деньги.
— Вам объяснили порядок.
— Поэтому я привёл людей, которые его понимают.
Брум сказал это с такой уверенностью, что я немедленно почувствовала ответственность за всё юридическое образование столицы.
Молодой человек посмотрел на наши удостоверения.
— По умершим владельцам нужно в четвёртое окно.
Я наклонилась к стойке.
— А по живым, которых записали умершими?
Он задумался.
За его спиной висела таблица из восьми видов обслуживания. Наш случай туда не попал. Вероятно, составители таблицы не хотели расстраиваться заранее.
— Всё равно в четвёртое.
Рик взял талон.
Спорить с человеком, который распоряжался только бумажными номерками, не имело смысла. Я знала это даже без процессуального права. Знала, но каждый раз немного расстраивалась, что знание мешает удовольствию.
В четвёртое окно стояли трое.
Пожилой эльф с папкой, женщина в трауре и мужчина, прижимавший к груди горшок с засохшим растением.
На мужчину я посмотрела дважды.
Он заметил.
— Залог, — коротко объяснил он.
Я решила, что сегодняшний день ещё может меня удивить.
* * *
В четвёртом окне сидела гномка с короткой косой, очками на цепочке и лицом человека, которого невозможно поразить даже засохшим залогом.
На табличке значилось: «Старший распорядитель счетов Ида Норр».
Она выслушала Рика, изучила документы и спросила Брума дату открытия счёта.