Пока звучит твой голос...

Глава 1

Лязгнули ворота за спиной, запирая внутри смешки и прощальное: “Что, Тарасов, на свободу с чистой совестью?” Три года назад тяжёлые металлические створки отрезали его от мира, а теперь выплюнули, и только сухая листва, порывом ветра брошенная в ноги, рада этому. Жёлто-бурые кленовые листья облепили штанины, будто обняли.

— Привет, — сказал он им и поднял глаза.

И зажмурился. Не от яркого солнца — его и видно не было за низко висящими тучами. Ослепило само пространство, убегающее вдаль, вширь и ввысь. Обилие красок и запахов накрыло и чуть не свалило с ног. Тарасов резко выдохнул, выгоняя из лёгких смрад оставшегося позади места, и, раскинув руки, всей грудью вобрал свежий холодный воздух, смакуя роящиеся в нём запахи. Как же вкусно! Влажная земля, листва, пока ещё свежая, не перепревшая… И чудится что-то грибное… Открыв глаза, он огляделся, с трудом сдерживая восторг и ошеломление. Сколько же здесь всего привычного в прошлом, но почти забытого. Детали выплывали из калейдоскопа по одной: доска объявлений, парковка, машины, а дальше дорога и заросли сорняков по обе стороны. Асфальт разбит, но это ничего, идти по нему можно. Пожалуй, его жизнь сейчас выглядит так же. Главное — выбрать направление… Он постоял ещё немного, привыкая к свободе, которой здесь, в метре от страшной стены и ворот, дышало всё. Приготовился шагнуть…

— Костя! Костенька!

Ошеломлённый, он повернул голову: вот уж кого не ожидал встретить здесь.

— Вера?!

Последний раз он видел её год назад, а потом уже только слышал: Вера заболела, легла на операцию, потом долго восстанавливалась.

— Веруня! Ты откуда?

Они обнялись. Она тут же зашмыгала носом, и он ласково похлопал её по плечу, чувствуя, как от её рук и тела поднимается тепло к совсем уж было заледеневшему сердцу.

— Откуда, откуда, — ворчливо, но с улыбкой ответила Вера, отлипая и всматриваясь ему в лицо. — Должен же кто-то тебя встретить? А ты мог бы и сообщить!

— Но я Миле звонил… — при этих его словах губы у Веры дрогнули и вытянулись в ниточку.

— А она позвонила мне. Дела у неё там какие-то, не может. И Игорю вашему некогда.

Всем видом Вера, никогда не умевшая врать, показывала, как неприятно ей даже имена эти произносить, и понять её было можно.

— Тощий какой, зарос, ох… — продолжала она, часто моргая, наверное, чтобы сдержать наворачивающиеся от жалости слёзы. — Здоров хоть?

— Да здоров, здоров я, Вера. Пойдём, может? Ты, поди, на машине?

— А то! — Вера подмигнула. — Ездила и буду ездить! Голова и руки в порядке, значит, и говорить не о чем.

Она потянула его за рукав, но ещё на одну крохотную долю секунды он задержался, чтобы оглянуться. Неприступные стены с колтунами колючей проволоки нависали и давили даже сейчас, когда уже никто не мог его достать. “Не зарекайся!” Ему и раньше в голову не приходило, что угодит сюда, а вышло иначе.

Ездила Вера всё в той же серебристой “Киа”. Тарасов помедлил, прежде чем сесть в машину. Злая память подкинула картинок, до того живых и ярких, что передёрнуло. Молча устроился, пристегнулся, сложил руки на коленях, замер, разглядывая огрубевшую кожу на ладонях, мозоли и ссадины. И мягкая обивка кресел была прежней, и пахла, как раньше, корицей. Внутри заныло, стало тоскливо от встречи с прошлым, которое манит миражами, но никогда уже не вернётся. Вот тут, рядом с Верой, частенько сидел отец…

— Поедем ко мне сначала, — сказала Вера. — Поешь, в баньку сходишь, отдышишься.

— Да мне бы домой.

— Прямо так сразу?

— Дашка же… Я по ней соскучился! Мила ничего не писала толком. Знаю, что всё удачно, но ведь хочется своими глазами на дочь посмотреть.

— Так ведь и она тебя увидит. А вид у тебя, прямо скажем, не для радостных встреч.

Он вздохнул:

— Твоя правда… Ладно, поехали.

Мотор заурчал, Вера ловко завертела руль, выезжая со стоянки на трассу. Глядя на её морщинистые руки, так ласково обнимавшие его совсем недавно, Тарасов думал о том, что всё закончилось, наконец-то закончилось, и жизнь, пусть не сразу, но войдёт в привычную колею.

***

— Какие планы? — спросила Вера за чаем.

Обильный обед, банные процедуры и краткий сон после всего этого великолепия были позади, настала пора подумать о грядущем. Отцовский дом стоял крепко и по-прежнему казался надёжным убежищем. Знакомые запахи дерева и смолы, тёплых шерстяных пледов, каких-то трав, которые заварила вместе с чаем Вера, убаюкивали, и не хотелось выныривать из ленивой дремоты и куда-то отсюда уходить. Жаль, нет пока способа остановить время.

Планы… Здесь всё просто: доехать до города, увидеть наконец Милену с Дашкой, потом в офис — переговорить насчёт возвращения на работу. А дальше навёрстывать упущенное.

— Жить, Веруня, — ответил Тарасов, — просто жить. Сейчас Милене позвоню, соберусь да поеду.

— Волнуешься?

— А как же.

Честнее было бы сказать, что даже боится. Когда он видел Дашку в последний раз, ей было тринадцать лет. Теперь уже шестнадцать — ещё не взрослая, но и не ребёнок. Образ мыслей, взгляды, интересы сформировались без него, и он встретит кого-то неизвестного и, что самое неприятное, почти чужого.

***

Внезапная тень стёрла яркие блики: солнце утонуло в мягкой серой вате облаков, и в комнате стало сумрачно и неуютно. Даше было всё равно: она одинаково хорошо чувствовала себя и в темноте, и при ярком свете — необходимую для занятий уютную атмосферу дарила сама музыка. Но музыка внезапно оборвалась.

— Дашенька, что с тобой сегодня? — мягкий голос педагога остановил на вдохе, не дав пойти дальше.

— Н-ничего, — ответила Даша, одновременно пытаясь угадать, что не понравилось в её пении.

— Ну как же ничего? Мы ведь обсуждали. Вот здесь, на словах “Quello ch'io provo”, надо колоть иголочкой. А ты что? Развезла… Где тонус? Дыхание где?

Даша ощутила руки преподавательницы на прессе и напряглась, но было поздно: та уже поняла, что ученица не в форме.

— Не ела?

— Ела, просто…

Сказать этого было нельзя. Никто не знал и не должен был знать, иначе она со стыда сгорит.

— Дашенька, давай поступим так… Мы сейчас отложим Керубино и возьмём что-то попроще. “Dignare” Генделя у тебя с собой?

Даша почувствовала, как защипало в носу. Она не справляется. Бестолочь, бездарь, никчёмная!

— Мы просто распоёмся на ней, — словно уловив готовую вырваться эмоцию, поспешила добавить педагог. — Как только почувствуешь опору, мы вернёмся к более сложному. Пойми, тебе всего шестнадцать, я очень боюсь испортить твой голос, а напряжение — верный путь к этому. Давай-ка, соберись.

Как же хорошо, что ей достался такой золотой и понимающий преподаватель. Можно обойтись без слов: одного взгляда порой достаточно, тона голоса, манеры держаться!

Глубоко вздохнув, Даша достала из папки ноты Генделя и протянула педагогу. Эту арию она, конечно, исполнит без ошибок. Она впета до автоматизма и поможет расслабиться. Даша надеялась, что поможет, потому что как тут расслабишься, когда отец возвращается? И не откуда-нибудь, а из тюрьмы, где сидел за убийство.

Глава 2

Дверь в подъезд Тарасов не узнал. То ли заменили её, то ли просто покрасили, замазав пятна ржавчины, царапины и потёртости. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить прежнюю, но запищал домофон: кто-то выходил на улицу. Тяжёлое полотно чуть не ударило по носу — Тарасов еле успел отскочить. Из чёрного зева вылетел долговязый подросток и, не глядя по сторонам, деловито зашагал через двор.

— Ну спасибо, — пробормотал Тарасов, радуясь тому, что может свободно войти, не звоня по домофону.

Почему-то именно это заставляло внутренне сжиматься: что сказать в динамик, когда трубку снимут? Узнает ли он голос, который ему ответит? А там поймут, кто пришёл? Как ему представиться? Миле, понятное дело, назовётся, а Дашке?

Он поднимался по лестнице, строя в голове начало разговора. “Привет, я вернулся”? “Привет, это я, папа”? Глупо, Дашка-то его помнит, хотя и не видела дольше, чем он её. А вот она изменилась, не могла не измениться. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, размял пальцы, встряхнул плечами, но напряжение не уходило. В таком состоянии нельзя замирать, собираясь с духом, — так до ночи можно простоять. Вдохнув поглубже, Тарасов шагнул к двери, как к краю трамплина, и, чуть втянув голову в плечи, с силой надавил на кнопку звонка. И почти сразу отпустил, отошёл назад на два шага, но так, чтобы его было видно в глазок. Сердце таранило рёбра, дыхание, казалось, отключилось вовсе, предоставив организму обходиться какими-то резервами. Из квартиры не доносилось ни звука, но Тарасов помнил, что дверное полотно толстое и попросту не пропускает шумы, даже очень сильные. Потом дважды щёлкнуло, и дверь медленно отворилась. Тарасов мгновенно опустил глаза, мысленно прикрикнул на себя: “Да соберись же ты!” — и заставил себя поднять их снова. И оказалось, что вся его подготовка и метания были ни к чему. Ну почему он ждал, что Милена позволит Дашке выйти первой?

— Здравствуй, Мила.

***

Она не присела ни на минуту: налила суп, поставила перед ним тарелку, метнулась за приборами, потом, всплеснув руками, бросилась резать хлеб, и всё это молча и отводя взгляд. Он же смотрел на неё и не мог оторваться. Соскучился, как же он соскучился по Миле, а она почти не изменилась за эти годы — по-прежнему яркая, как тропическая бабочка, загадочная, манкая. Может, чуть полнее стала, но её это совсем не портило. Только почему она ведёт себя так, будто они чужие?

— Нормально всё, Мила? Даша как? Где она?

— В комнате. Где ещё ей быть в такой час?

Тарасов даже растерялся:

— Что ж ты не позовёшь её?

Он приподнялся было, но Милена резко выбросила вперёд руку, вцепилась ему в плечо и, близко-близко придвинувшись, вынудила сесть обратно. Теперь он мог наконец рассмотреть жену. Лицо, которое он знал так хорошо, но не узнавал теперь. Ушло привычное в прошлом беззаботное выражение, появились новые складочки и тени, и в них пряталось что-то такое, чего Тарасов не понимал. Отчуждение? Настороженность? Тёмные миндалевидные глаза Милы пристально глядели на него, чуть прищурившись, губы поджались, будто сдерживая слова, которые сейчас лучше было не произносить.

— Она прекрасно знает, что ты здесь. Я сказала ей сразу после твоего звонка от Веры. Кстати… — Мила растянула губы в улыбке — именно растянула, с усилием, словно забыла, как это бывает, когда весело. — Весьма показательно, что ты поехал не к нам, а к мачехе.

— Погоди, но ты же сама просила Веру меня встретить!

— Именно: встретить и привезти сюда. А ты…

— Что я? Я был у неё всего несколько часов. Поел, привёл себя в порядок, отдохнул.

— От чего, интересно?

— Да я ведь не с курорта вернулся, если помнишь!

Тарасов в сердцах бросил ложку. Она ударилась о край тарелки и зазвенела; ароматный бульон выплеснулся на стол. Мила скривилась, схватила тряпку и швырнула её прямо в жирную лужицу:

— Аккуратнее, пожалуйста, я уже устала всё начищать и драить!

Тарасов опустил голову и молча сидел, гоняя туда-сюда воздух через нос, как учат на всяких тренингах по управлению эмоциями. Он понимал, что Милена нервничает. Они долго не виделись, она привыкла жить и справляться без него, а теперь её мир вновь изменился, и Дашка ещё…

— Позови, пожалуйста, Дашу, — попросил Тарасов.

В ту же секунду он услышал приглушённый звук клавиш фортепиано. Не связную мелодию, а отдельные ноты, словно кто-то выстукивал мотив. Потом… Потом полился голос. Тарасов изумлённо уставился на Милену. Он знал, что дочь занимается вокалом, но даже не предполагал, как красиво она поёт, какой мягкий и глубокий тембр у неё, совсем ещё девочки. Музыки этой Тарасов не знал. Чарующая, но печальная ария, которую он никогда прежде не слышал. Даша, видно, только разучивала её, потому что часто останавливалась, умолкала ненадолго и начинала с начала.

— А у неё здорово получается, — сказал он.

Лицо Милены тут же приняло утомлённо-злое выражение:

— Да прям… Воет и воет, даже слов не разобрать. Зато самомнение! Люди в консерваторию после училища поступить не могут, а эта с частником занимается и на что-то рассчитывает, дурочка. Платно, может, и примут, но кто платить будет? Мне и уроки её в копеечку встают.

— Я же теперь с вами.

Мила опустила ресницы, но в глазах её Тарасов успел заметить нечто вроде насмешки.

— Завтра же пойду в офис, восстановлюсь, — добавил он.

— Костя, ты такой наивный, — вздохнула Милена. — Ждут тебя там, как же! С твоей судимостью и статьёй особенно.

Опять он замолчал, и Мила тоже. Суп всё не кончался, Тарасов уже ел через силу. Вкуса он не чувствовал, зато чувствовал, как вязнет воздух и встаёт между ним и женой стена. Пока ещё тонкая, полупрозрачная, оставляющая шанс сломать её, но для этого требовались какие-то действия, слова, а Тарасов устал рваться. Милена смотрела в окно. Даша в глубине квартиры пела, и эта щемящая сердце мелодия почему-то казалась ему итогом всего, хотя он даже не понимал, о чём она. Наверное, о любви. Все грустные песни о любви.

— А есть у Дашки парень? — спросил он Милу. Та пожала плечами:

— Вроде бы подкатывал какой-то мальчишка, но подробностей она не рассказывает.

— Не очень ты в курсе дочкиных дел.

Тарасов даже растерялся, не понимая такого безразличия Милы. Вещи-то серьёзные. Реакция была молниеносной и агрессивной:

— А чего ты хотел, а? Я верчусь, зарабатываю, поднимаю её — когда мне за ухажёрами следить? Тебе не понять: сидел там себе, а я тут…

— Как будто у меня был выбор.

— Ты на что намекаешь?! — теперь в словах Милены слышался вызов. Тарасову показалось, что его кожи коснулось что-то — неужели и впрямь можно ощутить чужие эмоции, если они так сильны? Что испытывает теперь его жена, любимая жена, по которой он так скучал в тюрьме, глядя в серые стены и зажимая уши, потому что не хотел смешивать её образ с той мерзостью, которая вокруг творилась? И вот эта женщина теперь обвиняет Тарасова в том, что он бросил их с Дашкой, а ведь именно ради них, ради дочки… Он не успел додумать мысль: всплыло в сознании лицо Милы, едва различимое в свете фар и луны, в уши вонзился вопль: “Она мёртвая, мёртвая!”

— Я… — он с трудом разлепил губы, поморщился от жжения: где-то на тонкой коже образовалась трещинка, — не намекаю.

Мила стояла над ним с тряпкой в руке, шаря взглядом по его лицу. Что она там читает, интересно? А у самой что в голове? Не нравилось Тарасову, как всё происходит. Не так он представлял себе воссоединение с семьёй.

— Сядь, Мила, — сказал он наконец. — Давай просто посидим, поедим…

— Я не голодна. Пойду тогда постелю тебе.

Смысл слов дошёл не сразу. Сначала они коснулись его сознания неприятным холодком, потом заполнили собой всё пространств. Постелет ему. Отдельно.

— Где? — тупо переспросил он.

— Подумать надо.

— Да постой, какое “постелю”? Мила!

Тарасов вскочил. Догадка ударила под дых, но верить не хотелось.

— У тебя что, есть кто-то?

Милена, уже выходя, обернулась на пороге. Лицо ничего не выражало, но рука — Тарасов заметил — вцепилась в косяк.

— С чего ты взял?

— Почему тогда ты такая?

— Какая?! — опять эта усталая и злая интонация.

Тарасов замешкался, подбирая слова, и тут в коридоре за спиной Милы возникла ещё одна фигура, и он вдруг сообразил, что уже какое-то время не слышит пения. Дашка… Она пряталась в темноте, и лица видно не было — лишь смутные очертания фигуры. Милена перехватила его взгляд и, обернувшись, вздохнула и позвала:

— Иди сюда, раз уж вылезла. Иди, иди!

Затаив дыхание, Тарасов смотрел, как на тусклый, уже умирающий свет осеннего дня нерешительно выбирается худенькая девочка в длинной растянутой футболке серого цвета и шортах. Торчащие ключицы, острые коленки, пушистые чёрные волосы, как у Милены... И глаза. Огромные тёмные глазищи в упор смотрели на него, и Тарасов почувствовал, как сердце забилось быстрее, в груди разлилось тепло: Даша видела его, видела, всё было не зря, ей действительно вернули зрение!

— Даша, привет!

Он пытался прогнать скованность. Ему казалось, что дочь точно так же борется с собой, и в этом было больше правды, чем в ледяной отстранённости Милены. Дашку он понимал и чувствовал куда лучше.

— Привет… — быстрый взгляд на него, на мать, шаг назад, прижалась не к Миле — к стене.

— Ладно, общайтесь! — Милена провела рукой по Дашиной голове — машинально, как показалось Тарасову, — и быстро ушла.

Он остался на месте, разглядывая Дашу, знакомясь с ней новой, такой юной, но уже настоящей девушкой, красивой девушкой! Она же стояла вполоборота, опустив голову, всё так же прилипнув к стене и спрятав руки за спину, так что локти торчали в разные стороны. Тарасову почудилось, будто перед ним дикий зверёк, растопыривший колючки и готовый защищаться. От него. От родного отца.

Глава 3

— Здесь подождите, — остановил Тарасова охранник, жилистый стриженый почти под ноль мужик лет сорока пяти, а может, и старше — бывший военный или полицейский на пенсии.

Пока охранник звонил куда-то по телефону, выясняя, может ли Тарасов Константин Дмитриевич пройти к руководителю фирмы “Паноптикум-21”, сам посетитель изучал просторный холл, отмечая перемены, произошедшие с этим местом за время его вынужденного отсутствия.

Само название “Паноптикум-21” никогда ему не нравилось. Не все люди знают, что так в XVIII веке окрестил своё детище англичанин Иеремия Бентам. Большинство из когда-либо слышавших это слово полагали, что речь о музее диковинок, своего рода кунсткамере. Бентам же назвал паноптикумом идеальную тюрьму в форме окружности, которую спроектировал таким образом, чтобы надзиратель, находясь в центре, мог наблюдать за всеми заключёнными, оставаясь при этом невидимым. И именно этот смысл вкладывал в название Андрей Васильевич Гальцов, а для “своих” просто Андрюха, владелец и генеральный директор компании по установке, наладке и обслуживанию систем контроля. Вот только клиенты… Самые образованные из них вспоминали максимум о том, что паноптикум — это коллекция уродцев, и оглядывали офис, хихикая и угадывая, кого же тут считать таковым. Гальцову, впрочем, было всё равно: он исполнил свою прихоть и остался доволен. Потоку клиентов неоднозначное название фирмы не мешало, прибыль поступала — что ещё нужно?

Тарасов уже рассматривал потолок с какими-то навороченными светодиодными светильниками — акцию по замене привычных ртутных ламп на светодиоды Гальцов объявил как раз три года назад, — когда его окликнули:

— Костян? Тарасов, ты?!

Он обернулся и увидел самого Гальцова по ту сторону турникетов. Тарасов сделал шаг к нему, ожидая, что охранник нажмёт на кнопку, и на дисплее загорится зелёная стрелка, однако Андрей остановил его жестом и сам вышел в холл.

— Пойдём, — он потянул Тарасова за собой к выходу. — Прогуляемся. Я сложного клиента к нам заполучил, но с меня семь потов сошло, пока уболтал — лично пришлось, такой выпендрёжистый… Подышать хочу.

Они вышли из здания и через минуту оказались в небольшом скверике. В обеденное время, если на улице стояла хорошая погода, там гуляли и курили почти все сотрудники “Паноптикума-21”, но сейчас, в десять утра, Тарасов и Гальцов в скверике были одни. Гальцов, отъявленный курильщик, тут же задымил сигаретой. Явно наслаждаясь минутами покоя и тишины после напряжённых переговоров, он какое-то время молчал, глядя вдаль. А когда повернулся к Тарасову, тот по его лицу понял, что ничего хорошего ждать не стоит.

— Давно освободился? — спросил Гальцов.

— Вчера.

— Обратно в “Паноптикум” хочешь? — вопросительной интонации в словах гендира почти не было: Тарасов, прекрасный инженер, любил свою работу, знал фирму и оборудование, с которым они работали, как свои пять пальцев. Да он не просто хотел — мечтал вернуться!

— Хочу, — честно сказал Тарасов.

Гальцов отвернулся, выдыхая густой дым, поглядел себе под ноги, постучал одним идеально чистым ботинком о другой, долго рассматривал их… Тарасову надоело. Он уже и так всё понял: никто его с судимостью не возьмёт в контору, ставящую системы наблюдения в дома богатеньких буратино.

— Ты не можешь меня принять назад, да, Андрюха? Скажи уж как есть, не тяни.

— Костян, я бы взял, тем более ты ж не за мошенничество какое… Не за кражу там… Просто… Клиент попёр жирный, у них там свои службы безопасности — они каждого, кто придёт к ним в дом, до трусов обшмонают. Во всех смыслах!

Гальцов говорил быстро, сбивчиво, но в то же время с облегчением, радуясь, видимо, что Тарасов такой умничка и претензий, похоже, не имеет.

— Ты просто без заказов будешь сидеть, на окладе. Я бы помог по дружбе, свои же, но ведь у остальных парней вопросы ко мне появятся. Не могут они тебя кормить за свой счёт.

Тарасов его уже не слушал. Здесь ловить нечего, надо срочно что-то придумывать, чтобы не повиснуть на шее Милены бесполезным камнем.

***

Мила без особого удивления восприняла новость о том, что муж от статуса безработного пока не избавится.

— Я другого и не ожидала. Хотя этот твой Гальцов… А ещё хвастал на всех корпоративах, что вы там как одна семья! Показуха сплошная.

Тарасов молча ковырялся в тарелке, понемногу оттяпывая вилкой от котлеты. Вкуса он почти не чувствовал, мысли занимал один вопрос: “Что делать?” Он поднял глаза на Милену. Она тоже почти не ела, потому что, экспрессивно жестикулируя, произносила гневный монолог, но Тарасову хотелось другого. Он потянулся и перехватил её руку, прижал к столу своей ладонью, как делал раньше, чтобы Мила быстрее успокоилась, если нервничала. Прежде это работало, а сейчас — нет.

— Чего ты? — Мила дёрнулась.

— Не переживай так, — миролюбиво сказал Тарасов. — Давай просто посидим вместе, поговорим о чём-то приятном.

— Тарасов, ты совсем ку-ку?! Думай, что делать будем! — чёрные глаза глядели на него с тревогой и жалостью, будто Мила решила, что он и впрямь тронулся умом от столкновения с реальностью. Эх, знала бы она! Это там, в колонии, у него были все шансы поехать крышей, особенно по первости, а сейчас ситуация лайтовая: всего-то без шансов устроиться на работу по специальности. Но об этом можно подумать чуть позже, а сейчас воспользоваться тем, что она так близко, и её рука в его руке. Шелковистая кожа под пальцами казалась прохладной. Тарасов опустил вилку и сидел, прикрыв глаза и погрузившись в забытые, похожие на далёкий сон, ощущения, от которых в теле что-то происходило. Волнами накатывало и отступало. Топило по грудь, сдавливало, словно обручем, и исчезало.

— Милка… Да всё хорошо будет. Мы же вместе опять, Дашутка здорова. Нам море по колено!

Тарасов взял руку Милы, поцеловал в ладонь. Она вздрогнула: он всегда так делал, когда хотел её.

— Костя…

Но он не дал ей сказать, встал с табуретки, сильным резким движением поднял с места и прижал к себе. От волос Милы, мягкого пушистого облака, исходил аромат — смесь шампуня и её самой. Тарасов с наслаждением втянул его носом, чувствуя под руками тело — вздрагивающее, горячее, живое. Нашёл её губы, поцеловал жадно, будто припал к роднику после долгого путешествия в пустыне, и пил, пил, пил, не в силах оторваться, пока в лёгких не кончился воздух.

— Милка, я так соскучился!

Он теснил её к столу, уже прикидывая, куда всё там сдвинуть, чтобы не усадить Милену ненароком в тарелку или на вилку, не дай бог. Но она вдруг окаменела в его руках и оттолкнула:

— Нет.

Не крикнула, не прошептала робко — сказала тихо и уверенно. Почти равнодушно. Тарасов отстранился, изумлённо глядя на жену. Она же смотрела в сторону. Он только что целовал её, обнимал, касался так, что в былые времена она завелась бы через секунду, а теперь стоит перед ним с выражением едва ли не скуки на лице.

— Всё-таки кто-то есть, — пробормотал он.

Милена завела глаза к потолку:

— Не говори глупостей. Просто не надо вот так накидываться. Не время сейчас.

— Я три года к тебе не прикасался, на свиданиях ты отказывалась…

— Тарасов, — она скривилась, — не веди ты себя как животное. Я не могу расслабиться, когда такие проблемы!

Он стоял, опустив руки. Какие проблемы? Ну не берут его на работу инженером — пойдёт кем-то другим. Лишь бы жена поддержала, лишь бы дочь не сторонилась, а то ведь со вчерашнего короткого обмена репликами так и не подошла больше. Как объяснить Милене, что они обе ему нужны, и этого хватит, чтобы горы свернуть?!

— И вообще, мне пора. С двух часов я у Игоря администратором на ресепшене сижу, — заявила вдруг Милена.

Она села, придвинула к себе тарелку и быстро прикончила котлету и салат. Тарасову казалось, что перед ним не живая женщина, а робот — такими отточенными и совершенно механическими были её движения.