Пока звучит твой голос...
— А с каких пор ты работаешь у Берестова? — спросил он. — И как? Ты же не медик.
— На ресепшене, — повторила Милена невозмутимо. — Чтобы записывать на приёмы и принимать оплату, не нужен диплом врача. А пошла я к нему, когда пришлось уволиться, чтобы сидеть с Дашкой до и после операции. Я ведь осталась одна, а от Веры какая помощь? Сам понимаешь, ей не до того стало.
В этих словах, произнесённых как будто нейтральным тоном, Тарасову почудился упрёк. Всё так: Мила осталась одна, потому что его посадили. Вера, конечно, помогла бы с Дашей, но отец прямо там, в зале суда, свалился с инфарктом, едва услышал приговор, а после него осталась химчистка, и Вера, чтобы сохранить дело, бросила все силы туда… Его вина, его, Тарасова, но он же… Он такого не хотел!
— А Игорь?
— Игорь и предложил к нему пойти на полдня, потом вот устроил посменно.
Милена подняла глаза, и Тарасов понял, что больше не читает в них. Разучился? Или Мила научилась прятать себя?
Она встала и начала составлять посуду, занесла руку над его тарелкой:
— Ты что, не будешь доедать?
Одним махом Тарасов сунул в рот котлету и проглотил её, почти не жуя.
— Я с тобой, — объявил он.
Мила заморгала, приоткрыла рот, но ничего не сказала. Пожала плечами:
— Как хочешь. Если тебе, конечно, хочется видеть Игоря…
— А почему бы мне не хотеть его видеть? — Тарасов стянул футболку, собираясь надеть что-то поприличнее, и заметил, как Мила смотрит на его обнажённый торс — стеклянными глазами. А ведь он почти не утратил форму! Вот оно как, значит. Он больше не волнует её как мужчина. Разлюбила? Или всё-таки любовник? Вот Игорь Берестов ему и скажет. Мила у него на виду, наверняка что-нибудь да подметил. И сразу же пришли другие мысли: а как ему с Игорем-то общаться? В прошлой жизни они были лучшими друзьями, но один вечер всё изменил. Через мгновение Тарасов тряхнул головой, отгоняя очередную порцию воспоминаний-вспышек. Что бы там ни случилось, главное, что следует помнить — Берестов спас Дашкины глаза, вернул ей зрение, попёр против мнения крупнейших светил, совершил настоящее медицинское чудо. И за это Тарасов будет благодарен ему, пока дышит.
Он собрался первым и нетерпеливо мерил шагами комнату, ожидая Милу, когда вернулась из школы Даша. Увидев отца, вышедшего на шум в прихожей, она замерла у зеркала, глядя на него выжидательно.
— Привет, как в школе дела? — Тарасов постарался, чтобы голос звучал буднично, непринуждённо, но ласково. Надо расположить к себе этого зажатого ежонка, ну в самом деле!
Даша дёрнула плечом, склонила голову набок, глядя исподлобья. Помедлила, но ответила:
— Нормально.
— Задают много?
— Прилично. К тестам готовимся.
А, этот их дурацкий ЕГЭ! Тарасов внутренне так и не принял чуждую ему систему экзаменов. Хоть в чём-то она и облегчила жизнь будущим абитуриентам, но ведь это не знания, а так, заученные факты. Впрочем, Даша будет певицей, ей это всё действительно не нужно. Дашка — певица! Он даже представить себе этого не мог, но в отличие от Милы верил в успех дочери.
— Дашуль, а вот ты вчера пела что-то такое красивое… Это что было?
— Ну… Ария из оперы.
— Да я понял, — Тарасов улыбнулся. — Из какой? Ты так здорово пела, заслушаться можно!
Бровки Даши, только что сведённые к переносице, дрогнули, пошли вверх, быстрый взгляд на него и снова в пол, левый уголок рта поехал в сторону.
— Серьёзно? Тебе зашло?
Он хмыкнул: ну и словечко! Ладно, не до красот языка сейчас.
— Зашло, зашло. Я даже не представлял, насколько ты уже хороша в пении! Так откуда музыка?
И тут он понял: Дашу отпустило. Пусть самую малость и вряд ли надолго, но она приоткрылась ему. Стоило поверить, что её пение хоть кому-то нравится, кому-то интересно, как глаза заблестели, по-детски округлые щёчки приподнялись от слабой, но всё же улыбки. Пальцы смущённо теребили край жилетки, надетой поверх блузки. Даша заправила за ухо прядь, выбившуюся из зачёсанных в хвост волос, и почти шёпотом начала:
— Это…
— Я готова! — Мила появилась стремительно, обдав Тарасова волной горьковато-сладкого аромата духов. — Вернулась, дочь? Иди обедать. Вокал сегодня есть?
— Есть, — Тарасову показалось, что девочка огорчилась из-за их прерванного диалога, но возобновить его она не попыталась. — До конца недели активно занимаемся, потом небольшой перерыв.
— Идём, — это Милена сказала уже Тарасову, и он вдруг заколебался: может, не ходить с ней? Такой шанс пообщаться с дочерью наедине. Видно же, что при матери она то ли стесняется, то ли нервничает. И неудивительно, если Мила так пренебрежительно отзывается о её занятиях… Но и к Игорю хотелось съездить. В конце концов, должен же отец прояснить с лечащим врачом дочери все вопросы? Какие прогнозы, не ждать ли рецидива… “Это ради Дашки. Это всё ради Дашки!” — твердил про себя Тарасов, спускаясь за Миленой во двор. — “Она же никуда не денется, она дома. У нас ещё будет время поговорить”.
Глава 4
Тишина гудела, как затаившаяся глубоко под землёй магма: стоит копнуть поглубже — и она прорвётся. Тарасов помешивал горячий чай в чашке из тонкого фарфора изящной мельхиоровой ложечкой и думал, что совсем не хочет сейчас быть здесь и смотреть на Игоря Берестова с этой его прилипшей к губам заискивающей улыбочкой.
— Ну… — Игорь первым нарушил молчание, — что как неродной сидишь? Молчишь, насупился. Здоровье в порядке?
Тарасов хмыкнул, но ответить постарался спокойно:
— Думаешь, я в колонии болячек нахапал? Не волнуйся — ни тубика, ни похуже заразы.
— Я рад! — Игорь улыбался, но его глаза, всё того же беспримесного зелёного цвета и такие же ясные, бегали из стороны в сторону, не желая фокусироваться на лице друга. Друга ли? Они ещё друзья? Всё, что Тарасов считал неизменным, уже дало трещину.
— И я рад, — ответил он. — Несказанно.
Никакого подтекста в это слово не вкладывалось, однако Игорь моментально прекратил улыбаться.
— Насчёт работы… — начал он. — Реально не берут назад?
— Реально, Игорь. И я их понимаю.
— А как тогда… Что делать будешь?
— Устроюсь в другое место. Сложно, конечно, будет: я же безлошадный теперь.
Игорь чуть дёрнулся и спросил:
— Надолго?
— На три года лишили.
— Так они ж истекли!
Тарасов усмехнулся: он тоже думал, что срок лишения водительских прав начинает отсчитываться с момента приговора, а оказалось, что нет.
— А я, знаешь, продал машину, — сказал Игорь. — Ласточку свою. Отремонтировал и… — он махнул рукой, и выглядело это не беззаботным жестом, а судорожным отталкиванием, словно вместе с машиной Берестов избавился и от воспоминаний.
— Новую возьмёшь? — поинтересовался Тарасов. Он уже прикинул, как хорошо должны идти дела у Берестова, чья клиника за три года превратилась в учреждение, напичканное всеми технологическими новинками. Поднялся друг, знатно поднялся — и во многом за счёт успеха с Дашкой и другими подобными пациентами.
Игорь не ответил, но так посмотрел, что стало ясно: никакую машину он брать не собирается.
— Спасибо, что Милену пристроил. Ну и за Дашку, конечно.
— Да что там… — Игорь опустил глаза, — друзья же…
Неловкость, которую Тарасов испытывал с первой минуты пребывания в кабинете Берестова, не проходила. А ещё предстояло задать самый главный вопрос — о Милене. Он не мог решиться: будто стоял перед каким-то бортиком, собирался с духом. Бортик-то невысокий, но не было уверенности, что дело того стоит, да и страшно было узнать. И Тарасов спросил о Даше. Только тогда Игорь оживился, повеселел и затарахтел без умолку, во всех подробностях объясняя Тарасову, что именно сделано с её глазами, и обнадёживая благоприятными прогнозами на много лет вперёд. Это тоже было важно, конечно же, но, выйдя на улицу и глядя на огромную вывеску “Офтальмологический центр Берестова”, он чувствовал, будто земля под ногами идёт волнами. Главного не выяснил, не понял. О Милене.
Дома встретили пустота и тишина. Даша уже унеслась на свой урок вокала, и Тарасов пожалел, что не успел её перехватить: сходил бы с ней, посмотрел бы, послушал. Ощущение зыбкости крепло. Он, как путешественник во времени, вывалился из анабиоза в мир, который мало того что обогнал его на годы, так ещё и переместился в пространстве, и Тарасов висит теперь в пустоте, потеряв из виду все ориентиры.
Он пошатался по квартире, выпил чаю, набросал на бумажке список дел первой срочности. Первым пунктом стоял обзвон контактов из телефонной книги: вдруг кто-то да поможет с работой.
В комнате Даши, куда Тарасов сунул нос из интереса, обнаружился проигрыватель компакт-дисков, стопка пластиковых коробочек стояла рядом. На корешках — имена композиторов и названия опер. Интересно, а откуда у Дашки вообще интерес к академической музыке? Он не мог припомнить, чтобы слушал при дочери классику, а Мила всегда клубный бит предпочитала. На одном из боксов Тарасов прочитал: “Генри Пёрселл”. Английское что-то? Вот дела! Он-то думал, что оперу пишут только итальянцы. Впрочем, что за ерунда? А французская “Кармен”, немецкая “Волшебная флейта”? Если уж на немецком люди поют, то на английском чего б не спеть? Он хотел уже поставить диск и послушать творение таинственного Пёрселла, но тут взгляд упал на отдельно лежащий бокс с надписью “Конкурс, зима 2026”. Диск, судя по маркировке, предназначался для видеозаписей. Ничего себе, уже давно все пользуются флешками и облачными хранилищами, а тут DVD! В ноутбуках под них и приводов-то встроенных уже не делают. Любопытство взяло верх, и Тарасов недолго думая схватил Дашкин же ноутбук, в котором привод как раз был, потому что ноутбук был старенький, купленный в 2010 году для самого Тарасова. Позже он купил себе более навороченный, а это оставил Милене. Видимо, она отдала его дочери. Кстати, надо бы всё-таки изучить, как у Даши дела со школьными занятиями, не напрягает ли глаза сверх допустимого. Мало ли… Видеоролик запустился неожиданно, и Тарасов увидел дочь. Даша в нарядном платье с пышной юбкой стояла на сцене, украшенной шарами, сжавшись и прикрыв глаза. Даже через экран чувствовалось, как она напряжена и даже боится. Одна рука девочки лежала на огромном чёрном рояле, другую она прижимала к животу. Женщина за роялем вытянула шею, поймала взглядом робкий кивок Даши и опустила руки на клавиши. Зазвучала весёлая мелодия. Даша приготовилась, настороженно глядя в зал, а потом вздохнула — Тарасов увидел, как резко поднялись её плечики, — и запела. Запела, в общем-то, хорошо, голосок звучал чисто, хотя так испуганно и неровно, что Тарасов невольно и сам напрягся, но тут же улыбнулся: дело было зимой, сейчас Даша поёт намного лучше, да и выступление на публике — дело нелёгкое. Может, она впервые на сцену вышла, ведь Милена говорила, что занимается Даша всего год, с прошлой осени! Тем временем песня кончилась, раздались жидкие аплодисменты, и у Тарасова сжалось сердце. Он не видел, сколько людей в зале, но по лицу дочери угадал, что она очень расстроена и ожидала большего. Зазвучала следующая композиция. Вопреки ожиданиям, Даша не распелась и не осмелела, а зажалась ещё сильнее, и вторую вещь спела откровенно слабо. И всё равно Тарасов чувствовал гордость за дочь — вышла, взяла себя в руки, допела, дожала! Вон какие глазищи испуганные, небось, рыдала потом…
— Как ты посмел?! — раздался прямо над ухом полный возмущения и отчаяния крик, и Тарасов, вздрогнув, поднял голову.
Следя за записью, он полностью отгородился от мира и прослушал, как хлопнула входная дверь. Даша вернулась с занятий и застала отца за “преступлением”.
— Ты рылся в моих вещах?! Я не разрешала!
— Дашенька, прости, я только посмотрел… — оправдывался Тарасов, но она не слушала его:
— Уходи, уходи! Это нельзя смотреть, я не разрешала!
Она нажала кнопку на приводе, выхватила диск и уже собиралась швырнуть его в стену, но Тарасов перехватил её руку:
— Дашутка, ты чего? Это же твоё выступление…
— Ужасное! — в голосе Даши звенели слёзы, и Тарасов понял, что она всерьёз обижена: он увидел то, что ему показывать не хотели.
— Зачем, ну зачем ты пришёл?! Уходи, уходи! — кричала Даша, толкая его. — Зачем ты только приехал вообще?!
Тарасов остолбенел: вот те раз. Дожили.
— Дашенька, ну прости. И зря ты сердишься, хорошо спела…
— Убирайся!!! — завизжала она, окончательно выйдя из себя, и тут Тарасов увидел Милу, спешащую на крик.
— Ты чего орёшь?! — одёрнула она Дашу, но та расплакалась и уже ничего не ответила.
— Я просто конкурс посмотрел, — Тарасов пожал плечами. — Увидел диск, стало интересно…
— Тарасов! — Милена смотрела на него так, будто он на улице штаны снял или в носу поковырялся. — Ты совсем идиот? Про личное пространство не слышал? Одичал там в своей тюрьме?
Это был удар ниже пояса. Тарасов бросился к двери, уже не слушая, что там ещё говорила Мила. В своей тюрьме, в своей?! Как будто он сам выбрал там оказаться. Как будто один во всём виноват!
***
— Дашка эту запись держит исключительно в сравнительных целях, — объяснила Милена за ужином. — Да, неудачная, но это было первое выступление на серьёзном конкурсе, и педагог посоветовала оставить и периодически пересматривать, чтобы отмечать прогресс.
— Логично, — отозвался Тарасов. — С кем ей ещё соревноваться, как не с собой вчерашней?
За столом он и Милена были вдвоём: Даша, поклевав из тарелки, унеслась готовиться к открытому уроку. На отца она смотреть избегала, хмурила бровки и отвечала на вопросы односложно. На реплику Тарасова Мила ответила обидным фырканьем:
— Костя, да какая из неё певица?
— Но ты же не станешь спорить, что сейчас она лучше, чем на записи? — возразил он, защищая дочь. — И на сцене красиво смотрится. Мила, ты почему к ней так относишься?
Мила моментально пошла в атаку:
— Я?! А что, мне нужно в рот ей смотреть и потакать во всём?! Я уже говорила о деньгах…
— Будут деньги.
— Откуда?! Тебе ещё сто лет работу искать.
— Я друзьям позвоню…
— Да пойми, нет у тебя больше друзей! Приятели остались, но никто из них работу тебе не предложит! Во всяком случае, приличную.
Милена замолчала и принялась есть, вкладывая в движения всю невысказанную злость. Тарасов смотрел на неё отрешённо, и ему казалось, что между ними висит какая-то муть, словно Милена отделена от него прозрачной, но непроницаемой стенкой. Он вздохнул:
— Есть ещё один вариант — Вера.
Мила замерла с непрожёванным куском во рту, потом взгляд её оживился, она закивала:
— А ведь точно! Спроси, спроси у неё насчёт места. Уж по деньгам-то она тебя не обидит. И вообще, Кость, — Милена понизила голос, — а почему она одна рулит химчисткой? Разве ты своему отцу не наследник? Там и твоя доля, так что ты даже работать не обязан. Потребуй свою часть.
Тарасову показалось, что вместо Милы перед ним кто-то незнакомый, лишь временно принявший её облик. Подобных суждений он от неё раньше не слышал.
— Во-первых, доля моя совсем маленькая, и мы с Верой это, кстати, обсуждали, но у меня и в мыслях не было жить на эти деньги. Нет, Мила, я хочу работать…
Она подняла обе руки в знак того, что ничего не имеет против, но лицом выразила всё, что думает по поводу надежд мужа подыскать себе что-то, как она выразилась, “приличное”.
Тарасов позвонил Вере сразу после ужина. Услышав его неуверенный вопрос, она издала ликующий возглас и чуть ли не закричала в трубку:
— Приезжай завтра же, всё обсудим!
Вот так. Это только в сказках мачехи злые, а в жизни есть вот такие Веры, от которых порой теплее, чем от родной матери.
Он всё-таки сделал ещё несколько звонков по номерам из списка контактов. Милена оказалась права. Люди на том конце радостно приветствовали его и даже предлагали встретиться, но скисали, стоило заикнуться о работе. “Я ж сам на дядю пашу, у нас только через кадры устраивают”, “извини, Костян, приём закрыт до конца года, вряд ли помогу”, “ты же понимаешь, я бы взял, но судимость…” Постепенно до него доходила неприятная истина: он никогда не устроится ни на прежнюю работу, ни на должность того же уровня. Неужели придётся осваивать новую профессию и начинать карьеру с нуля?
В эту ночь Милена пустила его в супружескую постель, но решительно отвергла все попытки обнять её.
— Я устала, — сонно пробормотала она, поворачиваясь к Тарасову спиной.
Он лежал, глядя в потолок, и ждал наступления нового дня. Очередного дня свободы, которая отчего-то уже не казалась такой сладкой.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: