Рядом с солью

Katherine Vaz

ABOVE THE SALT

© 2023 by Katherine Vaz

© Новикова К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Начало

Когда Господь создавал мир, Он забыл изобрести лед.

Он вложил всю Свою тоску в последние акты творения.

Каковы цвет и форма желания Бога?

Это белое пламя. Оно может содрать с тебя кожу или ослепить сиянием. Оно того же оттенка, что и Его любимые существа: рыбы, что скользят по дну самого глубокого моря. Они – чистый свет. Их тела мерцают – так они ведут свои разговоры. Бог окрашивает лед яркими красками так же, как благословляет ими стекло. Фуксия, яркая до боли. Ослепляющий синий. То золото глаза тигра, что мерцает в топазе. Лишь Его взору доступен безумный дворец, который Он возводит в каждой снежинке.

Но прислушайся к ветру: Его стоны терзают землю, потому что Он не создал возлюбленную, достойную небес.

Почему же нами так легко управляет страсть, если Сам Господь не может найти ту, на ком мог бы жениться?

Небо состоит из зубов

Долгое время, пока он жил в тюрьме со своей матерью, он питался лишь птичьими песнями.

Серафина Алвеш, тридцатипятилетняя вдова с португальского острова Мадейра, была приговорена к смерти за ересь, за то, что по-дружески говорила с Богом пресвитериан. Когда ее схватили солдаты, Джон с визгом вцепился в ее юбку, и они решили использовать его, чтобы сломить ее. Если она не вернется к вере своей юности, их с сыном оставят умирать от голода.

Тюрьма находилась в их деревне, недалеко от столицы, по прибытии Джон так и не отпустил пояс матери. В камере запахи извести и соли кружили ему голову.

– Голодны? – спросил Тониу Дутра, их тюремщик. – Примите истинную веру, сеньора Алвеш. – Джон бросился к ключу, свисавшему с ремня Тониу, но лишь разбил лицо о решетку. Тониу со смехом отвернулся и принялся пожирать манго.

– Мы будем питаться песнями, Джон, – прошептала она.

Музыка их накормит: они будут пировать, объедаться звуками. Неподалеку клекотали и переговаривались морские птицы, и их песни были сладкими на вкус. Мать сказала, что они с Джоном тоже птицы. Он – ястреб с когтями, она – сизая голубка, и поначалу они оба прекрасно наедались звуками небольшого оркестра друзей.

У моего мальчика синие крылья, пропела мать.

Я зла не убоюсь, любовь моя – мой меч.

Джону тогда было всего пять, но он навеки запомнил, как голод проник в него настолько глубоко, что в желудке проросли лозы: они были белые, как мягкие выщелоченные кости.

О, да воспоет тысяча языков: «Он узника освободит».

– Послушайте-ка этих Маленьких Птичек, – сказал Тониу. Os Passarinhos![1] Его брови напоминали гусениц, волосы были рыжими.

– Мама, – сказал Джон. Он должен помочь ей сбежать. Все это – его вина. Она пахла папайей: черные волосы были разделены пробором ровно посередине.

– Покайтесь за то, что читали не ту Библию, сеньора, и мы вас не повесим, – объявил Тониу. Раньше он работал носильщиком, таская гостей отеля «Жардин» вверх и вниз по холму на дребезжащих плетеных санях; он был достаточно силен, чтобы сломать шею лошади. На его пути увядали цветы.

– Может быть, если бы ваш католический священник перестал носить юбку и женился, он бы не был таким злым все время, – ответила мать.

Когда Тониу просунул руку сквозь решетку, чтобы погрозить ей пальцем, Джон укусил охранника за ладонь. Тониу взревел, отпер дверь и так сильно ударил Джона, что тот отлетел назад. Мать поймала своего сына.

На пятый день голода Джон полностью выучил язык птиц. Они часто спрашивали: «Где ты?» На каждые пятьдесят звуков страха приходилось восемь звуков, ищущих красоты.

– Мама, – сказал он, – я хочу домой.

– Я твой дом. Бог – твой дом.

Твои глаза – окна, мать. Твоя кожа – мои стены. Но мне снится наш сосновый стол, синяя керамическая миска, мой игрушечный поросенок и как Никка собирает мяту, пока Руи покачивается в полосатом гамаке. Часы все тянулись, горячие и длинные, и Джон стал сердиться на Господа: какой из Него «дом»? Бог – это голод, Бог – это неразрешимая загадка. Джон свернулся на коленях у матери, уткнувшись носом ей в шею и вспоминая цветочный запах ее пудры.

Иногда он слышал где-то вдалеке Никку, как та молит об их освобождении.

Джон спросил мать, почему преподобный Роберт Калли, шотландский миссионер, обративший многих в протестантскую веру, не приходит им на помощь.

– Он прячется в долине, – ответила она. – Мертвым он нам не поможет.

Он чуть не закричал, что ее смерть тоже никому не поможет.

Тониу, ухмыляясь, объявил:

– Сеньора Алвеш, вернитесь к Господу, с которым вы родились, и я принесу вам торт.

Слово «торт» ошеломило Джона.

Его любимыми вкусами были лимонный и кокосовый.

По ночам Тониу приносил им воду, и мать отдавала почти всю Джону. В чаше отражалось его размытое лицо, подернутое рябью. Отблеск звезды проник через окно и ударил его в затылок, прожигая дыру, когда он наклонился, чтобы глотнуть отражение собственного лица.

Мать разговаривала с Богом, иногда вслух, иногда мысленно, и казалось, она всегда была абсолютно уверена в том, что Он ей отвечает. Она верила, что каждый звук – каждый вздох, стон или ропот – заносится в книгу жизни человека, как и каждая мысль. Ничто – совершенно ничто – не теряется во Вселенной; каждый человек каждую секунду участвует в творении. Ни одно деяние не бывает по-настоящему тайным, и ни одно намерение не растворяется в пустоте. Каждая упавшая булавка, каждый украденный поцелуй, каждый подавленный всплеск ярости, каждый шепот сплетни или проблеск чувств: неважно, как хорошо они были скрыты, – все они добавляют свои ноты к музыке в ушах Бога, и Он отвечает тем, кто верует.

Но Джон не мог услышать Божественного Голоса, потому что ему больше хотелось варенья на кукурузном хлебе, чем святого причастия.

Ежевика и мускатный орех!.. Тост, такой горячий, что обжигает нёбо. Банановые оладьи; рыба-меч в сладком вине; черный, как земля, розмарин, парафин из сахарного тростника на банках с желе, куриные яйца с солью, и дни, долгие, как тоска, и голод, сжимающийся в белую точку, которая разрастается в полосу. И ты паришь в этой полосе. Даже в старости, после пиршества, ты кладешь руку под сердце и ощущаешь эту ослепительную белую полосу. Она есть желание. Она есть любовь.

Голодный, лежа на спине с раскинутыми руками и ногами, Джон заметил, что пение птиц прерывается, когда пролетает сквозь решетку на окне. Целые ноты и кружочки полунот падали на него, как звуки бубна Никки, и натягивали кожу, а штили нот пронзали, как иглы.

Мать схватила Тониу за воротник и прошипела:

– Ты убиваешь ребенка.

Он сжимал ее руку, пока она не отпустила; она сдержалась и не закричала от боли.

– Не волнуйся, мама, я верну нас домой, – сказал Джон, но она не услышала его, потому что его слова таяли, едва вылетая изо рта.

– Что? – переспросил Тониу. – Повтори-ка еще раз, Джон.

Грудная клетка Джона расширилась. Он заговорил. Ему хотелось взмолиться: «Позвольте матери забрать меня домой».

С победным криком Тониу утащил мать прочь. Джона отшвырнули в сторону – с позором, потому что он произнес, пробормотал – пусть и очень тихо – одно слово, эхом отдававшееся у него внутри.

– Торт.

Решетка на окне разрезала небо на квадраты, похожие на зубы.

Торт оказался шматом кукурузной лепешки с оливковым маслом, от которого у него свело живот. Мать скажет католическому священнику, что он дурак, и тогда ее сожгут на костре. Она умрет, но не отречется от Бога, каким она Его познала – от Духа, живущего повсюду.

Насекомые копошились в дырах стен, пока Джон не почувствовал, что за ним наблюдают черные мигающие глаза.

Сколько часов он провел в одиночестве, когда о нем не вспоминал даже Тониу? Безмолвие отдавалось эхом, и в глубине тишины слышалось пение русалки. Он хотел к Никке, большеглазой, как ягненок. Ей нравилось стирать их одежду в ручье и развешивать ее над лавандой – во время стирки она напевала. Джону хотелось, чтобы его положили рядом с могилой отца во дворе, где мать посадила вьюнок-ипомею, который пророс сквозь кухонное окно. Его фиолетовые цветы, посланные телом отца, ложились своими томящимися головками на разделочную доску, под почерневшие от готовки горшки: слегка криво висящие, лязгающие от удовольствия, несмотря на то что держались на крючках. Джон прислушивался к дому, к живым и мертвым внутри. Если он будет молчать, возможно, Бог поговорит с ним, как Он говорил с матерью, и поведает, как ее спасти.

Но вдруг он взорвался криком, бросился на решетку, звал ее, Никку и Руи, и преподобного Роберта Калли, и его крик полетел в сторону города Фуншала, скользнул по застывшей лаве, похожей на сухожилия, вырванные из вспученной земли, и понесся вперед, покачивая зачарованные лодки в гавани.

Он задохнулся, когда в горле не осталось ни звука, даже животного блеяния. И на него обрушилась музыка. Люди пели гимн «Изливая сладкий восторг»: звуки доносились, как он догадался, с холма между морем, полным дельфинов, и тюрьмой – мужчины, женщины и дети обращали к небу слова, а небеса проливались дождем на Джона.

В волнах плескался тунец, и морской ветер, соленый от брызг, доносил до него мелодии этих невидимых душ.

Кто-то рубил ананасы мачете, и бриз подхватывал брызги сока.

О счастливый дом, где тебя любят.

Свет Света, просвети меня.

Песни велели ему соблюдать девиз матери: «Если ты пережил одну минуту, значит, сможешь пережить и следующую», – выпей нас, съешь нас, мир – это музыкальный инструмент. Банановые деревья покачиваются, как высокие, украшенные драгоценностями женщины с непокорными волосами, которые обожают танцевать, но только стоя на одном месте. Они шумят, и кто-то где-то разрезает гуаву или взбивает яичные белки, пока те не образуют пики. Прислушайся! Кто-то потрошит рыбу, приподнимая за хвост хребет, чтобы добраться до мяса, еще хранящего память о костях.

Дверь отперла Никка и дала ему хлеба. Она умоляла его перестать плакать. Люди услышали тебя, Джон. Ты свободен.

Протестующие, даже католики (их лидер был католиком), потребовали вашего освобождения. Матери придется задержаться в другой тюрьме, но ее накормят. Калли арестован, и теперь он молится в том же месте. Ты был храбрым.

В памяти Джона навсегда останется образ старшего брата Руи, плачущего от облегчения, и Никки в платье цвета облаков: ее ожерелье из вулканического стекла покачивалось, как детские качели, когда она снимала с огня котел с супом из капусты. Она была достаточно взрослой, чтобы стать ему второй матерью, и подрабатывала прачкой. Они читали Книгу Бытия из тайной новой Библии. Преподобный Калли верил в обязательное образование для каждого, включая женщин и девочек. Как иначе узнать слова Божьи?

Они осваивали английский. «Ждать». «Смотреть». «Год». «Желать». «Спать».

Джон научился нырять и надолго задерживать дыхание, проплывая сверхчеловеческие расстояния, собирая ракушки и соскребая крохотные домики моллюсков с камней, созданных вулканами. Однажды косяк рыб-игл окутал его серебряной лентой. Когда соль ударила ему в ноздри, он вынырнул на поверхность, где ветер звучал, как кода церковного органа. Джону так хотелось записать этот шум, чтобы иметь возможность прослушивать его снова и снова, чтобы его дыхание сливалось со стоном этого органа.

Всякий раз, когда Джон намеревался отправиться за матерью, он обычно не добирался дальше оврага, обозначавшего границу их деревни под названием Санта-Крус. Там его ловила Никка, уверявшая, что Калли изо всех сил пытается ее освободить. Но однажды утром Джон ускользнул от сестры и поспешил в Фуншал. Люди шептались, что мать сидит в грязной темнице, где безбожные преступники теснятся все вместе: и мужчины, и женщины. Если тюремщиком окажется Тониу, Джон убьет его ножом, спрятанным в кармане.

Ноги ныли: Мадейра состоит из вулканических скал, неровных расщелин, вертикальных садов и столбов растительности. Джон остановился на тропе, ведущей вглубь острова. Руи предупреждал, что единственное населенное место – Куррал-даш-Фрейраш – все еще усеяно скелетами пиратов, которые были пронзены мечами монахинь. Бог расколол землю топором, чтобы узнать, что творится там внизу, а затем вонзил лавровые деревья в разломы, чтобы не позволить стонущим демонам – монахиням и пиратам – выползти наружу. Теперь там обитала колония людей, похожих на узловатые саженцы, они ели горящую древесину и скалили угольные зубы на незваных гостей. Джон гнал себя вперед.

Жители Мадейры использовали язык свиста, чтобы переговариваться на дальних расстояниях: Джон остановился, когда сборщик винограда и человек, пропалывающий бобы, принялись перекликаться, запихивая звуки в воображаемые бутылки, чтобы перебрасывать друг другу через пропасть. Они просвистели и ему, и он ответил йодлем, которым обычно созывал свиней к кормушке. Мужчины просвистели в ответ что-то, что Джон не смог разобрать, но почувствовал, как его укачивает сеть звуков.

Фуншал кишел людьми, пока Джон спешил мимо домов со ставнями, выкрашенными в малиновый или китайский синий. Он спросил продавца плетеных кукол, где находится тюрьма, и тот указал ему на проспект, над которым возвышались утесы с особняками британцев, построивших вышивальные фабрики и заводы по производству патоки.

У крепости стояли двое молодых стражников со штыками, и когда Джон потребовал встречи с матерью, они вежливо извинились за то, что им приходится держать ее взаперти.

Джон спросил:

– Где Тониу Дутра? Мне нужно убить его.

Солдаты переглянулись, и один из них сказал:

– Ты опоздал, малыш. Он утопился, чтобы избавить тебя от хлопот.

Они убедили человека на повозке, запряженной мулом, отвезти Джона обратно в Санта-Крус, где его поджидала разъяренная Никка. Зачем он так напугал ее? Да, Тониу был объявлен мертвым – он покончил с собой. Он оставил записку, но тело так и не нашли.

На Джона нахлынула жуткая ясность, остановившая его от новых попыток спасти мать. Она готова была рисковать голодной смертью своего сына. Она могла покончить с их страданиями в тюрьме, она и сейчас могла бы положить конец своему отсутствию – заявить, что любит Никку, Руи и Джона больше, чем Бога преподобного Калли. Это преследовало его так же, как образ их мучителя, раздувшегося под водой, – мягкое зеленое лакомство для крабов.

Он простил ее, когда ее заточение растянулось на год и превратилось в вечность, а напев Никки «Скоро, скоро она будет дома» стал пыткой. Жар сгущался и плотнел, создавая букеты из белых хризантем и роз, будто мать бросала их ему и пела: «Лови, Пташка. Я Божья невеста».

После второго года ожидания Никка дала им повод отвлечься: ей исполнилось семнадцать, и она вышла замуж за рыбака по имени Мигель. Единственное его достоинство – долгие периоды его отсутствия. Однажды он вывернул Никке руку, когда она отказалась принести ему ботинки, и Джон с Руи били его, пока он не отпустил ее.

Однажды утром, окрашенном в сиреневый, после сотен и сотен дней без матери (Руи исполнилось двенадцать, а Джону почти восемь), Никка воскликнула: «Преподобный Калли хочет, чтобы мы навестили его сегодня вечером». Он был освобожден из тюрьмы несколько месяцев назад и вернулся из путешествия в Англию.

Во время поездки на телеге с братом и сестрой Джон смертельно боялся, что их вызвали, чтобы Преподобный сообщил им о смерти матери и утешил их. Джон представлял, как ее ноги раскачиваются в воздухе, шея в петле сломана, и его ужас сменился португальским недугом, носящим название «нервы, вышедшие на поверхность кожи». Страх усиливался по мере их подъема на холм к жилищу Калли – убежищу, чье убранство внушало мысль: нет греха в том, чтобы наслаждаться земным величием. Фиолетовые отблески закатного солнца падали им на плечи. Они постучались, Преподобный распахнул дверь и громко прокричал: «Входите, верующие!» Белые волосы Калли были как львиная грива, а его шотландская кожа задубела в суровом климате.

– Мама, – прохрипел Джон.

– Джон, мой друг во Христе, – сказал Преподобный, наклонившись, заставляя Джона заглянуть в его горящие глаза, голубые, как будто само небо сжалось, чтобы стать ими. На нем были бежевые брюки и простая рубашка, но никакого креста – ибо никто не имел права требовать Господа лишь для себя. Калли провозгласил:

– Твоя мать выдержала гнет жалких людских законов, оставаясь верной Божьим заповедям!

Никка расплакалась, а Джон и Руи рухнули по обе стороны от нее. Калли проводил их в библиотеку с кипарисовыми скамьями. Джон так дрожал, что не смог выкрикнуть: «Но где же она?» – и испытал ощущение, которое останется с ним до конца жизни. Преподобный настоял на том, чтобы они сразу же вознесли благодарность Богу, пока мать заканчивала читать молитвы наверху с набожной женой Калли, Маргарет. Они с мужем приехали на Мадейру в поисках субтропического тепла, чтобы вылечить ее немощь, и решили остаться, чтобы проповедовать и выступать против рабства, величайшей скверны на земле. Те две минуты, когда Джон знал, что мать наверху, но все еще не в его объятиях, стали агонией, более острой, чем страдание во время ее долгого отсутствия.

Он бы помчался наверх, если бы ноги послушались, но Калли сложил крупные ладони и изрек: «Прими нашу благодарность, Иисус Христос, за то, что Ты убедил королеву Англии и королеву Португалии смягчить смертный приговор Серафине Алвеш. Слава Тебе, Господи, за то, что ты сопровождал меня в путешествии к ним с этой просьбой! Осанна тем, кто выступил против заключения в тюрьму людей нашей веры, и я смиренно прошу благословлений для Аугусту Фрейташа, католика, главного вдохновителя этого протеста в те первые мрачные дни, ибо все мы – Твои в царстве славы. Пролей Свою милость на местную паству пресвитериан, насчитывающую почти две тысячи человек. Даруй мир Серафине, которая была готова к смерти все эти два с половиной года».

Когда они подняли головы, Джон стряхнул с себя оцепенение: его мать беззвучно достигла подножия лестницы. Он не хотел молитв: он жаждал ее физического присутствия.

– Мама! – завопил он, подлетая к ней. – Мама!

Пошатнувшись, она рухнула на колени, как будто готовясь к казни, и прежде чем они обнялись, он увидел ее поредевшие зубы. Воспоминание о голоде окутало ее ореолом, смешением пятен красных и желтых оттенков. От нее пахло мшистым подвалом. Руи спрятался под другой ее рукой, а Никка целовала ее макушку. Люди становятся тем, что они едят, и Джон крепко сжимал ее, чтобы накормить своими объятиями. Ему хотелось выдохнуть: «Я люблю тебя больше, чем сахар, мама, больше, чем хлеб», – но он не смог произнести ни слова. Ведь ее вера была непреклонна в том, что даже проблески тоски так же реальны, как ложка или кошка. Ее кожа гудела, когда она прижимала его к себе. Тела – это язык, он так любил ее и любил ее любовь к нему, пусть их объятие скажет больше любых слов.

Сколько времени длился следующий круг молитв? Пение тянулось целую вечность и наконец прервалось, когда Маргарет Калли, хрупкая, как кукурузная шелуха, спустилась вниз, чтобы подать чай и печенье. Преподобный заявил: «Давайте завершим это счастливое воссоединение, возрадовавшись чудесам Господним».

Он любил утверждать, что единственные картины, которые ему нужны, – это окна его библиотеки с видом на гавань, на волны, похожие на осколки стекла, разрезающие зеленую ткань моря, а лучший оркестр – шумный хор щеглов и славок. Он отодвинул ржавые засовы, чтобы распахнуть окна, и внутрь хлынул свистящий поток летучих мышей. Они заполонили книжные шкафы, поедая насекомых, которые ползали по переплетам и угрожали сохранности величайших сокровищ – слов, заключенных в разноцветные обложки. Летучие мыши очищали библиотеку, коллекции на полках: то, что Калли называл «голосами, говорящими со страниц», и тома на подставках, где были изображены раскрашенные гравюры ракушек в разрезе – морские улитки, похожие на башенки, гребешки, похожие на веера, – и даже католические Библии, потому что он восхищался их позолоченными иллюстрациями.

Джон напрягся, чтобы уловить пронзительно-высокие вскрики летучих мышей. Сквозь их тонкие, как креп-бумага, крылья были видны кости, когда они гонялись за жуками, забравшимися в щели. Летающие создания сворачивались, словно черные тряпки, на пыльных верхушках книг. Мать запрокинула голову вверх и ладонью ухватилась за руку Джона – лучший из разговоров: этого было достаточно. Руи вздыхал от радости. Никка съела печенье и вслух задумалась, есть ли в нем розовая вода. Маргарет сказала, что есть. Яркие как свет маяка глаза проповедника следили словно лучи за узором полета летучих мышей, которые закончили очищать библиотеку и, насытившись, хлынули наружу, словно извивающиеся арканы-лассо.

Той ночью Джон зашел убедиться, что мать жива и спит на своей койке, и обнаружил: ее нет. Он кинулся на улицу и нашел ее рядом со свиньями, она гладила его любимицу Глорию по голове. Джон не выдержал:

– Мама, я должен был спасти тебя.

Она была разбита и измучена, но светилась, говоря:

– Ты не сделал ничего плохого, Птичка. Тот священник спрашивал, почему я предпочитаю говорить с Богом напрямую, а не через него. Я сказала, что однажды Господь прошепчет мне послание, и я не оставлю этот мир, пока не услышу его. Это будет ответ, который поможет исцелить все зло, повсюду. Мы с тобой не умерли от голода, Джон, и я не предала Господа моего сердца. Однажды Он расскажет мне эту тайну, чтобы я поделилась ею со всеми, но сначала я открою ее тебе.

– Почему Он не говорит ее тебе сейчас?

– Божье время не похоже на наше.

Она прижалась своим лбом к его лбу и сказала:

– Ты слышишь, что Он говорит?

– Нет, мама.

Он притих на случай, если Бог соизволит передать ему послание – какая была бы радость сообщить матери: «Он говорит и со мной тоже!»

– Слушай, – она улыбалась, пока он не захихикал. – Он говорит: «У Джона есть мать, которая любит его так сильно, что вместо того, чтобы однажды взять ее к себе на небеса, я позволю ей слиться с деревьями. Так она всегда сможет оставаться рядом с ним, неважно, сколько ему будет лет».

Он был слишком ошеломлен, чтобы ответить: «Попроси Бога никогда не забирать тебя».

Она сказала, что звезды – это алфавит Всевышнего. Португальские мореплаватели читали созвездия, расшифровывая Божьи письмена, чтобы отыскать свой путь. Он пишет в книге ночи, как безумный художник.

Она убаюкала Джона, отправив его в сияющую странность снов. Когда он снова встал, чтобы проверить ее, Бог укрыл ее одеялом из пятнистого звездного света. На теле этой Моей возлюбленной, – начертали небеса, – я пишу историю любви. А какой будет твоя?

Бог вновь испытывал ее верность, посылая приступы головной боли, которые валили ее с ног весной, когда она вышла на свободу, и продолжались все лето. Джон полагал, что причиной тому – насмешки людей. Ее страдания усугублялись спорами с Никкой, которая настаивала на вызове врача. Мать же упрямо отвечала, что лишь Господь может исцелить ее.

Однажды утром Джон воскликнул: раз Бог создал лекарственные растения и людей, умеющих ими пользоваться, то почему она отказывается от их помощи?

Когда она заснула, наморщив лоб, Джон прошептал: «Мама, прости, что я повысил голос. Я спасу тебя». Он поклялся отказаться от самого счастья – от еды и дружбы, от всего-всего, если Господь позволит ей дожить до ста лет.

Доехав со сборщиками тростника до Фуншала, Джон остановился на пляже с черным сахарным песком, окаймленном красным гибискусом, и посмотрел вверх на Ботанический сад, который, казалось, парил на высокой террасе. Всем было известно, что там живет волшебник-целитель, который ухаживает за поместьем, где птицы лорико и изумрудные двуязычные попугаи носятся среди деревьев авокадо, где проводятся опыты и создаются лекарства, цветы могут вырывать корни и ходить, а некоторые из них настолько прекрасны, что, глядя на них, можно ослепнуть. Намокшие от пота полотенца пытались задушить Джона, пока он поднимался по тропинке. С возвышенности у входа посетители могли оценить, как некогда ровный участок земли превратился в живой ковер.