Рядом с солью
Кто моя мама?
Твоя мать живет на дне моря. Она ухаживает за грядками, где песок проникает внутрь устриц и раздражает их, превращаясь в жемчуг.
Мама, обеспокоенная тем, что Мария Катарина боится темноты, приходит поиграть по ночам. Соленая вода заполняет комнату Марии до потолка, ее шея трескается, выпуская жабры, как у мамы, и они кувыркаются, расческа и садовые башмаки парят, платья и статуя святого Франциска кружатся в танце. Каждое утро этому есть доказательство – мерцание отлива, отступившего из ее комнаты, и мокрая нить, связывающая губу Марии с подушкой.
Мастерство папы в плетении лоз помогает ему заплетать ей волосы. Он называет ее «Кэт», сокращенно от «Катарина». Еще это английское слово для их фамилии Гато – кот.
Им нравятся питайи, бананы и мангольд, красный, желтый, зеленый. Он хвалит то, как она сеет семена моркови – каждое меньше сердца блохи. Они пульсируют, она это чувствует, кончик пальца проталкивает их на два с половиной сантиметра вглубь земли. Эпифитные орхидеи пугают, потому что их корни цепляются за воздух, но она общается с дождевыми червями, совком и руками обрабатывает почву, пока та не становится похожей на голландское какао. Она удобряет участок с гортензией лавовой пылью, так, чтобы цветы стали ярко-фиолетовыми. Они украсят фестивальные накидки на праздниках. Она ложками заливает уксус в раскрытые рты земли, пока другие девчонки кормят кукол, что глупо, потому что куклы не живые, а земля – да.
Она с другими работниками Ботанического сада вычищает фасолины-фава из стручков, где они лежат, как перидоты на мягкой подкладке в шкатулках для драгоценностей. Островитяне говорят «Favas!», когда имеют в виду что-то смешное, и она находит это забавным.
– Это моя мама? – спрашивает она, указывая на галеонную фигуру[5] корабля.
– Favas, Кэт-Кэт! – отвечает отец, что гарантированно вызывает у нее ликование.
– А эта сеньора с родинками?
– Favas, твоя мать добывает жемчуг в море.
– Это сказка для малышей, папа. Просто скажи мне правду, скажи, скажи.
Она воображает, что ее мама пишет книгу в замке, залитом солнечным светом, который плавит слова. Так они станут понятны любому читателю, которому попадется ее история.
* * *Однажды на рассвете Ткачиха ангелов загоняет Аугусту в угол и шипит, что ей нужно больше денег за молчание о родном отце девочки. Он хватает топор и угрожает разрубить Тесси пополам, если та приблизится к его дочери, и ее ухмылка, когда она уходит, мучает его. Одна из худших сторон жизни заключается в том, что человек занимается своими делами, хочет, чтобы его оставили в покое, одного, ради Бога, и вдруг некие силы приходят, чтобы толкать его, тыкать и мешать. О Meu Mais Do Que Tudo, та, что превыше всего, где мне спрятать тебя, на каком конце земли?
Чтобы отвлечь Марию Катарину от расспросов о матери, томящейся в заточении, Аугусту обращается за помощью к садовникам Эдите и Альберту Тейшейра, потерянным оттого, что оба их сына уехали в Америку. Альберту создает кошку-топиарий в честь прозвища Марии Катарины. Вместе со своей тетушкой Эдите Мария готовит рисовый пудинг, посыпанный корицей, учится английской вышивке и шитью белыми нитками по-гимарайнски, вытягивает нити из ткани, чтобы создать ришелье – так, словно занималась этим уже сто лет. Это странно и волнующе: она чувствует, что рождена для этого. И даже в таком юном возрасте подозревает, что девочки могут прожить всю жизнь, не узнав, как примирить то, кем они рождены, с тем, что они делают, – а она сама уже связана с садоводством и вышивкой: каждой частичкой своей плоти, своими легкими. Она убеждает себя, что ей хорошо без ровесников, это избавляет от необходимости извиняться за то, кто она есть. Она совершенствуется в вышивке витыми стежками, используя иглу модистки, у которой конец с ушком такой же тонкий, как и острие. «У тебя дар», – мурлычет Эдите. Мадейрская вышивка изысканная, известная на весь мир, но в каждом поколении рождается лишь несколько мастериц от Бога. Хотя у каждого часто кто-то из близких обладает талантом – даже мужчины. Именно они в домах пришивают пуговицы к одежде.
Эдите и Альберту присматривают за ней – пока Мария скручивает нитки, или читает английские и португальские книги, или они лакомятся жареной курицей, салатом с настурциями и запеченным безе под названием суспирос, – по средам, когда Аугусту уезжает в город в гости к некой удалившейся от дел мадам по имени Ампаро с предплечьями, увешанными браслетами.
Чтобы замаскировать эти визиты, Аугусту покупает продукты или заходит на вышивальную фабрику «Хауэлл», чтобы купить экзотические красители из коллекции управляющего. Мария-Кэт лучше переносит его отсутствие, думая, что он может принести домой новый цвет, в жидкости или порошке: например, синтетический лазурит или французский ультрамарин, который изобрел для конкурса Жан-Батист Гиме, или королевский фиолетовый из ракушек мурекса. Он покупает кверцитрон из черного дуба, индийский желтый из мочи коров, которых кормили листьями манго, и египетский коричневый, выделенный из смолы бинтов, которыми обертывали мертвых. В их флаконах сияет целая палитра красных оттенков: амарант, называемый вечным[6], маковый оранжевый и кармин. Лучше всех – кошениль, оттенок фуксии, розовый цвет глубокого сна, а фуксии – это еще и цветы-балерины, на каждой тычинке – капля меда, запрятанная глубоко внутри тела танцовщицы.
Он покупает пресс-папье со стеклянными гранями, расположенными по кругу, и шепчет: «Оно вращается, Кэт. Попробуй!» На каждом прямоугольнике выгравирована лошадь. Поза каждой лошади индивидуальна. Когда она приводит эту карусель в движение, рисунки сливаются в одно животное, скачущее по кругу. Она настолько ошеломлена, что готова развалиться на куски.
Потому что иногда она чувствует себя хрупкой, как чайная чашка или тонкая тарелка, хранящаяся в шкафу после того, как все остальные предметы в наборе давно разбились.
* * *Хозяин сада посылает свою белую, как мука, племянницу по имени Сьюзен Эш, чтобы та всеми командовала. Когда она накидывается на папу, чтобы тот подрезал фиговые деревья посильнее, Мария хватается за лопату и кричит: «Если ты еще раз так заговоришь с папой или со мной, я тебя поколочу». Сьюзен, измазанная дерьмом корова, слишком ошеломлена, чтобы ответить. (Нет, она не корова, у коров ангельское мычание, и они славные, как и козочки, зайчики, цыплята и поросята.) Папа отводит Марию-Кэт на прогулку. На полпути к скале он смеется и упрекает ее:
– Будь осторожна, не оскорбляй людей, которые мне платят, minha princesa[7].
– Я ненавижу ее.
– Я тоже ее ненавижу. Но прежде чем так говорить, прогуляйся и успокой нервы.
В дни, посвященные работе с деревьями, он носит галстук-бабочку, потому что по-португальски его тоже называют бабочкой, и деревья это ценят.
– Я буду очень громко думать, как сильно я ее ненавижу.
Даже не глядя на него, она чувствует, как отец пытается сдержать улыбку.
– Хороший план, дорогая.
Раздраженная, с кожей, стянутой, как барабан, она продолжает подъем, но останавливается, чтобы исследовать бухту, выдолбленную в склоне холма. За камнем, под высоким зонтом пальмы, спрятался куст с блестящими темными заостренными листьями и красными ягодами. Когда она касается нескольких листьев, куст шевелится. Ее отец растворяется в благоговении. Приглушенным тоном он говорит:
– Ты понимаешь, что нашла? – Он приветствует растение словами: – Разве ты не прекрасен, – и объявляет Марии: – Это Synsepalum dulcificum. Чудо-ягода, или магический фрукт. Жаль, что мало кто о нем знает.
Ей нравится, как они тайком выкапывают растение ночью. Они пересаживают его в малозаметное место в саду и надеются сохранить его в тайне. Их Synsepalum dulcificum изо всех сил пытается спрятаться в гуще других кустов, а потом происходит величайшее событие в ее жизни. На кухне отец убеждает ее пожевать ягоду, а когда она колеблется, притворяется обиженным: «Разве ты не доверяешь своему старому папе?»
Она перемалывает зубами ягоду и глотает ее. Отец дает ей дольку лимона и предлагает ее надкусить.
Она чувствует невероятный подъем, словно ноги отрываются от земли. Какой восторг: ждешь кислоты, а получаешь вкус леденцов! Чудо, которое творят ягоды, объясняет он, состоит в том, чтобы превратить все кислое или пресное в сладкое. Она не может заснуть от восторга.
Отпрыски их Synsepalum dulcificum разрастаются быстро. Она совершенно сходит с ума от папиной идеи срезать черенки под наклоном. (Не терзай стебель робкими порезами, наноси один уверенный удар, милая.) Она заклеивает ранки мульчей, прежде чем рассадить новые побеги. Когда на ее первом удачном черенке прорастает первая ягода, она настаивает, чтобы они отпраздновали это событие, спустившись вечером по склону и бродя по черному морскому песку. Она указывает на луну, чье отражение в воде напоминает мерцающую лестницу света.
Истории о выходящей к ней русалке-матери забыты. Мария Катарина уже давно не младенец. Она шепчет:
– Посмотри, что упало на нас с неба, папа. Разве это не прекрасно?
– Minha princesa, – выдыхает он, – так и есть, так и есть.
* * *Однажды летним днем, в ту пору, когда они уже подошли к пределу возможного – если они вырастят слишком много кустов Synsepalum dulcificum, то их обнаружат, а места и так мало, – какой-то мальчик выводит ее из задумчивости. В то же утро (честно-честно, в то же самое утро!) ее пронзила мысль, что существуют гобелены размером со стену, – а что, если она вышьет гобелен с изображением Ботанического сада, воспроизведя каждую его деталь в масштабе? Это прославило бы ее как самую выдающуюся вышивальщицу на свете, а ее работы выставлялись бы в Париже или на просторах Дикого Запада Америки. Она купит папе собственный сад (и вырастит в нем свою чудо-ягоду) – и вдруг появляется этот мальчик, как бы намекая ей включить его в этот огромный проект. Он высокий, с большими карими глазами.
Что заставляет ее раскрыть тайну своего растения? Она лгала себе, что ей не нужны друзья, кроме папы, Эдите и Альберту. Этот мальчик может спасти ее от существования, которое не настолько значительно, насколько она хочет думать. Оно закрытое, и она не умеет общаться с незнакомцами или менять свои планы – что-то неидеальное для нее все равно что разрушенное. Ее задевает, когда он ведет себя так, будто она хочет отравить его ягодой. А потом он надкусывает лимон, и его взгляд встречается с ее.
Папа при знакомстве с ним становится на колени, потому что это тот самый мальчик, которого посадили в тюрьму вместе с матерью, когда Мария пела ему. Он уже пережил приключение, и это пугает ее. Он познал мир! У него есть раны. Она хвастается, чтобы он не обнаружил, что она ничего не смыслит в мире за пределами своего маленького королевства. Папа проделывает свой трюк: погружает в воду разрезанные персики, и они плавают, как креветки. Они дают ему книжку Phonurgia nova sive conjugiam что-то там, потому что Джон признается: он лелеет мечту – так же как и она, Великий Боже, – он хочет запечатлеть музыку на страницах! Никто из тех, кого она встречала, не думает так, как он… это ее тоже страшит, она становится громкой и вертлявой и подозревает, что спугнула его.
* * *В воскресенье, когда воздух был густым от зноя, Аугусту и Мария Катарина посетили мессу, несмотря на неприязнь папы к утверждениям священников, что люди – это отвратительные мясные мешки. Хозяин Ботанического сада запретил им бесплатно раздавать овощи нуждающимся, и чтобы заставить Церковь вмешаться, видимо, потребуется изобразить благочестие. Мария надела папину соломенную шляпу поверх кружевной вуали, теперь она экспериментировала с разными наклонами, фантазируя, что находится на итальянском речном судне, когда внезапно священник за кафедрой громогласно заговорил о «язычниках» и «священной войне», а прихожане забормотали в знак согласия. Пожилая пара яростно закивала, когда отец Силвейра принялся разглагольствовать: «Это неверные в ответе за нашу засуху! Загоните их в море!» Разразились аплодисменты. Когда он заорал: «Остановим этого иностранца Роберта Калли!», – Мария отдала папе шляпу и повела его прочь по нефу. Их поспешность привлекла взгляды.
Намереваясь предупредить Калли, они достигли склона, ведущего к его дому с прекрасным видом, но оттуда поднимались черные клубы дыма, а стропила лопались, превратившись в угли. Он был как извергающийся вулкан на вершине холма. Оттуда спускались двое с факелами, и папа потребовал сообщить местонахождение Преподобного и Маргарет.
Поджигатели захихикали. Как весело: собак выпустили на свободу, этот хаос одобрили люди, которые решили, что они главные. «Вы опоздали, – крикнул один из них. – Он сбежал вместе со своей женой, но не волнуйтесь, его дом наш».
Аугусту и Кэт недавно приносили ему щепотку порошка из лазурита, предназначенного для окрашивания изображений Богородицы, и Калли был тронут таким дорогим подарком, а теперь эти бешеные шуты предали его – все – пламени. Папа сказал: «Давай-ка домой, minha princesa. Сейчас же».
Но когда они бежали через главную площадь, туда хлынула толпа. Мария никогда не видела такой бурлящей массы рук, ног и палок. Людей избивали. Доска врезалась в чью-то голову, хлынула кровь. Женщина указала на папу и закричала: «Он друг Калли!» – а другой схватил его и заорал: «Он ходит к шлюхам!» Шторм унес его прочь, а Мария кричала: «Папа! Папа!» – и толкалась, и царапалась, и боролась, чтобы попасть туда, куда его потащило разъяренное течение. Но она споткнулась, и кто-то ботинком наступил на ее икру. Она выкрикивала имя папы снова и снова, пока у нее не начали взрываться барабанные перепонки.
«Мадейра» в переводе с португальского – дерево. Это название появилось из-за лесов, горевших семь лет, когда поселенцы пытались расчистить землю, но природа восставала из пепла
1846–1860Их соседка Амелия, католичка, которая приносила им рис с осьминогом, когда мать была в тюрьме, мчалась к Джону и Никке, застывшим, как статуи, в то время как люди с факелами двигались толпой вверх по склону по направлению к ним. Мать оставалась призом, который все еще хотели заполучить.
Амелия закричала: «Поспешите!» Она сунула Никке свитер – какое утешение он может дать? – и когда прогремела еще одна пушка, Амелия закричала: «Военные корабли, британские, говорят, что заберут вас. В Тринидад. Бегите!»
Джон бросил взгляд на людей с факелами и побежал в дом, Никка последовала за ним, он закричал: «Мама, они снова хотят тебя убить!» – а Никка рассказала про спасение в гавани. Руи отложил ложку. Мать сказала: «Бог позаботится о нас», – а Джон выкрикнул: «Наша книга!» – и бросился к сокровищу Кирхера, но мать схватила его и сказала: «Она слишком тяжелая, малыш». Она отперла курятник и свинарник и затопала ногами, заставляя его любимицу Глорию присоединиться к остальным животным, кинувшимся прочь. Люди с факелами были всего в одной молитве «Отче наш» от их двора.
Джон вместе с матерью, сестрой и братом нырнул в заросли бугенвиллей и драконовых деревьев, чьи ветки царапали им лица. Он оглянулся и увидел, что дом семьи Алвеш охвачен пламенем. Книгу, в которой хранились их с матерью мечты, которую он поклялся вернуть своей новой подруге и ее отцу, уничтожал огонь. А вместе с ней кровати, коврики и цветы ипомеи. Дрожь ярости на секунду замедлила его.
Чтобы добраться до гавани в районе Агуа-де-Пена, нужно было пересечь тридцатиметровый мост с перилами из виноградной лозы и полом из досок со щелями. По нему не могло идти более одного человека за раз. Мать, проигнорировав протест Джона, вызвалась первой. Когда она провела руками по лозам, мост качнулся над пропастью, но она достигла другой стороны, где земля спускалась к морю цвета разбитого сапфира.
На выступе скалы появился кабан, обнюхивающий ямс. Джон обожал свиней, более чувствительных и умных, чем большинство людей, и тосковал по Глории, с которой они играли в «принеси мячик», – наверное, она уже была мертва. Когда крики мужчин стали приближаться, Никка настояла, чтобы ее братья первыми направились к убежищу. Времени на споры не было, поэтому Руи помчался по мосту – слишком быстро, поэтому мост закачался из стороны в сторону, но Руи удержался. Мать излучала спокойствие. Позади нее ждал корабль. Джон отказался переходить мост, пока Никка не окажется в безопасности. Пока она торопливо шла по нему, упало несколько досок. Он подождал, пока мост не перестанет раскачиваться, прежде чем кинуться по нему бегом. Мужчины появились около моста, когда Джон был уже на полпути, и один из них заорал: «От истинного Бога не убежать!»
Пропасть была так глубока, что Джону чудилось, будто он летит. В тюрьме ему хотелось неба и вида вдаль, но теперь ему стало дурно.
– Смотрите, кабан, – сказал Мэнни, владелец тележки с сардинами. – Ужин. – Мать покупала у него рыбу, похожую на блестящие сребреники. Джон понятия не имел, что Мэнни их ненавидит. Мэнни поднял камень, чтобы убить кабана, и Джон заорал животному: «Беги!» Кабан поднял голову и рванул прочь, а Мэнни закричал: «Черт побери!»
Мужчина рядом с ним присел и поджег мост. Воздух заговорил в ухе Джона, когда он вдохнул запах паленого. Дети могут умереть. Волки не щадят стадо. Мать закричала:
– Джон! Иди ко мне! Не смотри вниз!
– Это же ребенок! – сказал третий мужчина, снимая рубашку, чтобы потушить пламя.
– Он спугнул свинью! – крикнул поджигатель.
Его соучастники затоптали огонь, но искры попали на дерево, и доски стали падать вниз одна за другой. Мужчины сами помешали своей погоне и теперь сжимали трещащие факелы, в то время как Джон несся вперед по дико качающемуся мосту: доски за ним горели, а мать, раскрыв объятья, призывала его бежать быстрее.
Помочь ей соскользнуть по песку к маленьким лодкам, битком набитым беженцами. Удивительно, как они не затонули по пути к одному из трех военных кораблей. После того как лодки швартовались, британские моряки сбрасывали веревочные лестницы и помогали всем подниматься наверх, особенно детям, старикам и немощным, пока челюсти моря смыкались на корпусах лодок и на любой ноге, скользящей близко к воде, а потом капитаны маленьких лодок возвращались на берег, где новые сотни ожидающих изгнанников вылезали из укрытий.
На борту ютился лучший друг Джона, Франсишку де Мело, его родители и брат. Франсишку прошептал: «Разве Иисус не должен нас спасти?» – и Джон задался вопросом, почему мать не попросит Его о помощи. Старый Роналду Мендеш со сгоревшими бровями пах как тот заварной крем, что Никка однажды переварила, превратив в смолу. На палубе было полно семей. Пришло известие, что дом Калли в огне, но Роберт переоделся женщиной и был доставлен вместе с женой на паланкине на уже ушедший корабль «Превосходящий»: единственный, направлявшийся в Англию.
Ветер приносил далекие звуки, они окутывали Джона и Серафину. Кричали животные, которых резали, а нападавшие жестоко издевались над детьми, женщинами и мужчинами, останавливаясь только ради того, чтобы утащить что-нибудь ценное. Сожженные книги в библиотеке Калли превращались в летучих мышей, присоединяясь к черной пепельной летучей мыши, в которую превратилась книга Кирхера, порхая над истекающим кровью скотом и девочками в разорванной одежде, над умирающими домами и воющими цветами – ведь цветы не могли убежать, и над камнями, находящими свои цели: человеческие тела.
– Никка, – сказал Джон, – а как же Мигель?
– Он вернется с рыбалки и обнаружит, что мы пропали, – сказала она.
– Хорошо. – Джон надеялся, что католики Аугусту и Мария в безопасности в своем гнезде над морем. Вода вздымалась под судном под названием «Уильям Глазго», когда оно двинулось в неизвестность. Джон обшарил всю палубу в поисках одеяла для дрожащей матери. Он слышал шепот внутри нее: «Я в ужасе». И это его испугало.
* * *Вначале был Тринидад. Португальские протестанты стали работать на полях сахарного тростника, оставленных рабами, которых освободили десятью годами ранее. Свой десятый день рождения Джон провел, подстригая молодые деревца на плантации, где для вечеринок зажигали бледно-зеленые китайские фонарики. В свой одиннадцатый день рождения он размышлял, не выжгло ли солнце блеск из его глаз.
Бог наконец постановил, что пришло время – Он, казалось, был полон решимости испытывать веру племени Алвеш раз в два с половиной года – вывести их из плена. Он молвил: «Первое обещание о работе явится как сон и не сбудется, но будьте бдительны, не отчаивайтесь, ибо Я намерен после этого доставить вас в сердце штата, по форме подобного сердцу, спрятанному в самом сердце страны».
* * *Вначале был Нью-Йорк.
«Объединенная конопляная компания» в Иллинойсе отозвалась на воззвания Американского протестантского общества облегчить судьбу изгнанников. Этим пилигримам будут предоставлены рабочие места, а также дома и земля для строительства на фронтире, если они сначала поплывут в Нью-Йорк, откуда их направят в этот рай в центре бескрайней страны.
Сотня желаний, большинству из которых он не мог дать названия, словно били Джона током, когда они прибыли в окруженное рекой царство огромных зданий, быстрых лошадей и людей, спешащих, словно от паводка – только для того, чтобы услышать, что намерения конопляной компании превзошли ее возможности и она обанкротилась. Изгнанники оказались в затруднительном положении. Из Иллинойса пришло очередное сообщение: когда на дорогах перестанет бушевать холера, протестантские церкви действительно сделают Средний Запад своим убежищем. Благотворительность – дело небыстрое, но надежды не должны гаснуть: и мадейранцы найдут себе кров, еду и одежду. А еще работу, в основном – на обширных полях.
Беженцы ждали в Нью-Йорке так много месяцев, что он стал их домом. Миссис Юла Брукс из Пресвитерианской церкви повела Никку, Руи и Джона в кофейню театра «Парк», чтобы те попробовали горячий шоколад. Он был великолепен. Он растворял кристаллы, в которые превратился мозг Джона.
Никка крепко держала брата за руку, когда они спешили на перекресток Вашингтон-стрит и Литл-Уэст Двенадцатой, чтобы посмотреть, как будут сносить какой-то форт. Они выучили слово «блок», которым называли кварталы Нью-Йорка, как будто чтобы передвигаться, город нужно было разбить на огромные кирпичи. В магазине свежих продуктов они пришли в зачарованный ужас от металлических коробок с мясом. Люди изобрели способ помещать животных в консервную банку, чтобы мясо не портилось.
Миссис Брукс была впечатлена тем, насколько хорошо многие из них говорили на ее языке благодаря преподобному Калли, который в это время оживленно беседовал с великими лидерами Иллинойса и восхвалял эту щедрую страну. Джона вновь поразило, что все, даже его мать, называли его английским именем, сколько он себя помнил, потому что британцы ужасно страдали, стараясь произнести «Жоао». Миссионеры в Нью-Йорке читали лекции о выдающихся людях, приехавших из других мест, а история про Джона Джейкоба Астора – немецкого иммигранта, заработавшего несметные богатства, – побудила Джона настоять на том, чтобы его друг Франсишку проник вместе с ним в его особняк. Они хотели поискать подсказки, как тот прошел путь от ничего до всего. Астор умер незадолго до их прибытия, и, возможно, превратившись в призрака в своих владениях, был готов раскрыть секрет того, как стать достаточно богатым, чтобы купить все, что потребуется матери, на сто лет вперед.
Умение Франсишку взламывать замки было проверено на роскошной двери, пока прохожие наблюдали за двумя плохо одетыми мальчиками, которые притворялись, что моют фасад тряпками. Франсишку, мальчик с глазами на мокром месте и длинными ресницами, сказал:
– Я не хочу, чтобы меня застрелили.
Они использовали его умение обращаться с замками, чтобы проникнуть в особняк какого-то лорда в Тринидаде и украсть настойку Варбурга, когда Никка болела, – тогда они убегали под ружейным огнем.
– Мы просто посмотрим. Давай быстрее.
– Хочешь попробовать сам?
– Ладно-ладно! Извини.
Франсишку повернул проволоку, которую принес с собой, и один щелчок открыл им путь во дворец покойного богатейшего человека в городе. Они на цыпочках поднялись по винтовой лестнице в величайшую комнату во вселенной и заскользили по полированному полу под люстрой из тысячи стеклянных капель. Занавеси закрывали статуи в нишах.
Там было так много коридоров и чуланов. В гардеробной стояло множество цилиндров, и Джон примерил один. «Ну-ну», – прогудел он, схватив Франсишку за руку, как это делают американцы. Госпожа Брукс объясняла, что обычай жать руки пошел от желания доказать, что в них нет оружия. Джон покрутил тростью, настороженный Франсишку тоже надел цилиндр. Они вошли в гостиную, украшенную изображениями птиц: среди них была розовая колпица. Джон никогда не видел такого пола: темных деревянных полос с вкраплениями более светлого дерева. В Америке, должно быть, росло дерево с древесиной разного цвета. Внезапно он подпрыгнул, и его цилиндр упал, как и с головы Франсишку: их за воротники схватил угрюмый смотритель.