Три дня тишины

Я поморщилась, сжала челюсти, пытаясь скрыть раздражение. Получалось плохо.

— Я не знаю, — буркнула я, шмыгая носом. Холод пробирался под одежду, мурашки бежали по рукам, по спине, щекотали поясницу. — Никто не знает.

— Тут на углу есть старенькая церковь, — неожиданно подал голос Луис сзади. Он тоже шмыгнул носом, и меня это почему-то взбесило ещё больше. — Там был старый священник. Довольно добрый. Я заходил его проведать иногда, чай пили. И ружьё у него было.

Я уже открыла рот, чтобы спросить, с какого перепугу он молчал раньше, но Лука меня опередил.

— Вот и отлично! — радостно вскрикнул он и хлопнул в ладоши. Звук разнёсся по пустой улице, заметался между стен, как испуганная птица. — Значит, идём замаливать грешки!

— Лука! — Элина дёрнула брата за кофту, зашипела рассерженной кошкой. — Тише!

Я мысленно поставила ей плюс. В кои-то веки эта мелочь сказала что-то разумное.

Церковь оказалась именно такой, как описал Луис, пока мы покоряли темные переулки. Старая, с облупившейся краской на стенах, с выцветшими фресками, которые плакали под дождём, только теперь ещё и с заколоченными окнами и покосившимся крестом на куполе — он висел под неестественным углом, будто само небо устало от молитв. Кованые ворота были распахнуты настежь, и это не сулило ничего хорошего. Луис достал нож, я перехватила молоток поудобнее, пальцы сами нашли привычные выемки на резиновой рукоятке. Лука задвинул сестру себе за спину, встав между ней и возможной опасностью, как молодой пёс, впервые почуявший волка. Мы вошли во двор. Тишина стояла такая густая, что звон в ушах казался оглушительным — словно кто-то бил в колокол прямо внутри черепа. Луис первым поднялся на крыльцо, толкнул дверь — заперто.

— Обойдём, — шепнула я.

Сбоку обнаружилась ещё одна дверь, маленькая, хозяйственная, почти незаметная в тени, заросшая крапивой и какой-то колючей дрянью. Она поддалась с противным скрипом ржавых петель, похожим на предсмертный хрип, и мы нырнули внутрь, в темноту, пахнущую сыростью, ладаном и ещё чем-то. Сладковатым, приторным, тошнотворным. Я поморщилась. Этот запах я уже научилась узнавать с первого раза. Смерть. Она здесь была не гостем — она тут хозяйничала.

— Там, — Лука кивнул в сторону алтаря.

Мы двинулись осторожно, стараясь не шуметь. Половицы поскрипывали под ногами, как старые кости, где-то в углах шуршали мыши, но главное — мы слышали собственное дыхание, слишком громкое в этой мёртвой тишине. Главный зал утопал в полумраке. Первые лучи солнца уже пробивались сквозь цветные витражи, раскрашивая пол в красный, синий, жёлтый — эти пятна казались лужами крови и чернил. Призрачный свет падал на старые скамьи, на потемневшие иконы, где лики святых почти растворились во тьме, на алтарь с потухшими свечами, оплывшими восковыми слезами. И в этом свете мы увидели его. Священника. Точнее, то, что от него осталось.

Он сидел в кресле у алтаря, сжимая в окоченевших руках ружьё. Голова была запрокинута, глаза открыты, но смотрели в никуда — мутные, остекленевшие, как у рыбы на рынке. На груди темнело большое пятно, уже засохшее, почти чёрное, расползшееся по рясе грязной звездой. Рядом на полу валялась пустая бутылка из-под алкоголя и горсть просфор, рассыпанных будто в последнем жесте отчаяния.

— Грех? — спросила Элина робко, вцепившись в руку брата. Её голос дрожал, но в нём было больше любопытства, чем страха — странная девчонка.

— Не знаю, — Лука пожал плечами и, не колеблясь ни секунды, направился к алтарю. — Но бога дальше уж точно нет.

Он обошёл тело, бесцеремонно выхватил ружьё из мёртвых пальцев — те нехотя разжались, будто не хотели отпускать последнюю надежду, — осмотрел со всех сторон, проверил затвор. Я даже залюбовалась: парень явно знал, с какой стороны подходить к оружию. Его движения были точными, отточенными, без лишней дрожи.

— Прости, мужик, — буркнул он, обращаясь к трупу, и вдруг улыбнулся своей нахальной улыбкой от уха до уха. — Нам уже нужнее. Магазин почти полный. Если с умом пользоваться — не сдохнем.

Я впервые за долгое время ухмыльнулась. Вот это мне нравилось. Это я понимала, блин. Никакой рефлексии, никакой жалости — только холодный расчёт и желание выжить. Хороший мальчик растёт. Луис подошёл к Луке, забрал у него рюкзак и достал воду с батончиками. Протянул каждому по шоколадке, поставил бутылку на скамью.

— Завтрак, — коротко бросил он.

Я разорвала обёртку, поднесла батончик ко рту — и вдруг заметила, что Луис не взял себе ничего. Он просто сел на скамью, закурил и уставился в одну точку, на витраж, где солнце вырезало из тьмы фигуру святого с нимбом, окружённую осколками света. Я подошла к нему, села рядом, закинула ногу на ногу. Взяла его за запястье, поднесла его же сигарету к своим губам, затянулась — и закашлялась, разгоняя дым ладонью. Крепкая, зараза. Горло обожгло, в лёгких защекотало, но было в этом что-то правильное — живое.

— Почему не ешь? — спросила я, возвращая сигарету.

Он забрал её, затянулся сам. Выглядел красиво — профиль четко вырисовывался на фоне разноцветных лучей, дым вился вокруг его лица, прятался в тёмных волосах, окутывал плечи, будто благословение.

— Не хочу, — ответил он глухо.

— Хочешь, — отрезала я. — Ты огромный. Ты голодный. Я знаю.

Не дожидаясь ответа, я разломила свой батончик на две неровные половинки и протянула ему одну.

— Если не хочешь тратить ресурсы, разделим мой. Я не жадная.

Он смотрел на мою руку с батончиком так долго, что я уже решила — откажется. В его глазах металась какая-то внутренняя борьба — гордость, голод, что-то ещё, чего я не умела называть. Но потом кивнул, взял, откусил маленький кусочек. Прожевал, проглотил и поморщился.

— На вкус дерьмово, — хмыкнул он.

Я хохотнула и согласно кивнула. Ещё бы. Эта дрянь даже до нормального шоколада не дотягивала — сплошной сахар, пальмовое масло и красители, химическая отрава, завёрнутая в фантик. Но внутри было тепло, и это тепло значило больше, чем вкус. Гораздо больше.

Мы сидели молча, ждали, когда солнце поднимется выше. Лука возился с рюкзаком, перебирая припасы, тихо матерясь, когда что-то выскальзывало из рук. Элина пристроилась на скамье, поджав ноги и положив голову на колени. Она задремала почти сразу — детский организм брал своё, несмотря на пережитый ужас, несмотря на кровь на наших руках. Я смотрела на витражи. Красный, синий, жёлтый. Святые смотрели на нас пустыми глазами, и мне казалось, что они осуждают. За то, что мы ворвались в их храм. За то, что забрали ружьё у мертвеца. За то, что вообще живы, когда столько достойных умерло.

— Думаешь, он в раю? — спросила я тихо, кивая на тело священника.

Луис проследил за моим взглядом. Помолчал. В тишине скрипнула половица, где-то за стеной вздохнуло здание, будто сама церковь слушала наш разговор.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Если рай есть — то, наверное, да. Он был хорошим человеком.

— А мы? — вопрос вырвался раньше, чем я успела его прикусить.

Луис повернулся ко мне. В его янтарных глазах плескалось что-то странное — нежность, что ли? Или жалость? Или просто отсвет витража, игравший на зрачках?

— Мы ещё живы, — сказал он просто. — Значит, есть время стать лучше.

Я фыркнула и отвернулась. Стать лучше. Кому это надо в мире, где люди жрут людей? Где дети бьются в истерике посреди ночи, а парни с рыжими кудрями учатся убивать, не моргнув глазом? Но почему-то от его слов внутри что-то дрогнуло. Какая-то замерзшая ниточка, которую я считала давно оборванной, вдруг натянулась и зазвенела, как струна.

Солнце поднималось. Первые лучи упали на алтарь, на тело священника, на наши измождённые лица — серые, исцарапанные, но всё ещё живые. Лука зевнул, почесал рыжую макушку и подошёл к нам, побрякивая оружием.

— Дальше что? — спросил он, кивая на ружьё. — Патронов немного, но на пару стычек хватит. Куда двинем?

Луис посмотрел на меня. Я — на него.

— Есть идеи, Афина? — в голосе Луиса проскользнула тень улыбки, тёплая, как тот самый батончик.

Я закатила глаза, но в груди странно потеплело. Где-то под рёбрами разлилось что-то, похожее на надежду. Я почти забыла, как оно ощущается.

— К югу надо пробиваться, — сказала я уверенно, глядя в светлеющее небо. — Там мост через реку. Если военные ещё не подохли, то должны держать оборону и будут там. Если нет... ну, значит, встретимся со святым отцом раньше, чем планировали.

Лука хохотнул. Элина приоткрыла один глаз и тут же закрыла обратно, свернувшись калачиком на скамье. Мы собрались. Лука повесил ружьё на плечо, я сжала молоток — пальцы легли на рукоятку, как влитые, — Луис спрятал нож в карман и взял за руку сонную Элину. Выходя из церкви, я обернулась на тело священника. Он сидел в своём кресле, одинокий и забытый, в окружении святых, которые уже никого не спасали.

— Спасибо за ружьё, батя, — сказала тихо, и голос мой не дрогнул. — И прости, если что.

И мы шагнули в новый день. Солнце ударило в глаза, ослепило на секунду, но мы шли. Четверо. В никуда но вместе. Но мысли о том, что дальше бога нет, не покидали мою голову.