– Тогда ты поселишься над моей головой навсегда и повесишь красный фонарь на лестнице и я не смогу избавиться от тебя, как от Танюши с Валюшей, – кивнула головой. – Кстати, знаешь, чем кончил Казанова? Серая картонка в левом углу, на французском. Словарь одолжить?
– Какая ты сегодня добрая, – передразнил Фибка и положил на стол два билета. – Если бы не твой отвратительный характер, сводил бы тебя в театр. А теперь топай сама.
– Спасибо, друг, – ответила я с вызовом.
Фибка сделал на прощание ручкой и направился к двери.
– Когда она орет, клади ей подушку на лицо, – посоветовала я вслед.
Домбровский послал в ответ воздушный поцелуй и с серьезной миной произнес:
– Я тебя тоже люблю.
Кукин посмотрел на меня с осуждением, пробормотал что-то про падение нравов, испорченность золотой молодежи и бедных честных тружеников, которые вынуждены мириться с детками больших родителей…
– Собирайся, – сказала я Инке, – Домбровский купил у меня кровать за два билета на «Собаку». Пойдем?
Инка взвизгнула в трубку. Потом заохала:
– Я не одета… А кавалеры будут?
– А как же! Ты – мой, я – твой.
– Заманчиво!
Мы договорились о встрече. Ехать переодеваться было уже поздно. Я повязала дежурный шарфик на шею из волшебной сумочки и распустила волосы. Волшебная сумочка – идея моей мамочки, которая выражается кратко и весьма воинственно: не дай застать себя врасплох, что означает запасные шарфики-косыночки, немнущийся пуловер нейтральной расцветки (кофе всегда проливается, а крем из пирожных выдавливается исключительно на блузку), пара чулок. Еще один девиз мамочки: «У женщины должны быть в порядке две вещи: голова и ноги». В детстве я с трепетом следила за ритуалом одевания, продуманного до мелочей, примечала каждую деталь, мечтая стать такой же замечательной, красивой. Увы, второй такой потрясающей мамочки из меня не получилось. Я росла как мальчишка с вечно разбитыми коленями и синяками. Процесс подготовки к выходу из дома был слишком долог и утомителен, я просто не могла усидеть до конца. Мамочка снисходительно трепала чадо по щеке и говорила папочке: «Вся в тебя», тут же забывая о моем существовании. А когда вспомнила – оказалось, время ушло, из угловатого подростка выросла нелюдимая девушка, страдающая от назойливости окружающих, выдумавшая себе глухоту и спекулировавшая ею. Мамочка всегда была уверена, что никакой болезни нет, это просто трюк, попытка обратить на себя внимание. Она пыталась наладить со мной доверительные отношения, делилась маленькими женскими секретами, покупала дорогие вещи, таскала за собой на приемы, премьеры и званые обеды. Что-то из запоздалых мамочкиных уроков засело, зацепилось в сознании против моей воли, как эта сумочка-выручалочка.
Инка топталась у театра. Перекладывая из руки в руку зонтик.
– Ну, где ты?
– Прости, больше не буду.
– Я бы тысячу раз смоталась домой переодеться…
– Не ворчи. Пойдем лучше поедим где-нибудь.
Настроение Инки моментально улучшилось:
– Умираю от голода.
Она схватила меня за руку и, выставив в сторону проезжающих машин зонтик, как регулировщик, зашагала через дорогу.
– Бесстрашная ты моя, нас однажды задавит кто-нибудь…
– Ничего подобного, у меня все под контролем.
Инка всегда так воинственно настроена, с нею не страшно, она мой самый надежный кавалер и защитник.
– Ничего поблизости нет, кроме этой забегаловки, – сказала она, ткнув пальцем в ресторан со швейцаром в бордовой ливрее в дверях. – У тебя деньги есть?
– Есть.
– А что, сегодня первое число? – с глупым выражением лица спросила саму себя и хлопнула ладошкой по лбу: – Совсем старая стала.
Инка гордится тем, что живет на собственным трудом заработанные деньги, а меня время от времени дразнит, приметив новую вещь или получив приглашение пообедать.
– Я разбогатею, вот посмотришь, – грозится она вечно.
Что посмотрим? Куда посмотрим? Инка время от времени взбрыкивает, становится сердитой, даже злой, потом отходит, говоря «родителей не выбирают», намекая на мое розово-пушистое детство с папой-мамой и материальную поддержку, мучаясь иногда приступами сиротства. Ее разбежавшиеся родители поначалу перебрасывали друг дружке любимое чадо, а потом, обзаведясь новыми семьями, просто подкинули бабке. Она никогда ни в чем не нуждалась, начиная от шмоток и заканчивая уроками музыки, но всегда чувствовала себя не в своей тарелке, попадая в семьи вроде моей или Фибкиной. А потом и вовсе осталась одна, без многочисленных родственников, которые, изображая Великое переселение народов, все до единого свалили за кордон (цитата).
Инка прекрасно знает, что все мои упорные отказы принимать подарки и деньги вызывают истерики у мамочки и укоры от отца, отчима и тети Полли.
– Ну что я могу с ними поделать? – вечно оправдываюсь я и время от времени сдаюсь, принимая «знаки внимания». Инка зовет этот день «первым числом». После подобного перемирия мамочка перестает твердить дежурное: когда у тебя будут свои дети, поймешь и не раз вспомнишь, о чем я тебе постоянно твердила. Я и без детей не забуду, тем более что в моей жизни до сих пор не нашлось человека, с кем можно было бы решить проблему наследников гордой фамилии, хотя, может быть, она и права, однажды я стану говорить те же слова, поучая и наставляя, и ловить себя на том, что играю роль собственной мамочки.
Инка строго посмотрела на подошедшую официантку и произнесла:
– У нас очень мало времени.
Она делала заказ, подперев подбородок левой рукой, демонстрируя массивный золотой перстень с тигровым глазом, правой рукой водила по строчкам меню, словно царапала клеенку карточки кровавым длинным ногтем.
Я уткнулась носом в меню, чтобы не рассмеяться: Инка вечно придуривается, изображая из себя дамочку с претензиями. Ей это прекрасно удается. Благодаря своему росту, стати, манере держаться и хорошо поставленной речи, она прекрасно может убедить любого в чем угодно.
– Ты заметила, какие надменные у нас дамы в сфере обслуживания?
– Она себя так ведет, потому что, с одной стороны, винит во всех своих неудачах, начиная с двоек в школе, всех, кроме себя, а во-вторых, это тебя она обслуживает, а не ты ее.
– Ей бы хотелось наоборот.
– Забудь, главное, что нас особо задерживать здесь не будет, поэтому ешь и пойдем мечтать, – сказала я.
Мы с Инкой, как две старые клячи, вздыхаем и умиляемся, знаем наизусть «Собаку» и все равно пару раз в сезон с обреченностью смертельно больных плетемся смотреть спектакль – вернее, бормотать себе под нос гениальные строки. Ах, если бы почивший так давно в бозе автор знал о двух неустроенных, разменявших третий десяток дамочках, готовых шмыгать носами от умиления, вздыхать и ждать своего Теодоро… «Таким, как мы, посвящается…» нацарапала Инка на афише, красующейся на почетном месте в моем коридоре. Этот пожелтевший клочок бумаги – единственный мой вклад в строгую, почти аскетическую квартиру, мрачное жилище одинокой и не совсем нормальной, как называет меня Фибка, дочери почтенного семейства. Каждый раз, появляясь у меня, Инка касается ладонью глянцевой поверхности афиши, словно заряжаясь энергией долготерпения или давая обет дождаться своего принца. Вздор, конечно, но так хочется верить…
Мы доехали в полупустом вагоне метро до моей станции, решив, что лимит излишеств на сегодня исчерпан, поэтому ехать на такси – непростительная роскошь. Дождик перестал. Морозный воздух щипал нос, тонкие струйки пара поднимались над прохожими. Мы прошли неспешно мимо ярких ларьков, демонстрировавших гордое изобилие спиртных напитков, шоколада и сигаретных пачек, вдоль длинной, ярко освещенной фонарями аллеи, милиционеров, стоявших у памятника, не обративших на нас никакого внимания, интересовавшихся больше, словно примерзшей к скамейке, парочкой подростков.
В подъезде пахло кошками, разбитая форточка от сквозняка ударялась об оконную раму.
– А теперь выкладывай, – сказала Инка угрожающе, плюхнулась на диван, сбросила туфли и вытянула уставшие ноги.
– Что?
– Только не говори, что тебя растрогала эта пародия на Диану! – надув презрительно губы, бросила моя нежная проницательная подруга.
Я слишком долго знаю эту зануду, чтобы обольщать себя надеждой обмануть ее.
– Ах, дорогая мисс Марпл! – Я закатила глаза.
Инка сложила руки на животе (терпеть не могу это стариковское перебирание пальцами) и нахмурилась.