Лето 93-го

Глава 1

Первым вернулся звук.

Капало. Где-то рядом, размеренно, раз в несколько секунд: кап… кап… Я слушал это, прежде чем понял, что слушаю. Потом понял, что лежу. Потом — что не могу открыть глаза.

Веки будто склеили.

— М-м… — сказал я. Вернее, попытался сказать. Вышло что-то вроде скрипа несмазанной двери.

Поморгал. Раз, другой, третий. Ресницы отлипли, и в глаза ударил серый свет.

Потолок. Белый, с жёлтым пятном протечки в углу, похожим на Флориду.

Знал это пятно. Восемь лет собирался его закрасить.

Каждую весну я покупал банку белой краски и валик. И каждую весну банка отправлялась в гараж, к предыдущим. Последний раз, когда я туда заглядывал, их стояло четыре, нераспечатанные. «Потом», — говорил я себе.

— Дома, — прохрипел я. — Я дома…

Голос был чужой. Сиплый, тонкий, как у старика после ангины. Горло драло, будто я наглотался песка.

Правая рука лежала поверх одеяла. Велел ей подняться. Рука дрогнула пальцами и поднялась сантиметров на десять. Задрожала. Упала обратно.

Посмотрел на неё, скосив глаза.

Рука была моя. Наверное. Обручального кольца на ней никогда не было, шрам от консервной банки на большом пальце — на месте. Но сама рука стала тоньше. Кожа обвисла, вены проступили, как у деда. Ногти кто-то аккуратно подрезал. Ровно, полукругом.

— Это что за хрень… — пробормотал я.

Попробовал ещё раз. Поднял. Подержал. Опустил медленно, чтобы не шлёпнуть.

С левой было хуже. На сгибе локтя торчала пластиковая штуковина с крылышками, прилепленная крест-накрест пластырем. От неё вверх уходила прозрачная трубка. Проследил трубку глазами до стойки с крюком у кровати. На крюке висел пустой пакет из-под капельницы, сморщенный.

Капельница. У меня дома. В спальне.

— Ага, — сказал я. — Ага…

Думать дальше голова отказывалась. Гудела.

Пластырь отдирал долго. Пальцы правой руки слушались плохо, ногти скребли по краю, а он не поддавался. Наконец я подцепил, потянул — вместе с пластырем ушли все волоски на сгибе.

— С-с-с-сука-а-а…

Выдернул катетер. Из ранки выступила тёмная капля крови. Зажал её большим пальцем и держал.

Под одеялом я был голый. Вернее, почти голый: на мне был памперс. Взрослый памперс, белый, с синими липучками по бокам. На поясе голубыми буквами было напечатано: «Дигнити Плюс. Свобода движения весь день!»

— Мама дорогая, — сказал я тихо.

Мне тридцать девять лет. Ну или сколько там сейчас — тридцать девять было, когда я последний раз смотрел на календарь. Восемь лет в отделе договоров «Мидленд Каунти Иншуранс». Ипотека, пивной живот, пятничный футбол по телевизору. И памперс.

Живот никуда не делся. Обмяк, растёкся по бокам, но остался на месте. Руки похудели вдвое, а живот — нет.

Кома.

Слово легло на место, как кусок пазла. Катетер. Пустой пакет.

Пролежал в коме.

Сколько?

Сел я с четвёртой попытки. Первые три кончились тем, что я приподнимался на локтях, они разъезжались, и я падал обратно в подушку. Наконец я перевалился на бок, свесил ноги с кровати и вытолкнул себя вверх руками.

Комната поехала влево. Вцепился в матрас и переждал.

Сидел. На краю собственной кровати. В памперсе.

— Молодец, — сказал я себе. — Герой. Олимпийский чемпион.

Под коленями у меня, кстати, лежала свёрнутая валиком подушка. Ещё одна — под пятками, чтобы пятки висели в воздухе. Тупо смотрел на эти подушки. Кто-то их подкладывал. Кто-то знал, что лежачим так надо, чтобы не было пролежней.

На тумбочке стояла пластиковая бутылка с водой. Литровая, полная на треть.

Увидел её и забыл обо всём. О памперсе, о подушках, о коме.

Вода.

Рука потянулась сама, схватила бутылку, бутылка выскользнула из слабых пальцев и покатилась по тумбочке к краю.

— Стоять!

Поймал её обеими руками у самого края. Прижал к груди, как ребёнка.

Крышка не откручивалась. Крутил, пальцы соскальзывали. Зажал бутылку между колен и пробовал двумя руками сразу.

— Ну! Ну давай же!..

Щёлкнуло. Крышка поддалась.

Пил. Вода была тёплая, с привкусом пластика, и вкуснее неё в жизни ничего не было. Половина текла по подбородку на грудь. Плевать.

Выпил всё. До последней капли. Потом ещё перевернул бутылку над открытым ртом и потряс.

И тогда заметил, что под бутылкой лежала тетрадь.

Обычная школьная тетрадь в клетку, синяя обложка, мокрая теперь. На обложке написано маркером: «Уход».

Открыл её.

Таблица, начерченная от руки по линейке. Колонки: «Дата», «Время», «Вода (мл)», «Питание», «Давление», «Примечания». Почерк мелкий, ровный, с наклоном вправо. Строчки, строчки, строчки. Страница за страницей. «Поворот на левый бок». «Пролежней нет». «Пакет сменён». «Пальцы правой руки шевелились — рефлекс?».

Перелистнул к концу. Записи обрывались на середине страницы.

Последняя строка была короче остальных: «Вода — 300. Последний пакет. Больше нет». И всё. Ни подписи, ни даты в колонке «Дата» — там стоял прочерк.

Долго смотрел на этот прочерк.

Кто это писал? Соседка? Медсестра? Зачем? Вопросы полезли один за другим, налезая друг на друга, и в висках застучало сильнее. Закрыл тетрадь.

Упёрся руками в матрас и толкнулся. Ноги продержали секунду — и подогнулись, как у новорождённого телёнка. Рухнул на колени прямо на ковёр.

— Ох-х…

Стоял на четвереньках дыша ртом.

Сколько же я лежал?

Стойка капельницы, металлическая, на колёсиках, с крюком наверху. Высотой мне примерно до подбородка.

Ага.

Подполз к ней, обхватил трубу двумя руками и полез вверх, перехватываясь, как матрос по мачте. Колёсики поехали, стойка накренилась.

— Стой, стой, стой, стой!

Навалился, и колёсики встали — упёрлись в край ковра.

Встал. Держался за стойку. Ноги тряслись так, что колени стучали друг о друга.

— Вот так, — прохрипел я. — Вот так. Стоим.

Постоял с минуту. Потом сделал шаг. Стойка покатилась вперёд, я за ней. Ещё шаг. Ещё.

Шёл, как дед в больничном коридоре. Толкал стойку перед собой, шаркал, останавливался каждые три шага. До двери спальни — метра четыре.

— Нил Армстронг, — сказал я, привалившись к косяку. — Один маленький шаг для человека…

На кухне было пусто.

Это я понял ещё с порога, но всё равно открыл все шкафчики. По очереди, держась за стойку одной рукой.

Пусто. Голые полки, крошки в углах. Даже моя банка с солью, большая, жестяная, с отбитой эмалью на боку, — пропала. Даже пакетики с чаем. Даже засохший батон, который я, кажется, собирался выбросить ещё перед… перед.

— Вычистили, — сказал я. — Подчистую.

В холодильнике было пусто. Дверца приоткрыта, внутри темно, лампочка не горит. Из морозилки натекла лужа на нижнюю полку. В луже, в мутной плёнке, лежала свиная отбивная. Одна. Мягкая, розовая, чуть подсохшая по краям.

Ткнул её пальцем. Пахло ещё терпимо.

Щёлкнул выключателем на стене. Щёлкнул ещё раз.

— Электричества, значит, нет, — сказал я.

Повернул кран над раковиной. Кран чихнул воздухом, плюнул одной ржавой каплей и затих.

— И воды тоже нет.

Я закрывал холодильник, когда за окном завыла сигнализация.

Близко. Улица, может, две. Протяжно, с переливами, тем самым воем, от которого в нормальной жизни весь квартал просыпается и матерится в подушку.

Следом кто-то закричал.

Высоко, долго. Женский голос или мальчишеский — не разобрать. Крик тянулся, тянулся… и оборвался на середине.

Замер.

Сигнализация продолжала выть. Больше никто не кричал. Угадывалось что-то ещё — глухое, шаркающее. Будто много людей шли куда-то в домашних тапках.

Сердце застучало в горле. Понял, что присел, только когда упёрся задом в холодную дверцу духовки.

— Тихо, — прошептал я. — Тихо…

Пошёл к окну. Посмотреть, откуда кричали.

В гостиной занавески были задёрнуты. Подошёл к ним сбоку, по стенке, и отодвинул край.

Посреди дороги стояли трое.

Стояли и покачивались. Женщина в розовом махровом халате и одной тапке. Мужчина в голубой рубашке почтальона, с сумкой через плечо. И парень в спортивном костюме. У парня на левой щеке была дыра, сквозь которую белели зубы.

Смотрел на эту дыру. На зубы. Белые, ровные, до самого уха, как на анатомическом плакате в кабинете у школьной медсестры.

Руки у него висели вдоль тела. Лицо спокойное, будничное, как на остановке в ожидании автобуса.

Желудок подпрыгнул к горлу.

Успел отвернуться от окна. Меня вырвало прямо на ковёр — водой, той самой, тёплой, из бутылки. Вся она вышла обратно, до капли. Стоял на четвереньках, и меня выворачивало ещё и ещё, уже пустым, одной желчью, со звуком, который в тишине гостиной казался оглушительным.

Зажал рот рукой.

— Да ну нахрен, — прошептал я сквозь пальцы. — Да ну нахрен. Да ну на-хрен…

Вытер рот ладонью и снова подполз к окну. Руки ходили ходуном. Отодвинул занавеску на палец.

Трое стояли там же.

— Ладно, — зашептал я быстро, — ладно, ладно. Пьяные. Просто пьяные. В полдень. Втроём. Посреди дороги…

Пьяные шатаются, держатся друг за друга, орут песни. А эти стоят ровно, как столбы, и только покачиваются.

— Обдолбанные. Ангельская пыль. По телеку же показывали, как обдолбанный ангельской пылью полицейских раскидывал, ему руку сломали, а он даже не заметил…

Парень с дырой в щеке повернул голову. Медленно. Как сова.

— Кино, — сказал я. — Кино снимают. Грим. Сейчас из-за угла выйдет режиссёр с мегафоном, скажет «снято», и все пойдут пить кофе.

Смотрел на угол. Режиссёр из-за угла не выходил. Камер не было. Фургонов с аппаратурой не было. Был детский велосипед у калитки Хендерсонов и ветер, который гонял по асфальту обёртку от жвачки.

Почтальон вдруг дёрнулся. Резко, всем телом, будто его ударило током. И побежал.

Он бежал быстро. Чёрт, как же быстро он бежал! Ноги выбрасывает, голова мотается, сумка хлопает по бедру, письма летят веером на асфальт. Он пронёсся через газон, снёс велосипед Хендерсонов — тот отлетел, и почтальон даже не сбился с шага. Исчез за углом.

Туда, где выла сигнализация.

Двое других развернулись и побрели следом, медленно, подволакивая ноги.

Опустил занавеску. Сполз по стене на пол.

Меня трясло. Зубы стучали так, что я сжал челюсти. Ладони стали мокрыми и холодными, и я вытирал их о штаны, вытирал, вытирал, а они оставались мокрыми.

И где-то в голове, совсем некстати, всплыла картинка. Двенадцать лет, ночёвка у Ронни Пратта, его старший брат притащил из проката кассету, чёрно-белую, затёртую до полос, — «Ночь живых мертвецов». Мы смотрели её втроём под одеялом, с выключенным светом. Мертвецы там шли по полю к дому. Медленно, покачиваясь. Руки висят. Голова набок. Потом неделю спал с включённым ночником, а мама думала, что я заболел.

— Зомби, — сказал я шёпотом.

И засмеялся.

Сидел на полу собственной гостиной, в одном памперсе, над лужей воды на ковре, и смеялся. Сначала тихо, в кулак. Потом сильнее, со всхлипами, до икоты, до слёз. Смех рвался из меня, как раньше рвота, и остановить его было так же невозможно.

— Зомби! — икнул я. — Ромеро! Майкл Джексон в «Триллере»! Танцуем!..

И вдруг понял, что смеюсь в голос. Громко. А те двое на улице ещё не дошли до угла.

Зажал рот обеими руками. Смех булькал в горле, лез через нос. Давил его, давил, пока он не превратился в мелкую дрожь в животе.

Медленно убрал руки ото рта.

— Зомби не бывает, — сказал я очень тихо и очень твёрдо. — Зомби — это кино. Грим, кетчуп и студенты-статисты за двадцать баксов в день. А там на улице больные. Бешенство. Новая зараза какая-то. Наркота. Что угодно.

Сидел под окном и думал, что делать.

Остаться? Здесь мой дом. Моя кровать.

Но воды нет. Еды нет. Света нет.

Останусь — дня через три умру от жажды. Тут без вариантов. Уйду — может, встречу этого резвого почтальона. А может, и не встречу.

За восемь лет я ни разу не посоветовал клиенту рискнуть. Ни разу. «Не стоит, мистер Такой-то, давайте оформим полис подороже».

Тот, кто за мной ухаживал, ушёл. Или не смог вернуться.

Поймал себя на том, что опять лезу в этот вопрос, и встряхнул головой.

— Так, — сказал я. — Стоп. По пунктам. Как на планёрке.

— Пункт первый: уйти отсюда, — я загнул палец. — Где дома, там и эти. Значит, туда, где домов мало.

Где у нас мало домов? Напряг память. За городом, к югу, — поля, фермы, озеро. Ездил туда на рыбалку с Доном из бухгалтерии. Один раз. Рыбы мы не поймали, зато обгорели.

— Значит, на юг. Пункт второй: обувь. Босиком я дальше крыльца уйду только до первого стекла.

Загнул второй палец.

— Пункт третий: вода. Пункт четвёртый: ночлег.

Поднялся, держась за подоконник. Ноги дрожали меньше. Немного, но меньше.

Мой шкаф в спальне был пуст.

Вешалки висели в ряд, голые, как скелеты. Деревянные, пластиковые, проволочные из химчистки. На полках — ни одной футболки. В ящиках комода — ни одного носка.

— Да вы издеваетесь…

Обшарил всё. Под кроватью нашёл одну футболку с длинным рукавом, свалявшуюся в комок, розовую, с надписью на груди «Забег страховщиков — 1991».

В этом забеге я не финишировал. Сошёл на втором километре и доехал до финиша на машине организаторов. Футболки выдавали всем, кто пересёк черту, — неважно как. Когда я наконец добрался до столика, мужские кончились. Девушка с бейджиком «Волонтёр» порылась в коробке и вручила мне последнюю: розовую, женскую, размера XL. С такой сочувственной улыбкой, что мне захотелось сойти с дистанции ещё раз.

— Ну хоть так, — сказал я и натянул её.

Футболка висела на плечах, как на вешалке, и туго обтягивала живот.

Стянул с кровати простыню, обмотал её вокруг пояса и завязал узлом на боку. Вышло что-то вроде юбки. Или тоги. Римский сенатор.

Наволочку я снял с подушки.

Мусорный бак стоял у задней двери. Вспомнил о нём, потому что, я сам туда в последний раз выкидывал… что? Неважно. Если кто-то вычищал дом, то часть хлама могла оказаться там.

Выглянул из задней двери. Двор пустой. Тишина, если не считать сигнализации.

Добрёл до бака, держась за стену. Поднял крышку.

Пакет с картофельными очистками. Сломанный зонт. Под зонтом — синяя ткань.

Потянул.

Штаны. Мои рабочие штаны, старые, с пятном машинного масла на колене. Мокрые снизу и воняющие луком.

— Родные мои…

Простыню-юбку я размотал, скомкал и сунул в наволочку. Пригодится.

Надел штаны прямо там, у бака, стоя на одной ноге и держась за крышку. Затянул ремень — который так и остался в штанах — на последнюю дырку. Штаны всё равно сползали.

Пришлось проколоть новую дырку. Гвоздём из забора. Пока ковырял, руки снова начали трястись.

Сел на крыльцо. Отдыхать.

Стойку от капельницы я оставил у задней двери. Колёсики гремели бы на всю улицу.

Вместо неё взял швабру. Швабра стояла в кладовке, единственная вещь, которую оттуда не вынесли. Видимо, на неё никто не позарился. Обломал щётку ударом о порог — вышла палка. Посох. Опора.

Отбивную забрал из холодильника в последний момент. Сырую есть — увольте, я в колледже доклад по биологии про свиных паразитов списывал, кое-что запомнил. Но огонь где-нибудь да найдётся, а еды больше никакой.

На плечо повесил наволочку с отбивной. Туда же сунул тетрадь — снова сам не понял, зачем. Наверное, потому что это единственное, что связывало меня с тем, кто здесь был.

Открыл заднюю дверь.

Двор был пустой. Забор. Яблоня. За забором — двор Маккензи, дальше ещё пять дворов, я их знал наперечёт. А потом город кончается, и начинаются поля.

Шесть дворов. В нормальной жизни — пять минут прогулочным шагом.

Сигнализация где-то затихла. Стало так тихо, что я слышал, как стучит в ушах собственная кровь.

Попробовал присесть, чтобы меня было хуже видно. Через четыре шага бёдра загорелись так, что я чуть не сел на землю. Ладно. Пошёл согнувшись, держась за забор одной рукой и опираясь на палку другой.

Первый забор был низкий. По пояс.

— Ну, — сказал я шёпотом.

И перекинул ногу через штакетник.

Вторая нога зацепилась. Повис на заборе животом, как бельё на верёвке, побалансировал и перевалился на ту сторону. Шлёпнулся в прошлогоднюю листву.

Лежал и смотрел в небо. Серое, низкое.

Дверь в дом была распахнута настежь.

Присел за поленницей и смотрел на эту дверь.

Зайти? Там может быть еда. Вода. Обувь — у мистера Маккензи сорок четвёртый размер, как у меня, мы однажды из-за этого перепутали галоши на барбекю.

Обувь…

Уже приподнялся, когда из темноты за дверью донеслось шарканье. Медленное, тяжёлое. Шарк. Пауза. Что-то глухо стукнулось о стену. Шарк.

Сел обратно за поленницу.

Внутри. Они бывают и внутри.

Шарканье бродило где-то в глубине дома, то ближе к двери, то дальше.

Зайти в тёмный дом, где кто-то шаркает, когда я даже бежать не могу? Нет уж.

Пошёл вдоль задней стены их гаража, не сводя глаз с двери, пока гараж её не закрыл.

Ноги начали болеть уже в следующем дворе, за вторым забором.

Земля сырая, ступни заледенели почти сразу. Потом я наступил на что-то острое — шишку или камешек — и зашипел сквозь зубы. Потом ещё раз. А потом под пяткой хрустнула ветка, и я замер, вжав голову в плечи, будто от этого звук стал бы тише.

Ничего. Тишина.

Сел у стены сарая и задрал ногу. Ступня была красная, в царапинах, а между пальцами налипла чёрная грязь. Кожа на подошве — мягкая, розовая, как у младенца. Мозоли, которые я годами натирал новыми туфлями на корпоративах, сошли начисто.

— Пункт второй, — пробормотал я. — Обувь. Обуви нет. Значит…

Значит, простыня.

Вытащил её из наволочки. Попробовал порвать руками. Ткань затрещала и не поддалась. Попробовал ещё — пальцы соскользнули, слабые, как варёные макаронины.

— Ну давай, — шипел я. — Давай же…

Пришлось зубами. Надкусил край, разодрал на полосу. Ещё раз. Ещё. Вышло четыре длинные полосы, неровные, с бахромой. Обмотал ими ступни, как видел в каком-то фильме про войну — от пальцев к пятке, крест-накрест, и завязал на щиколотке.

Пошевелил пальцами. Посмотрел.

Две белые культяпки.

— Ну, обмотки, — сказал я.

Встал. Сделал несколько шагов. Мягко. Тихо. Шишки и камешки чувствовались, но уже не кололи.

Изгородь из туи вывела меня к детской площадке.

Площадку я тоже знал. Две качели, горка с облупленной синей краской, песочница с бортиками из старых покрышек. По вечерам здесь сидели подростки, курили и громко орали. Ходил мимо на работу и обратно.

Сейчас подростков не было.

На скамейке у песочницы сидел мужик в клетчатой фланелевой рубашке. Босой. Голова свёрнута набок так, что ухо почти лежит на плече. Сидит и смотрит в песочницу, как манекен.

Одни качели слегка поскрипывали. Ветер.

Замер за туей.

Кто это? Пьяный? Уснул? С такой шеей вообще…

— Сиди, — выдохнул я едва слышно. — Сиди, родной. Смотри в песочницу.

В песочнице валялось жёлтое пластиковое ведёрко. Мужик смотрел на него, не мигая.

Обойти можно было двумя путями. Через открытую площадку — быстро, но на виду. Или за гаражами — дольше, вдоль задних стенок, по узкому проходу.

Выбрал гаражи.

Шёл согнувшись, держась рукой за холодные металлические стенки и останавливаясь у каждого угла. Гараж. Ещё гараж. Под ногами что-то хрустело — хорошо, что я в обмотках. На одной стенке кто-то нарисовал баллончиком кривую рожицу и написал «Тут был Ти-Джей».

Гаражи кончились. Выглянул.

Мужик всё так же сидел на скамейке. Спиной ко мне.

— Молодец, — прошептал я. — Хороший. Сиди.

И пошёл дальше.

Вдоль гаражей я два раза садился отдыхать. За последним я упёрся в забор.

Высокий. Деревянный, из плотно сбитых досок, метра под два. За ним виднелась крыша сарая и голая верхушка яблони.

— В детстве лазил же, — сказал я себе. — Через забор миссис Олсон за грушами.

Подпрыгнуть я даже пробовать не стал. У стены валялось перевёрнутое оцинкованное ведро. Подтащил его к забору, взобрался на него, держась за доски, и уцепился пальцами за верхний край. Ведро подо мной закачалось.

Ногу закинуть — она болталась где-то на полметра ниже, чем надо. Я дёргался, сопел, скрёб обмотками по доскам.

И загнал под ноготь занозу.

— А-а-а, зараза!

Ведро вылетело из-под ног, и я шлёпнулся об землю на спину. Сунул палец в рот. Лежал, сосал палец и смотрел на верхний край забора, до которого было метра полтора.

Заноза сидела глубоко, под самым ногтем, и торчала тёмным хвостиком. Подцепил его зубами. Потянул. Вытащил щепку длиной с полспички.

— Вот гадина…

Палец дёргало. Пососал его ещё, сплюнул кровь и сел.

И тут понял, что крикнул. Громко. На всю улицу.

Слушал.

Тихо. Где-то каркнула ворона. Больше ничего.

— Идиот, — прошептал я. — Ты идиот.

Обход нашёлся через два участка. Высокий забор там переходил в низкий штакетник, по пояс, с облезлой белой краской. Одна нога. Вторая. На той стороне. На этот раз даже почти не зацепился.

И тут за спиной зашаркало.

Обернулся.

Мужик в клетчатой рубашке шёл ко мне. Со стороны гаражей, медленно, вперевалку. Свёрнутая голова болталась на каждом шаге, как у сломанной куклы. Метрах в двадцати.

Потом в пятнадцати.

— Ох ты ж…

Клетчатый дошёл до штакетника. Упёрся в него грудью. Постоял, покачиваясь. Руки висели вдоль тела, пальцы шевелились.

Сейчас перелезет. Сейчас перелезет, и мне конец. Бежать я не могу. Драться — палкой от швабры? Против этого?

Он навалился на штакетник всем телом. Доски жалобно скрипнули.

И он перевалился через верх. Вниз головой.

Прямо в клумбу, где торчали прошлогодние стебли тюльпанов.

Смотрел я, не моргая. Клетчатый лежал лицом в земле. Потом зашевелился. Загрёб руками. Попытался подтянуть под себя колени — и завалился на бок. Ещё раз — и снова на бок. Как перевёрнутый жук.

— Зомби, — прошептал я.

На этот раз я не смеялся.

Пока клетчатый барахтался в тюльпанах, я уже ковылял к следующему забору. Держась за стену, пыхтя, как паровоз. Но уходил.

До края города оставалось два двора.

В первом, за четвёртым забором, стоял гараж с приоткрытой боковой дверью. Долго слушал у этой двери. Тихо. Заглянул в щель — внутри светло от окошка под крышей, и видно всё до задней стены. Никого.

Протиснулся внутрь.

Полки по стенам. Голые. Ни банки краски, ни гвоздя, ни старого ботинка. Крюки на стене, где раньше висели инструменты, — пустые, только светлые контуры на пыльной фанере: пила, молоток, грабли. Даже канистру кто-то унёс, на бетонном полу остался масляный круг.

— Вот как, — пробормотал я. — Значит, так не только у меня.

Окна дома при этом гараже, со стороны двора, были задёрнуты плотными шторами. Обошёл его и подёргал заднюю дверь — заперта. Можно было разбить стекло палкой.

— Нет, — сказал я сам себе. — Нет, нет и нет.

С торца у этого же дома нашлось одно окно без штор. Подкрался к нему сбоку и заглянул одним глазом. Кухня. Перевёрнутый стул. Открытые дверцы шкафчиков, за ними пустые полки. Посреди кухни, лицом к холодильнику, неподвижно стоял человек в домашних трениках и майке.

Просто стоял и смотрел в дверцу холодильника.

Отпрянул от окна и минуты три сидел под стеной, зажав рот ладонью.

На пятом заборе я зацепился штаниной за гвоздь.

Рванулся. Затрещала ткань. Голень обожгло.

Свалился на ту сторону, в чей-то огород с гнилыми тыквами, и сразу задрал штанину.

Руки тряслись. Ткань выскальзывала из пальцев.

Царапина. Длинная, от колена вниз, сантиметров пятнадцать. Мелкая, с ровными краями. Кровь выступила бусинками.

Гвоздь торчал из доски у меня над головой. Ржавый, кривой, с клочком синей ткани от моих штанов.

— Столбняк, — сказал я вслух. — Прививку от столбняка мне делали в… восемьдесят седьмом? Когда я на велике в канаву улетел. Ну. Сколько она там действует? Десять лет?

Посчитал на пальцах. Сбился. Сколько сейчас вообще лет, если я лежал непонятно сколько?

Оторвал от остатков простыни полоску и замотал ногу поверх царапины. Опустил штанину. Сел ещё на минуту.

Есть хотелось уже всерьёз.

Город кончился внезапно.

Шестой забор, последний, был совсем низкий, по колено, и за ним открылось поле. Широкое, бурое, с прошлогодней травой и лужами в колеях. Через поле тянулась дорога, за дорогой — лесополоса.

Сидел у последнего забора и смотрел на это.

Открытое. Совсем открытое. Ни одного куста, ни одного забора до самой лесополосы. Метров двести, не меньше.

— Ну, — сказал я. — Ну и что делаем?

Вспомнил, как бежал почтальон. Двести метров он пробежит за… сколько? Секунд тридцать? А я?