Шестое правило

Алина накрыла ладонью лоб.

— Не было такого.

— Было.

— Кать, я была…

— Ты была не настолько, — отрезала Катя. — Ты писала ему час. Час, Алина. Меня уже Натаха домой утащила, а ты ещё сидела и улыбалась в чашку.

Алина посмотрела на телефон, нашла в нём новое приложение, открыла, и оно честно показало всё: профиль, фотографию в парке с мороженым, возраст «тридцать два», переписку на две с половиной прокрутки и последнее сообщение: «Отлично. В четверг в семь».

— Господи, — сказала она. — Он сварщик.

— В смысле?

— Он написал, что он сварщик. Строгая логика.

— Отлично, — сказала Катя без всякой паузы. — Сварщики нормально зарабатывают. Ты идёшь.

— Я не иду.

— Идёшь. Алина, ты меня слышишь? Ты сейчас скажешь «я не пойду», потом скажешь «мне нечего надеть», потом ты ляжешь на диван, будешь смотреть сериал про ментов и плакать в тапку, которая у тебя одна. Нет. Не будет этого.

— Я не могу идти на свидание через двое суток после того, как меня…

— Подумай, кому ты это говоришь. — Катя вздохнула, и по этому вздоху Алина поняла, что сейчас начнётся серьёзная часть. — Он тебе сказал, что ты в постели никакая. Он тебе сказал, что тебе стыдно с ним появиться. Он никуда тебя с собой не брал, ни с кем не знакомил, потому что ему было «неудобно за тебя». Тебе было неудобно за себя полтора года, Алина. А теперь ты сидишь в своей квартире, в четверг будет женщина, которая наденет платье и пойдёт в кафе. Платье, которое он ненавидел.

Алина молчала. В трубке слышалось, как Катя помешивает что-то ложкой по кружке.

— Натаха сказала, что если ты не пойдёшь, она не будет тебе больше ничего советовать, — добавила Катя. — И я тоже. Мы просто придём в четверг и будем сидеть у тебя до семи.

Это была реальная угроза, и она работала.

— Хорошо, — сказала Алина. — Я пойду. Но если он…

— Он красивый. Ты сама согласилась, у меня фотография есть. Всё. Пей рассол, поправляйся. В четверг я за тобой заеду.

Она отключилась. Алина пошла в комнату, зажмурилась от солнца, открыла шкаф, отодвинула вещи и достала чехол. Платье висело там, где она его оставила ночью — то есть сама она его, оказывается, вешать не стала, оно лежало поверх кровати. Красное. Из «Зарины». Со скидкой.

Она приложила его к себе перед зеркалом, повернулась на бок, потом на другой.

— Ну попробуй, — сказала она отражению.

До четверга оставалось два дня, и оба она провела в делах, чтобы не думать. Нет, чтобы думать, конечно, — она думала всё время, — но с делами думалось как-то бодрее.

В среду Алина разобрала шкаф. Не просто перебрала — вытряхнула всё на кровать и честно разложила на три кучи. «Ношу» получилось мало. «Не ношу, но жалко» — много. «Он говорил, что это ужас» — тоже много, и почему-то именно в этой куче лежали вещи, которые она любила больше всего: юбка, блузка с рукавами-фонариками, туфли с ремешками, старые джинсы, которые сели по фигуре так, как новые джинсы никогда не сядут. Алина сложила эти вещи обратно в шкаф. Остальные — в чёрный пакет.

Приложение она открывала вечером, в кровати, как открывают соцсеть. Кирилл ответил ещё в четверг в полвосьмого утра: «Доброе утро. Как голова?» Она тогда написала «вы её не знаете, а голова моя», и он написал «значит, всё как надо», и на этом они остановились. Больше он не писал. Два дня не писал, и Алина не знала, что об этом думать. То есть знала: нормальный человек не будет навязываться. Но где-то в углу всё равно сидело: а если передумал.

В четверг она пришла с работы, поставила сумку на пол, открыла холодильник — там стояла фольга с остатками шашлыка и половина наполеона на тарелке, — и начала собираться в шесть. Планировала за полчаса: душ, волосы, платье, туфли. В половине седьмого в дверь позвонили. Катя пришла с косметикой в пакете и с Наташей за спиной. Наташа пришла с феном и с очень конкретным выражением лица. Они вдвоём заняли всю квартиру сразу: Катя села на табурет и разложила на столе кисти, как хирургический набор; Наташа поставила фен на подоконник, выдернула удлинитель и скомандовала:

— Мойся. Быстро. У нас сорок минут.

Алина мылась. Её сушили и расчёсывали, потом Наташа жгла пальцы утюжком и вытягивала прядь за прядью, а Катя при этом говорила, что если он окажется скучным, надо будет встать и уйти, потому что она сама так делала дважды, и это, между прочим, работает. Потом Катя нарисовала ей стрелки — не свои фирменные чёрные длинные, а короткие, аккуратные, какие Алина носила сама и какие Андрей называл «кукольными». Алина увидела в зеркале, как её лицо с этими стрелками поехало набок и стало чужое, но чужое было ей приятно.

Платье надевали как ритуал. Наташа держала молнию, Катя приговаривала «дыши, дыши», и молния сошлась.

— Охренеть, — сказала Катя и даже отступила на шаг. — Алина. Ты чего в этом не ходила?

— Мне сказали, что я в этом как с панели.

— Ну да, — кивнула Катя. — Знаешь, что это значит? Это значит, что он видел, как ты выглядишь, и не хотел, чтобы на тебя смотрели. Оденься, Алина.

Туфли стояли в коридоре. Те самые, на высокой шпильке, из «Зарины», купленные на распродаже и надеванные ровно два раза: оба — на поминки надежд. Высота десять. Алина качнулась, сделала два шага по коридору и остановилась — ноги отвыкли, но держали.

Наташа оглядела её всю, сверху вниз, и сказала:

— Ну.

— Что «ну»?

— Ничего. Красота. — Наташа взяла свою сумку. — Всё, мы пошли, ты от нас отдохни. Мы тебя не ждём, но мы будем в телефоне.

Она ушла. Катя у двери обняла Алину, прижалась щекой и сказала совсем тихо, чтобы Наташа на лестнице не слышала:

— Если что, я тебе позвоню, а ты скажешь, что у тебя случилось, и уйдёшь. Как будто у тебя есть план. План есть?

— Есть.

— Вот. Иди.

Дверь закрылась. В квартире стало слышно, как тикают часы на кухне и как журчит труба в стене.

Алина не стала ничего есть, хотя не ела с работы. Она выпила воды, поправила стрелку у правого глаза, положила в маленькую сумочку телефон, ключи, деньги и, не успев подумать, — подумала и всё-таки сунула туда влажную салфетку. Потом вышла.

Во дворе было семь. Июньский вечер только-только начал смягчаться: солнце ушло за крышу, асфальт отдавал жар, дети орали у качелей, у подъезда на скамейке сидели четыре бабушки с двумя колясками и собакой и смотрели на всех, кто выходил. Алина спустилась со ступенек, и бабушки все четыре повернулись одновременно, как одна.

— Девушка, куда такая красивая? — спросила одна с белым платком.

— В кафе.

— А, ну сходи, сходи, — сказала бабушка и вернулась к собаке. — Хорошее кафе.

Кафе «Черёмуха» было в двух шагах, у угла дома, и там же был вход в «Магнит» и в аптеку, поэтому мимо всегда шли люди. Терракотовые стены, четыре столика у окна, гирлянда на веранде, которая светилась весь год. Алина остановилась у двери, посмотрела на своё отражение в стекле, поправила волосы и поняла наконец, откуда взялась вся эта идея.

Ей не надо было ему понравиться. Ей надо было увидеть, как он передумает сразу, с ходу, с первого взгляда, — и уйти домой с чистым сердцем, как будто сама так решила.

Она открыла дверь.

Внутри пахло кофе и ванильным сиропом, играло что-то тихое, у окна сидели две девушки с ноутбуками, за стойкой скучала девушка в фартуке. За четырёхместным столом в углу — там, откуда видно вход, — сидел мужчина в белой рубашке с закатанными рукавами. Перед ним стояла чашка, к которой он почти не притронулся. Он смотрел не в телефон, а на дверь.

Когда Алина вошла, он встал.

Он встал не резко, а как-то спокойно, и стало видно, что он и правда высокий, и что рубашка на нём белая не «рабочая», а просто белая, выглаженная, с мягким воротником. Ему шло. Але это разозлило.

— Алина? — спросил он.

— Кирилл, — сказала она вместо ответа.

— Я.

Он отодвинул ей стул, и Алина села, и туфли тут же обиженно стукнули об пол, и она подумала, что десять сантиметров — это всё-таки перебор для человека, который последние полтора года ходил в кроссовках, потому что «каблуки у тебя какие-то дурацкие».

— Вы очень красивая, — сказал Кирилл.

Алина подняла на него глаза. Она готовила себе три варианта: он скажет «вы не похожи на фото», он посмотрит на неё и подожмёт губы, он скажет что-нибудь про «в жизни вы интереснее». Она не готовила этот.

— Спасибо, — сказала она недоверчиво, как будто он передал ей сдачу и ошибся на сотню.

— Не за что. Всегда приятно, когда человек приходит в кафе не потому, что больше некому.

— А как вы поняли?

— Я тут сорок минут. — Он пододвинул к ней меню, но не открыл. — Вы вошли бодро. На меня так не приходят люди, которые готовы понравиться.

Алина не нашла, что сказать, и открыла меню, чтобы спрятаться. Меню было огромное, ламинированное, с фотографиями, где сырники блестели, как украшения.

— Тогда я, пожалуй, закажу десерт, — сказала она. — Сразу. Без супа.

— Хорошая идея.

— Вы не будете говорить, что это неправильно?

— Я буду говорить, что вам надо взять два, — сказал Кирилл. — Потому что один вы съедите и будете смотреть в мою тарелку.

— У меня не будет ничего в тарелке.

— Поэтому и два.

Он поднял руку, и девушка в фартуке подошла, и Кирилл сказал: «Два медовика и, — он посмотрел на Алину, — вам что из напитков?» Алина сказала «капучино», он сказал «и мне тоже».

Пока несли, Алина его разглядывала украдкой, как разглядывают плохую оценку в дневнике — искоса, с надеждой, что показалось. Не показалось. Загорелое лицо, короткая стрижка, темные волосы с проседью на висках — небольшая, аккуратная. На левой руке, ближе к локтю, маленький белый шрам. Он смотрел на неё совершенно спокойно, без оценки, и от этого спокойствия Алине хотелось сделать что-нибудь нелепое, просто чтобы проверить, есть у него предел или нет.

— Я вот что хотела спросить, — сказала она. — Вы правда сварщик?

— Правда.

— В белой рубашке.

— Я её надеваю, чтобы не пугать людей, — сказал Кирилл. — Вообще-то после работы я хожу в чёрном.

Алина фыркнула. Медовик приехал, и оба медовика оказались с завитком шоколада и с ягодой на боку, и Алина взяла вилку и не стала ничего откладывать.

— А вы? — спросил он.

— Я работаю в «Стройсервисе». Сметчик.

— Ого.

— Что «ого»?

— Сметчик — это человек, который знает, сколько всё стоит, — сказал Кирилл. — И при этом приходит на свидание в красном платье и сразу заказывает десерт. У меня сейчас в голове что-то не сходится.

— Пусть не сходится, — сказала Алина. — Это сейчас мой основной принцип.

Он засмеялся. Смех у него был короткий и настоящий, он не изображал, что ему смешно, — и Алина вдруг заметила, что улыбается тоже, уже второй раз за минуту.

Они проговорили сорок минут. Оказалось, что он смотрит сериалы, которые она считала ерундой, но по его словам выходило, что это нормально; что у него есть брат на Сахалине, с которым они раз в год созваниваются и разговаривают сорок восемь минут ровно; что он не умеет плавать и не собирается учиться, потому что ему сорок один год и это уже решённый вопрос. Алина рассказывала про смету на ремонт школы, где подрядчик заложил три холодильника, а школа была на пятьдесят мест, и про то, что она однажды выиграла городской конкурс чтецов в четвёртом классе. Про Андрея — ни слова. Он не спросил.

В конце она всё-таки не выдержала.

— Скажите, а мы с вами не виделись раньше? У вас такое лицо…

— Знакомое?

— Знакомое. Я ночью полтора часа думала.

Кирилл поставил чашку.

— Ну как вам сказать, — сказал он. — Мы, скорее всего, виделись. Я каждый день езжу мимо вашего дома, у меня тут рядом объект на Победе. И ещё я три года хожу в спортзал вон в том, — он махнул в сторону окна, — который на втором этаже, над аптекой. А до прошлого года по субботам играл в один зал с мужиками, которые потом завтракают вот в этом кафе.Алина посмотрела в окно. Второй этаж над аптекой — там, где светились окна и висел баннер «Тренажёрный зал. Первое занятие бесплатно». Тот самый зал, куда она записалась в январе.

— Господи, — сказала она. — Я туда ходила.

— Бывает.

— Пять раз.

— Тогда неудивительно, что не помню, — сказал Кирилл совершенно серьёзно. — Пять раз — это слишком мало, чтобы человека запомнить, и слишком много, чтобы просто так уйти.

Алина засмеялась и уронила вилку.

— Я вам, кажется, всё лицо залила, — Алина полезла под стол за вилкой.

Кирилл наклонился одновременно с ней, и они стукнулись лбами. Не сильно — но достаточно, чтобы Алина села обратно и потрогала лоб ладонью. Кирилл тоже сел и тоже потрогала — нет, потрогал, у себя, — и сказал:

— Вот это уже свидание.

— Это что, по-вашему, свидание?

— Я вам сейчас открою секрет. Я заказал столик, пришёл за сорок минут, потому что боялся опоздать, и пока сидел — успел придумать, что скажу, если вы не придёте. У меня было две версии. Первая — что вы передумали, вторая — что вы приехали, посмотрели на меня из окна и уехали. И до сих пор, знаете, не уверен до конца.

— В чём?

— Что вы тут. — Он показал на неё чашкой. — Сидите. В красном платье. И едите мой медовик.

— У меня свой.

— Я всё вижу.

Алина посмотрела на свою тарелку — от её медовика действительно остался один уголок, а у него половина.

Принесли счёт. Алина полезла в сумочку и наткнулась на салфетку, ключи и телефон; Кирилл уже положил карту на чек и прижал её ладонью.

— Нет, — сказала Алина.

— Почему?

— Потому что я пришла сюда как… — она поискала формулировку и не нашла, — как самостоятельная женщина. У меня есть зарплата.

— У меня тоже.

— Тогда пополам.

— Согласен, — сказал Кирилл и, к её удивлению, отнял ладонь. — Только не сейчас. Заплатите в следующий раз, когда опять возьмёте два десерта.

— А если я возьму один?

— Тогда я буду ужинать вашим.

Алина положила свои деньги на стол, аккуратно, вровень с краем, как в детстве складывала на кассе. Кирилл протянул ей телефон.

— Давайте я запишу свой номер. И наберу вас — чтобы у вас он тоже был. Если, конечно, вы не против.

— Я не против.

Он набрал номер, и через секунду у Алины в сумочке что-то коротко зажужжало, и от этого жужжания у неё внутри всё сделалось глупо и легко.

— Я думал, — сказал Кирилл, — что нам необязательно ждать неделю. В выходные обещают жару, тридцать два. Можно погулять. Тут у вас недалеко парк, за рекой, я там иногда бегаю.

— Я не бегаю.

— Не надо бегать. Надо идти и есть мороженое.

— А если я не смогу в субботу?

— Тогда в воскресенье. Или в любой день, когда сможете. — Он пожал плечами. — Я не гордый, я просто настойчивый. Это разные вещи.

Он встал и подал ей руку, чтобы она встала, — и Алина взялась, потому что после десяти сантиметров каблука и медовика это было разумно. Встала и увидела, что двое с ноутбуками давно смотрят на них, а девушка за стойкой в фартуке смотрит и улыбается, не скрываясь. В «Черёмухе» было тёпло и пахло ванилью; гирлянда на веранде, та, что горит круглый год, мигала за стеклом.

На улице совсем стемнело. Мимо «Магнита» шли люди с пакетами, у аптеки гасло табло с температурой, и оно показывало плюс двадцать шесть. Кирилл пошёл её провожать, и это было четыре минуты пешком — она не сказала, куда идти, он не спросил, и они всё равно пошли в одну сторону.

— Мне налево, — сказала Алина уже у своего подъезда.

— Ага.

— То есть прямо здесь.

— Я понял.

Он не стал ничего добавлять, ни «ну, до выходных», ни руку не протянул, ни, слава богу, не полез обниматься на глазах у бабушек. Просто стоял и смотрел, как она набирает код, и Алина с третьей попытки попала в нужные цифры, потому что с первой две оказались не те.

— В субботу, — сказала она.

— В субботу.

Дверь закрылась, и последнее, что она увидела через стекло, — как он достаёт телефон и идёт в обратную сторону, а свет от витрины аптеки лежит у него на рубашке.

На третьем этаже она сняла туфли ещё в лифте. В квартире стояла тишина, гудела труба, на кухне лежала коробка из-под наполеона, а в прихожей — серый пакет из «Магнита», который она так и не вынесла. Алина посмотрела на него, потом взяла, развязала, вынула тапку и поставила к своей у двери. Парная ей не полагалась — но и тапка была неплохая. Тёплая, войлочная, с примятой пяткой.

Она переоделась в ту футболку с принтом, вымыла руки, встала перед зеркалом в ванной и посмотрела на своё лицо со стрелками и на темные волосы, которые Наташа вытягивала сорок минут. Потом достала телефон и написала Кате.

«Два медовика. Он сварщик в белой рубашке. В субботу гуляем».

Ответ пришёл через четыре секунды, то есть Катя не выпускала телефон из рук:

«ААААААААА»

И следом:

«Я же говорила. Я всегда говорю».

Алина постояла в прихожей, глядя на красное платье, которое теперь висело на спинке стула, — не в чехле, а так, как вешают вещь, которую собираются надеть снова, — и пошла на кухню. Там она открыла коробку с наполеоном, отрезала себе кусок, а второй оставила на тарелке, накрыл полотенцем.

На всякий случай.

Пятница прошла в переписке, которую Алина потом, честно говоря, перечитывала дважды.

Утром пришло: «Доброе. У вас на Победе сегодня с утра опять меняли асфальт, так что идите на работу через двор». Она посмотрела в окно — и правда, у перехода стоял каток и пятеро мужиков в оранжевых жилетах. Написала: «Спасибо. А вы откуда знаете, что я через Победу хожу?» Он ответил: «Я там работаю. У меня смена с семи».

Вечером он прислал фотографию: сварной шов, ровный, с чешуйками, как рыбья кожа, и подпись «сегодня без единого огреха». Алина рассмотрела шов, ничего в нём не поняла и написала: «Красиво». Он написал: «Это лучший комплимент, который я получал за месяц».

Катя с Наташей приехали в пятницу около девяти, уже накормленные и потому спокойные, и уселись на её кухне в позе следователей. Коробка с наполеоном к тому моменту кончилась, поэтому к чаю нашлись только сушки. Катя держала сушку над чашкой и требовала подробностей, и Алина рассказывала — и про то, как он встал, когда она вошла, и про два медовика, и про то, что он не спросил ни про бывшего, ни про возраст, ни про квартиру, ни про детей.

— Стоп, — сказала Наташа. — Совсем не спросил?

— Совсем.

— Это подозрительно.

— Почему?

— Потому что нормальные мужики в сорок один спрашивают. Или про детей, или про съём, или про «а ты вообще как, серьёзные отношения хочешь». Это такой набор, как у стоматолога инструменты.

— Он, может, стеснялся, — сказала Катя.

— Он не стеснялся. — Наташа поставила чашку. — Он, может, просто нормальный. Это, девочки, редкий вид. Я такое видела один раз, у клиентки на свадьбе. Жених ей весь вечер туфли снимал под столом.

— Что он делал?

— Снимал. Она в шпильках была, у неё нога затекла. Он сидел и по одному ремешку расстёгивал, и никто не видел, кроме меня, потому что я как раз носила горячее.

Катя засмеялась и уронила сушку в чай. Алина посмотрела в свою чашку и вспомнила, как Кирилл полторы минуты назад в переписке спросил: «Вы в шпильках в субботу пойдёте или как человек?». Она написала: «Как человек». Он написал: «Правильно. Парк длинный».

В субботу к вечеру стало двадцать девять. Не тридцать два, как обещали, но асфальт у них во дворе всё равно размяк, и у качелей стояла целая очередь из детей, а мамы сидели на бортике с водой в бутылках. Кирилл ждал её у арки, в футболке с коротким рукавом и в кедах, и при виде его Алина впервые задумалась, что ей, кажется, впервые за полтора года не надо придумывать, что надеть, чтобы не получить замечание.

— Пойдёмте через мост, — сказал он. — В парке у воды на четыре градуса меньше, я проверял в прошлом году. Я вообще-то метеостанцию свою веду. В блокноте.

— Зачем?

— Скучно на объектах. — Он пошёл рядом, чуть с её стороны от дороги, и Алина это заметила и ничего не сказала. — Я восемь лет вожу блокнот и записываю температуру и ветер. Потом рисую графики. Вы теперь заранее знаете, что я странный.

— Я это знала с четверга.

— С какого момента?

— Когда вы назвали медовик логичным.

Они прошли по мосту, где под перилами шумно и быстро неслась река, тёмная сверху и жёлтая в отражениях фонарей. В парке пахло нагретой травой и пылью с гравийных дорожек. Кто-то на дальней площадке играл на гитаре и пел три аккорда — одни и те же, раз за разом. Пахло от воды тиной и мокрым песком, и с той стороны, где кафе на набережной, тянуло шашлыком.

— Мороженое, — сказал Кирилл. — Я обещал.

Ларёк стоял у входа в парк, синий, с выцветшей вывеской «Пломбир». Кирилл взял два рожка — себе ванильный, ей тот же, — и деньги отдал так, что Алина даже не успела возмутиться.

— Это не кафе, — сказал он. — За мороженое я плачу всегда. Правило.

— Список правил растёт.

— У меня их четыре. Я потом зачитаю весь.

Алина отошла в сторону от ларька и стала есть мороженое, глядя на воду. Оно таяло быстрее, чем она успевала, и первая капля потекла по пальцам, и Кирилл, без всякой паузы, вытащил из кармана бумажную салфетку и протянул ей. Просто протянул.

— Вы всегда носите с собой салфетки?

— Всегда. Я поэтому и живу один.

Алина засмеялась, подавилась мороженым, закашлялась, и он стукнул её ладонью между лопаток — раз, другой, аккуратно, как по чайнику. Когда она прокашлялась и подняла голову, он смотрел на неё сверху вниз и улыбался, и в этой улыбке не было ни грамма насмешки, одна только радость от того, что она стоит здесь, у воды, в июне, с мороженым на пальцах.

— Вы ужасная, — сказала Алина.

— Я знаю.

Они пошли дальше по аллее, мимо лодочной станции, где на воде качались три лодки под замком, мимо эстрады, где в прошлое воскресенье, судя по афише, выступал духовой оркестр, мимо детской железной дороги, которая работала до восьми. У сцены на танцполе под открытым небом пять пар топтались вокруг колонки с музыкой, и одна бабушка в сарафане танцевала одна, всерьёз, широко раскинув руки.

— Хотите? — спросил Кирилл.

— Что?

— Танцевать. Вон туда.

— Вы издеваетесь.

— Немного. — Он посмотрел на неё. — Но только немного. Пойдёмте лучше к воде, там мостки, там утки.

Мостки были деревянные, с одной стороны обломаны и подпёрты кирпичом, и на них сидела пара — парень с девушкой, оба в наушниках, каждый в своём, и ели семечки. Утки держались в трёх метрах, как будто знали, что семечки не их, и всё равно ждали.

— У нас тут есть одна, — сказал Кирилл, — я её зову Толстая. Она однажды вылезла на мостки и просто стояла. Её никто не гнал. Мужик рядом сидел с удочкой, она стояла. Десять минут.

— И что?

— И ничего. Потрясающе. Стояла и всё.

Алина посмотрела на воду. В отражениях фонарей она была чёрно-жёлтая, и в ней виднелись полосы от проплывающих облаков, хотя облака были невидимы. Где-то далеко на том берегу ехал поезд, и от этого стук колёс шёл по мосткам, как через стол.

— Можно спросить? — сказала Алина.

— Можно.

— Почему вы вообще сидите на этом сайте? — Она сказала это ровно, без кокетства, потому что это был тот вопрос, который она собиралась задать и боялась, что если отложит, то не спросит. — Вы вот такой. Нормальный. С рубашкой и салфетками. На вас, я так понимаю, девушки должны…

— Вешаться?

— Да.

Кирилл качнул головой и какое-то время ничего не говорил. У парня с девушкой в наушниках зазвонил телефон, парень сказал «алё» и ушёл по мосткам к берегу, девушка осталась сидеть одна и стала бросать семечки прямо в воду, и утки устроили из-за них драку.

— Я год назад развёлся, — сказал Кирилл. — Жена ушла. Не к кому-то, просто ушла, потому что со мной, по её словам, невозможно жить. Я, видите ли, не разговариваю о важном. Я говорю «нормально», когда плохо, и молчу, когда надо сказать что-то большое.

— Знакомая история, — сказала Алина.

— Ну вот. — Он усмехнулся. — Мне сорок один. Работа, зал, объекты, брат на Сахалине. Друзья у меня есть, но все женатые, и у всех дети, и мне в этом стало нехорошо — не потому, что я чужого счастья не выношу, а потому, что я там был лишним предметом. И тогда я зарегистрировался. Первый месяц писал одной женщине, она три раза отменяла встречу. Вторую пригласил в кино, она пришла с подругой. Потом я месяц не заходил. Потом зашёл опять — и вот уже четверг, я сижу в «Черёмухе» за сорок минут до начала и думаю: а если она не придёт, я, пожалуй, завяжу.

— И не завязали.

— Не завязал. — Он посмотрел на неё прямо. — Вы пришли.

Алина отвернулась к воде. Утки доели семечки и уплыли под мостки, оставив на воде круг из мелких перьев. Девушка с наушниками встала и пошла к берегу. На мостках они остались вдвоём.

— А вы? — спросил Кирилл. — Можно мне тот же вопрос?

— Можно. — Алина сжала в кулаке пустую обёртку от мороженого. — Я полтора года была с человеком, который меня стеснялся. В прошлый четверг он мне это объяснил. Подробно, по пунктам. И привёз домой мои вещи в двух пакетах.