Шестое правило

— В сером?

— Он один серый. Из «Магнита» был второй.

Кирилл помолчал.

— Алина, — сказал он наконец, и она впервые услышала, как он произносит её имя, — я вам сейчас скажу одну вещь, и вы можете считать её глупой.

— Скажите.

— Если бы я тогда, в спортзале, вас увидел, я бы, скорее всего, не подошёл. Я не умею подходить к женщинам. Вот к таким — точно не умею.

— И что это значит?

— Это значит, что я подхожу к вам второй раз, — сказал Кирилл. — Первого, видимо, было мало.

Алина посмотрела на него, на его спокойное загорелое лицо и на то, как он держит обёртку от мороженого — не смял, а сложил пополам, аккуратно, и держит. Он был взрослый и, кажется, ни на секунду за весь вечер не смутился; и от этого с ним было не легко, а надёжно, как будто рядом стоит стена, которая ничего от тебя не требует, только чтобы ты не падала.

— У меня было плохо с готовкой, — сказала Алина вдруг. — Я умею макароны с сосисками. И борщ, но он у меня такой… — она показала рукой, — полусладкий. Это нехорошо?

Кирилл задумался.

— Борщ важнее, чем кажется, — согласился он. — Но я, если честно, готовлю сам. Я восемь лет прожил с женщиной, которая не умела готовить, и теперь у меня чугунная сковорода и три любимых блюда. Так что мы как-нибудь решим.

Она фыркнула.

— Что «мы»?

— Я оговорился, — сказал Кирилл без всякого смущения.

Они пошли назад, и обратный путь вышел длиннее, хотя дорога была та же. У эстрады духовой оркестр уже не выступал, но колонка играла, и та бабушка в сарафане всё ещё танцевала одна, а вокруг неё уже собралось трое детей, которые просто смотрели и не смеялись. За лодочной станцией пахло тиной и дымом от чьего-то мангала. Кирилл сказал, что в прошлом году тут потопили чужую лодку, и это самая длинная история, которую он знает, и он её рассказывает только избранным. Алина сказала, что она готова. Он рассказал: история была на полторы минуты и совершенно неинтересная, и оба смеялись всю дорогу до моста.

У арки он остановился.

— Так, — сказал он. — Смотрите. У меня в следующую субботу объект сдаётся, я неделю буду в мыле. Но в среду вечером я свободен.

— В среду я тоже.

— Запишите. — Он достал телефон. — Я запишу, а вы проверьте, что правильно.

Али написал «среда, 19:00, Алина». И показал ей экран, и там было ровно это, и ничего больше: ни номера квартиры, ни адреса, ни приписок. Алина посмотрела и вдруг поняла, что если он её сейчас поцелует, она не отстранится. И он не поцеловал.

— До среды, — сказал Кирилл и поднял руку, как поднимают её на прощание товарищи по работе: коротко, по-мужски, без всякой игры.

Алина вошла в подъезд, поднялась, сняла кеды, включила свет и села на пол в прихожей, потому что так и не купила табуретку в коридор. Потом достала телефон.

«Он не поцеловал меня».

Катя ответила почти сразу:

«ИДИОТ»

И через секунду:

«Или джентльмен. Это, Алина, две большие разницы, но тебе, судя по всему, повезло со вторым».

В среду Алина вышла из дома в семь и обнаружила, что Кирилла у арки нет.

Она постояла пять минут. Потом десять. Двор жил обычной июньской жизнью: у качелей орал мальчик, которого уводили домой; на лавочке те же четыре бабушки обсуждали, у кого чище подъезд; из «Магнита» вышли две женщины с пакетами и остановились поболтать у урны. Алина сходила к ларьку, купила воды и вернулась. Он не пришёл.

На пятнадцатой минуте она написала: «Я у арки». Сообщение прочиталось не сразу. Алина посмотрела на «доставлено», потом на «прочитано», и внутри у неё что-то спокойно и буднично съехало вниз, как смета, в которой сошлось не то, что должно было сойтись.

«Иду», — написал он.

И через три минуты во двор быстро вошёл человек в чёрном.

Он был в чёрной рабочей футболке и чёрных штанах, и футболка на нём была мокрая от пота и в мелких, серых от пыли пятнах, а на руках до локтей остались разводы, как будто он мылся торопливо, на ходу, в какой-то раковине на объекте. Волосы были приплюснуты. На плече висела сумка с инструментом, и она тяжело шлёпала его по боку при каждом шаге.

— Простите, — сказал Кирилл, ещё не дойдя. — Ради бога, простите. У меня в четвёртом подъезде трубу сорвало, и я не мог уйти, пока не заварил. Люди без воды. Я вам звонил, но у вас, наверное, без звука.

— У меня без звука, — сказала Алина.

Он остановился перед ней, посмотрел на свои руки, потом на её белое платье, и стало совершенно понятно, что он думает.

— Я не могу вас вести в кафе, — сказал он. — Я грязный, как черт. Я вам сейчас испачкаю всё.

— А куда вы можете меня вести?

— Никуда, — сказал Кирилл с полной честностью. — Я могу отвезти вас домой. Или мы можем пойти в шалман у перекрёстка, где продают шаурму, там стоят столы из фанеры, и там на меня никто не посмотрит, потому что там все такие.

Алина посмотрела на его руки, на тяжёлую сумку, на пот, который шёл по виску и который он не вытирал, потому что вытирать было нечем.

— Ведите в шалман, — сказала она.

— Серьёзно?

— У меня, между прочим, в детстве отец работал на стройке, и я знаю, как пахнет цемент.

— Это не цемент, это замазка.

— Тем более.

Шалман у перекрёстка оказался маленьким павильоном с вывеской «Гриль-хаус» и тремя фанерными столами под навесом, на которых стояли салфеточницы с зелёными бумажными салфетками. Над ними висел телевизор, включённый без звука, и в нём показывали новости про урожай. За столом слева спал мужчина, положив голову на куртку, а за столом справа две девушки в медицинских костюмах спорили, чья смена хуже.

— Два шашлыка в лаваше, — сказал Кирилл в окно. — И два чая. Чай у них в пакетиках. Вы не против пакетика?

— Я выросла на пакетиках.

Они сели за стол. Алина положила сумочку на колени, потому что стол был липкий в одном месте, а Кирилл сел напротив и всё-таки вытер руки бумажной салфеткой, тремя подряд, хотя смысла уже не было.

— Я вам испортил вечер, — сказал он.

— Вы мне не испортили вечер.

— Испортил. Я знаю, как это выглядит: женщина стоит во дворе с водой, ждёт, а потом приходит мужик в замазке и ведёт её есть шаурму.

— Знаете, что я думала, когда стояла?

— Что я не приду.

— Нет. Что вы не придёте. — Алина взяла салфетку и стала крутить её в пальцах. — И мне было неприятно не из-за шаурмы. Мне было неприятно, потому что я уже час стояла и представляла, как вы передумали.

Кирилл отставил чай.

— Не передумал, — сказал он.

— Я вижу.

— Я вам не изменю и не передумаю, — сказал он ровно, без нажима. — Это, если хотите, тоже правило. Пятое.

Алина подняла на него глаза. Он был уставший до серого лица, у него дрожали руки от сварки, и в телевизоре над его головой беззвучно шёл сюжет про комбайн, но он смотрел на неё так, будто она тут самая важная вещь на этом перекрёстке.

Шашлык принесли в лаваше, щедро, с кетчупом, и он потек по пальцам, и салфетки в зелёной салфеточнице кончились через минуту, и Кирилл выпросил ещё горсть. Медички ушли, споря. Мужчина за левым столом проснулся, посмотрел на них, сказал «хорошая пара» и снова уснул.

Потом над городом что-то громыхнуло, и через минуту по навесу застучало часто и весело.

— Дождь, — сказала Алина.

— Гроза. Я же говорил, в моём блокноте на эту среду стояло «осадки с восьми».

— У вас в блокноте стояло?

— У меня графики точные, — сказал Кирилл. — Я хотел до дождя вас проводить, но теперь придётся ждать. Я, если хотите, за угол сбегаю, куплю вам зонт. Тут близко.

— Стоп.

— Что?

— Зонт у меня дома. И у вас будет только один, и вы вернётесь мокрый.

— Вернусь, — согласился Кирилл. — Ну и что.

Алина посмотрела на стену воды, которая встала между навесом и дорогой. Под навесом пахло шашлыком и влажной пылью; вода неслась по асфальту и уходила в решётку у бордюра, а на светофоре стояло три машины, и дворники у них ходили, как метрономы.

— Не надо, — сказала она. — Давайте сидеть.

Он сел обратно. Она накрыла ладонью его руку — не потому что решила, а просто там, на фанерном столе, ладонь сама легла ему на сгиб, и под пальцами у него было горячо.

— Дождь на всю ночь? — спросила Алина.

— Минут двадцать.

— Вам откуда знать?

— У меня графики, — сказал Кирилл. И они оба засмеялись так, что проснулся мужчина за левым столом.

Дождь кончился через двадцать три минуты — Кирилл посмотрел на телефон и сказал «двадцать три, я проиграл, обещал двадцать».

Они вышли из-под навеса в мокрый, парной воздух. Асфальт блестел, как чёрная глазурь; лужи стояли в колдобинах, и Кирилл каждый раз обходил их с её стороны, заходя по щиколотку в воду, а она шла по сухому. Он не делал из этого никакого представления — просто шёл и всё.

— У вас, кстати, правило, — сказала Алина. — Вы не по правилам живёте, вы по графику.

— График — это не правило. График — это когда совесть чистая.

— А правила?

— Правила это то, что я себе сказал, когда мне было плохо. Их нельзя нарушать, потому что тогда всё снова будет плохо.

Алина покосилась на него.

— Сколько вам было лет?

— Тридцать восемь.

Они прошли светофор, где пахло мокрым железом и тормозами, и мимо «Магнита», где у входа стояли тележки одна в одной, как гнёзда. Двор после дождя пах совсем иначе: тополиным пухом, прибитым к земле, землёй из палисадника, у которого дворник как раз домывал бордюр. Бабушки на лавочке перебрались под козырёк подъезда и сидели там вчетвером и с собакой, и собака при виде Кирилла подняла голову и гавкнула один раз, без интереса.

— Это ваша? — спросил Кирилл.

— Собака? Нет.

— А эти женщины?

— Тоже нет.

— Я думал, вы во дворе всё знаете.

— Я тут живу четыре года, — сказала Алина. — И до сегодняшнего дня ни с кем из них не разговаривала. А в четверг мне одна сказала, что я красивая. Я стояла и не знала, что ответить.

— И что вы ответили?

— «Спасибо, я в кафе».

Кирилл засмеялся, коротко и по-настоящему, и от его смеха одна из бабушек повернулась и посмотрела на них с явным одобрением.

У арки он остановился. Уже стемнело, фонарь над аркой горел криво и давал свет на одну сторону, поэтому Алина стояла в тени, а Кирилл — в жёлтом пятне, и по его лицу было видно, что он собирается что-то сказать и не находит формулировки. У человека, который тридцать минут назад говорил про объект и про графики, вдруг стало очень сосредоточенное лицо.

— Алина, — начал он.

— Мм?

— У меня весь вечер был план. Я собирался вас накормить в нормальном месте, потом проводить, потом сказать вам одну вещь.

А получилось, что я накормил вас шаурмой в замазке и вообще ничего не сказал.

— Скажите сейчас.

Кирилл помолчал ещё секунду. Потом шагнул в тень к ней, взял её лицо двумя руками — и вот эти руки, которые полтора часа держали сварку и были в разводах, оказались на её щеках совершенно уверенно и совершенно бережно, — и поцеловал.

Первый поцелуй у него был неловкий. Он попал ей в уголок рта, потому что она в последний момент чуть повернула голову, и они оба одновременно засмеялись прямо в этот поцелуй, и он сказал «подождите», отступил на полшага, посмотрел на неё и поцеловал второй раз — уже куда надо.

От него пахло соляркой, металлом и дождём. Она держалась за его предплечье, потому что иначе у неё что-то нехорошо делалось с равновесием, а он не торопился отходить, и они простояли так минуту, пока от подъезда не раздался отчётливый голос:

— Молодые люди! Во дворе дети!

— Дети в девять спят, — сказал Кирилл, не поворачиваясь.

— Мои не спят!

Он всё-таки отступил. Алина стояла и чувствовала, как у неё горит лицо, и понимала, что улыбается как ненормальная, и остановить это не может.

— Я позвоню, — сказал Кирилл. — Мы в пятницу сдаём объект, а в субботу вечером я свободен. Я вас позову к себе. У меня чугунная сковорода. Я вам обещал борщ — вот я его и сварю, посмотрим, кто из нас полусладкий.

— Это шантаж.

— Это приглашение. — Он поднял сумку с инструментом, которая всё это время стояла у его ноги, и она жалобно брякнула. — Всё, я пошёл. Мне ещё в контору заехать, отчитаться.

Он ушёл по мокрому двору, и сумка стукала его по боку, и он обернулся у арки один раз — просто обернулся, ничего не сказал, — и исчез в темноте.

Алина вошла в подъезд. На третьем этаже она сняла босоножки и пошла босиком по плитке, потому что была вода. В квартире горел свет, который она забыла выключить, гудела труба, на столе в кухне стояла тарелка с куском наполеона под полотенцем. Алина посмотрела на неё, вытащила кусок, съела стоя, у раковины, вымыла руки и легла.

Телефон зажужжал через минуту.

«Дошли?»

«Дошла. Двор чистый, вода ушла».

«Тогда всё по графику».

«Спокойной ночи, Кирилл».

«Спокойной ночи. Пятница, потом суббота. Я посчитал: тридцать девять часов».

Алина перечитала эту строку, потом накрыла телефон ладонью, как будто он мог что-то подслушать, и всё-таки засмеялась в темноте.

В субботу Алина встала в девять и обнаружила, что ей нечего делать.

Она вымыла пол, полила цветок, который стоял у окна и, кажется, был на грани, сходила в «Магнит» и вернулась, потому что забыла, зачем шла. В двенадцать позвонил Кирилл: «Я освободился, сдал объект, у меня руки помыты. Приезжайте в шесть. Адрес скину». Алина посмотрела на часы, на которых было двенадцать минут первого, и поняла, что до шести шесть часов.

В три она начала собираться. В пятом часу стояла перед шкафом и держала в руках два варианта: то самое красное — и простое льняное с пуговицами, которое она любила и в котором, по мнению Андрея, выглядела «как на дачу». Она выбрала дачное.

В шесть без пяти она вышла из маршрутки на остановке «Хлебозавод» и пошла по адресу мимо длинных панельных девятиэтажек, мимо голубятни, мимо частного сектора, где у одного дома на воротах сидел настоящий кот и смотрел на прохожих с явным презрением. Дом был кирпичный, старый, с высокими потолками и тамбуром, в котором пахло чужими обедами. Лифт в нём не работал — или, как гласила записка на дверце, «включ. с 7 до 19, в вскр. с 9», и Алина пошла на пятый пешком.

Дверь открылась сразу, как будто он стоял и ждал у порога за ней. Он был в серой домашней футболке и в спортивных штанах — и это было первое, что Алина увидела, и это ей понравилось больше, чем белая рубашка.

— Проходите, — сказал Кирилл. — Тапки вон, выбирайте любые. У меня их пять.

— Я их теряю, потом покупаю новые, потом нахожу старые.

Алина разулась и выбрала войлочные серые тапки. Они оказались мужские и огромные, и она пошла в них по коридору, как в лодках.

Квартира была очень аккуратная и очень странная. На кухне висел над столом настоящий барометр, а под ним — расчерченный от руки график на листе А4, приколотый кнопками к стене. На холодильнике магнитом держался список, в котором было семь пунктов, и Алина успела прочитать только «соль» и «проверить фильтр». Спальня, в которую она заглянула через открытую дверь, была обычная — кровать, шкаф, — а на шкафу стоял маленький самолётик из металла, припаянный из чего-то, похоже, из подручного.

— Это вы?

— Это я. Из арматуры. Долго.

— Зачем?

— Красиво же.

Она прошла на кухню. Там на плите стояла огромная чугунная сковорода, и рядом — кастрюля, и в кастрюле что-то булькало, и пахло так, что у Алины заурчало в животе громко и предательски, и она прижала руку к животу, но было поздно.

— Вот, — сказал Кирилл.

— Это борщ?

— Это борщ. Я предупреждал, что я в этом деле фанатик.

Он дал ей понюхать, и она посмотрела в кастрюлю: там были и свёкла, и капуста, и фасоль, и ещё что-то, и сверху плавали две крупные ложки нормальной сметаны, которую он, судя по банке на столе, купил не в «Магните».

— У меня нет пяти правил, — сказала Алина. — Но у меня есть один вопрос.

— Давайте.

— Вы знаете, что я пришла к вам домой через неделю после того, как меня выставили в двух пакетах?