Всё как всегда

3

Под душем, перед началом празднования дня рождения Марка, она наслаждается тишиной. Скоро начнут собираться гости, которые будут из вежливости расхваливать все: крабовые котлетки, тигровые лилии, китчевые, но изящные, в виде пиратских сабель, шпажки для коктейльных оливок, и это само по себе, признаёт она, уже в некотором роде чудо.

В ту пору, считай, никто из их теперешних друзей ее не знал. Они с Марком сделали все возможное, чтобы начать жизнь заново после всего, что было связано с Хелен Руссо, оставив позади как можно больше материальных примет той жизни, которую они построили и которая, собственно, привела ее к Хелен Руссо: они переехали в другой дом, поменяли круг знакомств и детские учреждения. Она далеко не уверена, смогли бы новые знакомые, да и она сама, узнать ее, прежнюю, которая инертна, запугана, страдает бессонницей, семенит вокруг детской площадки, чтобы присматривать за Беном, избегая разговоров с родителями, пьет вино в одиночестве на ступеньках черного хода, дрыхнет в машине на парковке «Здорового питания». А ведь по меркам того времени это были еще цветочки; признать более серьезные проступки тех дней у нее нет сил.

Когда она прекратила общаться с Хелен, ее жизнь радикально изменилась, стала намного бледнее, печальнее, тягостнее. Но если кто-то и повинен в том, что они оказались на грани краха, то отнюдь не Хелен. Хелен лишь запустила некое движение, щелкнула несколькими важными шестеренками, чтобы они закрутились, но ответственность лежала на Джулии, которая неоднократно совершала грубейшие промахи, которая была всем обязана Марку и Бену, хотя делала вид, что это не так.

Ей не дает покоя то обличье, в котором она сегодня предстала перед Хелен: после едва ли не шести десятков лет жизни на этой планете, после относительной респектабельности, после двадцати лет, отпущенных ей на искупление собственных ошибок, она вдруг снова почувствовала себя виноватой.

Марку она ничего не сказала; естественно, она не открылась Марку, хотя сейчас должна признать, что испытывает желание хоть с кем-нибудь поделиться случившимся; примерно такое же ощущение преследовало ее в подростковом возрасте: она влюбилась в одного парнишку и невольно упоминала его имя где надо и где не надо, даже в самых пустых и неподходящих разговорах, просто чтобы лишний раз почувствовать его на языке и напомнить собеседнику, что жизнь этого парня, хотя и в мизерной степени, но соприкасается с ее жизнью. «Ага, Джонатан тоже любит апельсиновый сок». Но поделиться ей не с кем; считай, никого из тех, кто некогда присутствовал в ее жизни, нынче рядом нет.

Она выпускает пар из ванной, надевает черное платье из марлевки, а к нему – бирюзовые бусы, которые Марк привез ей в подарок из командировки в Сан-Франциско. Она сушит волосы и сквозь жужжанье фена слышит узнаваемый тенор Брейди Граймса, отчего тихо чертыхается, потому как у нее в запасе есть законные пять минут, но ей следовало сделать поправку на то, что Брейди и Франсин вечно заявляются раньше времени, беззастенчиво прикрываясь близкой дружбой с Марком и Джулией, а может, внаглую пользуясь своим статусом, который словно бы гласит: «Да пошли вы все – мы так богаты, что не обязаны втискиваться в ваши обывательские рамки».

Когда она судорожно подкрашивает ресницы, за спиной у нее возникает Бен и отражается в зеркале, подобно благожелательному убийце.

– Ой! – восклицает Джулия, оставляя под левым глазом пару тонких черных штрихов. – Тьфу ты. Привет, милый.

Оторвав от рулона клок туалетной бумаги, она приподнимается на цыпочки, чтобы чмокнуть Бена в щеку, потом сминает бумагу в руке и деликатно сплевывает в этот комок. Затем протирает им лицо и обращается к отражению в зеркале:

– Классная рубашка.

Ее дети унаследовали отцовский рост (семейка долговязых; сама-то она статью не вышла и растет только вниз!), а Бен к тому же перенял у Марка небрежное самообладание и стремится хранить достоинство, но у него пока не очень получается: этакий детеныш, еще не твердо стоящий на лапах. Она оборачивается, чтобы поправить ему галстук. Вблизи Бен выглядит изможденным: глаза впалые, легкая обрюзглость, нижняя челюсть еще не приобрела взрослую прямоугольную форму. Он – аспирант второго года обучения по специальности геофизика, работает в должности ассистента, и Джулия иногда пытается представить, как он владеет студенческой аудиторией.

– Когда ты в последний раз спал? – интересуется она, вновь обращаясь к зеркалу.

– Неужели я так плохо выгляжу?

Удивительно: он сидит с изможденной улыбкой на краю ванны, прислонившись к кафельной стене, и до того напоминает Марка, что она вынуждена свериться с собственным отражением.

– Неплохо, только слегка… осунулся.

– «Осунулся»? – Негромко присвистнув, он берет одну из ее баночек с отшелушивающим кремом и перекидывает из одной руки в другую.

Если вдуматься, странно, что он сейчас рядом с ней; Альма всегда была более зависимым ребенком, даже в пору своего подросткового затворничества, тогда как Бен рос достаточно самостоятельным. Он часто заглядывает к ним без приглашения, чтобы посмотреть баскетбол или пожить несколько дней в своей старой спальне, когда к его соседу по общежитию приезжает подруга, но задерживается он не часто и уж тем более не имеет привычки вот так уединяться с матерью в ванной. Отложив тушь, она принимается красить губы, как бы между прочим, но с осторожностью, и, как полагается в таком деликатном танце с теми, кто тобою рожден, спрашивает:

– У тебя все в порядке, птенчик?

Она так и не решила, как быть для него матерью (на самом деле вообще не решила, как быть, точка), пока он не станет – или хотя бы отчасти не станет – личностью, так что подобное общение, лишенное прочного фундамента, обычно разворачивается бессистемно, неуклюже и лишь с незначительной вероятностью успеха. В данном случае мешает еще и то, что внизу к голосу Брейди присоединяются другие голоса.

– Ну да, – говорит Бен.

Получается вяло и невнятно, с намеком на вопрос. Если Альма многословна и склонна к преувеличениям, то Бен никогда не торопится излагать свои мысли, будь то глубокие откровения о сущности бытия, экзистенциальные или бытовые предпочтения, позволяя им вытекать по капле, подобно патоке, осторожно и небрежно; она вспоминает множество утренних эпизодов его ранней юности, когда все опаздывали и спешили выскочить из дома, но застывали на пороге, как робкие жертвы спящего вулкана, ожидая, пока он решит, что ему желательно положить в ланч-бокс: апельсин или банан.

Она поджимает губы, чтобы разровнять помаду, и краем уха прислушивается к доносящимся снизу звукам: слышит, как Пари вежливо восторгается шпажками для коктейля, и выжидает.

– Ну, просто… как бы… – Бен мотает головой.

– «Как бы» что, милый? – спрашивает она и чувствует: выбрала неправильный тон.

Если поторапливать Бена, есть риск вывести его из равновесия и тем самым удвоить затраты времени на формулировку ответа.

– Милый мой, – начинает она сызнова, но ее перебивает пронзительный вопль Эрики, которая, видимо, уже напилась:

– Джулия, пытаюсь сделать за тебя твою работу, но мы никак не можем найти «кампари».

За то время, которое потребовалось ее подруге для формулировки этого призыва, лицо Бена вернулось к прежнему виду, ясноглазому и отзывчивому. Их беспроблемный ребенок, уступчивый, стойкий и вообще… ну не любит она бросаться такими словами, как «идеальный», но Бен близок к такому описанию, и если раньше ее беспокоило, что его стойкость вызвана необходимостью, приспособляемостью, компенсацией ее собственных материнских недостатков, то теперь, по прошествии длительного времени, это выглядит всего лишь частью его натуры.

– Не беспокойся, мам, – говорит Бен, и тут Марк окликает: «Джулс!», а она кричит через плечо: «Иду-иду!» – и за это время Бен вскакивает, вылетает из ванной, устремляется перед ней по коридору и вниз по лестнице, где все уже заждались.

За последние лет примерно пятнадцать она обнаружила, что не только способна быть образцовой хозяйкой, но и в большинстве случаев получает удовольствие, кружа по дому в развевающемся платье, как этакая балетная зверушка, наполняя бокалы и склоняя присутствующих к потреблению канапе. Сегодняшний список гостей – это реестр супружеских пар, составленный по неписаной математической формуле: одна половина в каждой паре зашибает деньги, а другая служит обществу или искусству. Пари трудится в частном инвестиционном фонде, тогда как ее муж, Алан, – врач-реаниматолог больницы «Шведский ковенант»; Тед – начальник инженерно-технического отдела «Моторолы», а Кэрол возглавляет факультет социальной работы в региональном частном колледже на юге штата; Тим и Эрика – оба государственные адвокаты, но она – наследница небольшого состояния в производственном секторе. А Джулия с Марком удобно вписываются в свою нишу: она – библиотекарь на полставки, а он сидит на щедром окладе в крутом офисе «Все на борт» в районе престижной Стейт-стрит. Это выверенный, достойный баланс между возможностями делать добро и сохранять лицо, точно подобранная нота между самодовольством и лицемерием. Обычно Джулия легко получает доступ к хранилищу симпатий этих людей, которые приходятся ей друзьями, но сегодня чувствует, что скисает раньше обычного.

– Могу ли я отсутствовать по уважительной причине? – с чопорным подобострастием диккенсовской гувернантки спрашивает Альма, возникая у материнского локтя. – Мне нужно позаниматься.

Альма уверенно, даже с вызовом смотрит в глаза Джулии, потому что сегодня субботний день, а она – без пяти минут абитуриентка, заканчивает последний школьный семестр.

– Конечно, – отвечает Джулия: Альму она побаивается. – И Сюзанну с собой возьми.

– Мне потребуется помощь Бена, – наудачу заявляет Альма. – По экологии.

Бен, стоящий позади сестры, смотрит на нее с надеждой: взрослый парень, которого Джулия ранее видела в зеркале, снова стал десятилетним и жаждет выйти поиграть. А поскольку дети, к ее радости, всегда заодно и не обижают друг дружку, она дает согласие и смотрит им вслед: они уходят, делая крюк через кухню, где Альма, скорее всего, приложится к шампанскому.

Кто-то, пытаясь, очевидно, довести всех присутствующих до членовредительства, врубил Джони Митчелл. Джулия подливает себе вина.

– Прошу меня простить, я на минутку, – говорит она, не обращаясь ни к кому в отдельности, и выскальзывает во двор.

На улице холодно, причем до такой степени, что вид кое-кого из гостей вызывает у нее удивление: силуэт Брейди Граймса, а затем и сам Брейди – апофеоз показного богатства, невыносимый адепт наручных часов «Патек Филипп» и вычурной стрижки, которую Альма называет «брателло». У него в руке бутылка вина, и пьет он, судя по всему, прямо из горлышка. До этого Джулия как-то не обратила внимания, что он пришел без жены и не потрудился объяснить, где сейчас Франсин.

– Не помешала? – спрашивает Джулия; он, сонно улыбаясь, с промедлением в несколько секунд поднимает на нее взгляд и задерживает его, как всегда, на миг дольше, чем требуется.

– Меня ждут кары? – спрашивает он и похлопывает рукой по сиденью кресла для двоих.

Они с Марком дружат с раннего детства, и все же сейчас Джулии немного не по себе, хотя их знакомству почти тридцать лет.

– Марк прислал тебя устроить мне выволочку? – спрашивает он.

– Вовсе нет.

– Разве в доме сейчас не требуется присутствие хозяйки?

– Да я тут буквально на минуту, – оправдывается она.

– Я тоже.

– Сдается мне, ты пьешь вино из горла.

– Забыл в доме свой скотч, – говорит он. – Но вспомнил, что здесь у тебя стоит кулер.

– Пользуйся. – Она закатывает глаза. – Будь как дома. Где сегодня Франсин?

По его лицу мгновенной бурей проносится мрачность.

– В отъезде, – говорит он. – Путешествует.

– «В отъезде»? «Путешествует»?

– Умотала в Филадельфию, – сообщает он, а потом, будто припомнив что-то еще, добавляет: – Родителей проведать.

И делает глоток из бутылки.

– Будем здоровы, – говорит он. – За Марка.

– За него, – подтверждает она, чокаясь бокалом с его бутылкой.

Брейди заводит вступительное «да-на-на» из песни «Битлз» про день рождения.

– Он тебе рассказывал, что вчера ко мне в контору приходила массажистка? Я решил, что персоналу не вредно будет расслабиться.

– Удивительно, как у вас такое позволяют, – говорит она.

Брейди досадно находчив и пугающе успешен, а также крайне привередлив, что свойственно только элите: на релаксацию отправляется в Рио, облетает на вертолете священные руины, устраивает корпоративы с живыми выступлениями Poi Dog Pondering и Perpetual Groove. Гоняет на спортивном «рейнджровере» с наклейкой «За свободный Тибет» на бампере.

– До чего приятно пропивать нашего парня.

Ее тревожит это «нашего». Брейди и Франсин – единственные люди в мире, которые почти так же хорошо, как она сама, знают Марка, причем оба любят его дольше. Но она следует за взглядом Брейди в дом, через дверной проем – в гостиную. Ее красавец-муж в рубашке с рисунком в тетрадную клетку стоит с видом увлеченного слушателя; по правде говоря, она счастлива возможности в очередной раз порадоваться, что он есть на свете.

– Это точно, – подтверждает она.

– Кто бы мог подумать, что мы доживем до этого дня, – говорит Брейди, и она начинает нервничать.

Брейди и Франсин были единственными из их друзей, кто находился рядом в ту пору… в пору Хелен; кстати, из-за Брейди с Франсин они как раз и переехали в тот район, где жила Хелен.

– В каком смысле? – укоризненно спрашивает она, но Брейди, который не замечает ее тона, всего лишь откидывается на спинку мини-дивана и вздыхает.

– Просто вспомнилось, какие мы были молодые.

Высказывание безобидное и вместе с тем банальное; направлено, как она понимает, не на нее, а в некое темное внутреннее пространство, независимо от того, какие будоражащие глубины скрываются за ухоженным фасадом Брейди, за его мокасинами ручной работы (после двухнедельного отдыха в «Четырех сезонах» в Бангалоре у него по сей день затянулся нелегкий период освоения восточных культур) и за тревожно-голубой льняной рубашкой с расстегнутым воротом.

– Говори за себя, – изрекает она.

– Прости, – говорит он, сипло пришепетывая, чем еще больше выдает свое опьянение. – Ты-то выглядишь точно так же, как в день нашей первой встречи.

Она старается не показывать, что польщена.

– Ладно-ладно, Казанова.

– А мы, остальные, стареем, к слову сказать, с обалденной скоростью. Перед лицом бесконечного марша времени. Эра морального износа.

– Ты в студенчестве нахватался таких слов? Вводный курс по философии в университете… Каком именно? Где-то в Индиане; вылетело из головы…

«Как можно сразу распознать выпускника Нотр-Дама? – Шутка, некогда услышанная от Хелен. – Он сходу тебе сообщит».

Брейди, которого слегка качнуло в ее сторону, опять вздыхает.

– Шестьдесят, – произносит он. – Я следующий – в мае.

Он хмурится, на лоб падает прядка волос, и на миг весь он становится похож на трехлетнюю девчушку-капризулю.

– Похоже, у кого-то экзистенциальный кризис, – говорит она. – Не сочти за бессердечие. Просто я пережила свой лет в десять.

Он улыбается, запрокинув голову.

– Ах, Джулия, не сомневаюсь, что так оно и было.

Они проводили гостей, загрузили посудомоечную машину, распрощались с Беном и пожелали спокойной ночи Альме, а заодно и Сюзанне, которая крепко спит у Альмы под одеялом; только сейчас Джулия идет в их с Марком спальню. Он уже растянулся на кровати и закрыл глаза; порывшись в своем ящике комода, она достает два ярких шелковых шарфа.

– Эй, – окликает он, – о чем это вы с Брейди толковали на свежем воздухе?

– О том, какой ты замечательный.

– Я за него немного беспокоюсь.

– Ты меня обламываешь, – говорит она, присаживаясь к нему на край кровати и опуская руку ему на ногу. – А ведь я еще не вручила тебе подарок.

– Я думал, застолье – это и есть подарок. – Он с улыбкой открывает глаза. – А еще ты купила мне новые наушники.

Она бережно вкладывает шарфы ему в ладонь, держа его за руку. Они с ним многое оставили в прошлом. По крайней мере, саму Хелен Руссо вроде бы оттеснили на задний план ежедневные заботы, как то: воспитание детей, замена масла, повышенный холестерин, абсурдная политическая ситуация, трогательное взаимное признание телесного старения и вечной преданности. Но ей по-прежнему не по себе, и это желание вот таким образом поддерживать с ним контакт… нечто утверждать сызнова… действует ей на нервы.

– Что это? – спрашивает Марк.

Он изучает шарфы: один – с геометрическим узором, другой – с хаотично разбросанными цветными лошадками.

Она тянет к нему запястья, внутренней стороной кверху.

– Просто для разнообразия.

Марк смотрит на нее в упор:

– Хочешь, чтобы я тебя связал?

Она убирает руки.

– Ну, раз ты сам предложил…

Он с сомнением поднимает один шарф и держит перед собой.

– Хм.

Она откидывается на свою подушку и только теперь немного смущается.

– Мне показалось, это может быть интересно.

Он задерживает на ней испытующий взгляд.

– Но если ты не готов…

– Я этого не говорил. – Он наклоняется и целует ее. – Давай. Конечно. Что нам стоит?

В следующий миг он уже стоит перед ней на коленях и с некоторым сомнением затягивает узлы.

– Что-то не пойму… Кажется… Слишком туго?

– Вовсе нет.

– Как-то это неправильно. – Ее руки уже зафиксированы. Обхватывая одно запястье большим и указательным пальцами, он поглаживает ей вены. – А вдруг Алли войдет?

– Это было бы для нее ударом на всю жизнь, – отвечает она. – Но я заперла дверь.

Она слегка приподнимает голову (как оказалось, угол наклона ее рук грозит надсадить ей спину) и целует мужа в грудь, а потом опускает подбородок, чтобы коснуться губами его лица. Он целует ее только один раз, – как видно, хочет легко отделаться, но она ловит зубами мужские губы, побуждая его лечь сверху.

– Черт, Джулс, больно же.

Он проводит рукой по губам, словно ища кровь.

– Неужели?

Плавно опускаясь на нее бедрами, он разглядывает ее с каким-то мальчишеским увлечением, будто они прогульщики-школяры.

– Самую малость.

– Вот и хорошо.

Ей нравится это ощущение: она распласталась поперек кровати, словно неумело изображая распятие, но не может представить, как выглядит со стороны, а по ее бледной нагой плоти, слегка прикрытой супружеским гипоаллергенным одеялом средней теплоты, бегут мурашки.

– Не вполне понимаю, что мы должны делать, – признается Марк.

– Что всегда, – говорит она. – Давай… как ты привык. Как обычно. Только без рук.

– Как я привык?

Она закрывает глаза, делает вдох и выдох.

– Я знаю, ты меня уважаешь, – говорит она. – И доверяю тебе всем своим существом.

– Вот уж не думал, что тебя интересуют такие штуки.

– Ну, сам посуди. Когда я в последний раз тебя удивляла?

– Тебе не обязательно меня удивлять, – говорит он. – Мне с тобой и так хорошо.

– Мне с тобой тоже. – Она смотрит на него в упор. – Ты мне доверяешь?

Для него этот вопрос более не заряжен прежними скрытыми смыслами; а поскольку сегодня днем он не присутствовал в супермаркете (да хоть бы и присутствовал – все равно не узнал бы Хелен Руссо), улыбка дается ему легко.

– Конечно доверяю, – говорит он.

– Тогда давай. Вот прямо так.

– Ну хорошо, – отвечает он. – Ладно, только позволь… мне нужно чуток… не так сразу; я не привык… с наскока.

После очередного поцелуя он сжимает в ладони ее левую грудь и проводит большим пальцем по дуге правой брови. Когда он ложится сверху, вес его ощущается совсем иначе: как странно равномерный, без противовеса в виде верхней части ее тела.

– Ну вот видишь, – говорит она.

– Что за голос… прекрати пищать.

– Никто не пищал.

– Кроме тебя.

– У меня даже не… просто… ладно… хорошо… да… вот так. – Выдохнув, она понижает тон на пару октав. – Вот так.

– Моя супруга – Борис Карлофф.

Ее разбирает смех.

– Сделай, как я люблю, – просит она.

И он это делает – умело, используя только маневры ее ног и бедер, и в конце концов она кончает, да так мощно, что он вынужден наклониться и успокоить ее губами, тяжело дыша, со смехом продвигаясь вдоль ее пищевода и шепча:

– Ты не оставляешь нам никаких секретов.

– С днем рождения, – говорит она ему позже, когда оба уже засыпают, а шарфы, заново сложенные в аккуратные прямоугольники, отдыхают у нее на прикроватном столике.

– Спасибо тебе, – говорит он ей в волосы, и она, невинно прильнув к нему, выгибается креветкой.

Ей не хочется вспоминать о Натаниэле; с тех пор как все закончилось, она ни разу не размышляла о Натаниэле преднамеренно, однако порой он все же всплывает в памяти. Запах лаванды и пота от простыней в его доме, перестроенном из каретного сарая, и ощущение от его смеха у нее между ног. Вот и сейчас в голове у нее звучит его голос: «Джулия, Джулия, Джулия».

– Джулия, – шепчет Марк, и это слово согревает ей шею.

– Мм? – Она теснее прижимается к нему и чувствует сонливость в его конечностях.

По прошествии столь долгого срока ему уже нет нужды проговаривать это вслух – что он ее любит.

4

Хелен Руссо прежде подвизалась экскурсоводом-волонтером в ботаническом саду, носила задорный конский хвост и была столь умопомрачительно мила с Беном – объясняла ему разницу между видами кактусов, позволяла кормить из рук ранней зеленью игуану-носорога, – что Джулия даже прослезилась среди многолетних травянистых растений.

– Извините, – сказала она, перехватив взгляд Хелен. – Все в порядке.

– Позволю себе усомниться, – проговорила Хелен, извлекая из кармана шелковый шарфик с набивным рисунком, – в достоверности этого утверждения.

Она вытянула руку с шарфиком, и Джулия смутилась, но взяла его с тихим смешком, бездумно промокнула глаза и в тот же миг распознала на ощупь дороговизну ткани. Рука ее инстинктивно дернулась, будто только что размазала по лицу чернила. При ближайшем рассмотрении шарфик оказался изделием – очевидно, винтажным – от «Эрме», из яркого шелка цвета морской волны, испещренного племенными тотемами, на вид смутно непристойными.

– Что я наделала, – вырвалось у нее, но Хелен отмахнулась и только уточнила:

– Расспросы не возбраняются?

Джулия затруднилась с ответом. Нет-нет, ничуть, спрашивайте сколько угодно; я просто коза драная. Наверное, время от времени разумно было приоткрывать эту истину, вытаскивать ее на свет. Бен, забыв обо всем, сидел на корточках перед террариумом, прослеживая пальчиком медленный путь игуаны, но не касаясь при этом стекла, потому что в свои три года он каким-то образом нашел верный способ взаимодействия с миром; он автономно учился функционировать как положено человеку, хотя матерью его была Джулия, а ботанический сад оказался уже третьим местом, которое они тогда посетили в безумной веренице перемещений, вдоволь полазав по китовому фонтану в парке и навестив Капитана и Тенниллу, пару (вероятно, кровосмесительную) библиотечных хомячков, но при этом убили время только до половины одиннадцатого утра, и мысль о том, что впереди ждет еще целый день, буквально доводила Джулию до дурноты… но при всем том Бен проявлял любознательность и благородство, а она до того вымоталась, что готова была попросить разрешения у Хелен (после шести секунд знакомства) положить голову ей на колени, чтобы пару минут отдохнуть. У Хелен – она была в широких льняных брюках, эргономичных босоножках и больших круглых солнцезащитных очках, сдерживающих пряди конского хвоста с проблесками седины, – оказались такие материнские колени вкупе с материнской аурой, что к ней так и хотелось прислониться всей своей тяжестью, чтобы найти какую-никакую опору.