Там, где начинается наша ночь

– Откройте! Мне не хватает воздуха! Хоть немного приоткройте!

Но сколько я ни умолял, старик не открывал. Похоже, он уселся на гроб сверху, потому что крышка не поддавалась, как я ни толкал.

Задыхаясь, я прижал лицо к крошечному круглому отверстию, сделанному для вентиляции. И в этот момент через него, виляя хвостом, внутрь гроба заползла белая змея. Она скользнула внутрь, какое-то время плавно кружила в темноте, потом заметила меня и долго смотрела, высунув язык. Что-то прохладное коснулось моей щеки – будто лезвие бритвы. Я застыл, не двигаясь. Тогда белая змея обошла меня сзади и обвила шею. Я ударил ногой в крышку, и та наконец поддалась. Старик склонился надо мной:

– Молодой такой и этого выдержать не можешь? Еще минута оставалась.

Я сказал ему, что в гроб проникла белая змея, но в ответ старик поморщился и сердито захлопнул крышку.

– Участников стало больше? – спросил я отца.

– Один прибавился. В этот раз пришел мужчина под сорок.

– Под сорок? А ему зачем в ваш клуб вступать?

– Говорит, у него лейкоз. Он хочет подготовиться к смерти сам.

– Ему бы не в клуб, а в онкоцентр лечиться.

Отец кивнул и положил ложку.

– Я тоже так сказал. Но он не хочет просто лечиться и ждать конца. Говорит, ему нужно и лечиться, и слушать разговоры о смерти. В его возрасте это, конечно, страшно.

– А Хироси сейчас часто появляется на встречах?

– Часто.

– Мне кажется, он в последнее время какой-то странный.

Отец относился к Хироси, который был младше его лет на десять, почти как к другу. Для меня Хироси тоже был кем-то вроде приятеля. После ухода мамы я проводил с ним много времени. Когда я возвращался из школы, он отрывался от швейной машины и готовил мне перекус. Когда мне снились кошмары о сестре, он обнимал меня – как мама. Рядом с ним пустота от ее ухода будто становилась меньше. Наверное, потому, что он был старше меня на двадцать лет, – временами он казался почти матерью. И я всегда звал его просто Хироси – как в детстве. Ему это тоже нравилось.

– Твоя мама сегодня заходила, – сказал отец.

– Наверняка к тебе.

– Говорит, зашла по пути из «Синекьюба». Пока Кохо смотрел фильм.

Я положил ложку: слушать про маму мне не хотелось. После развода с отцом она вышла замуж за другого мужчину и родила Кохо. Мама работала гидом в Японии и была очень красивой – высокая, с маленьким лицом, светлой кожей. Она любила ухаживать за собой. В те дни, когда у нее не было работы, она наносила толстый слой крема, делала маски, массаж, красилась. По нескольку раз в день она смывала макияж и наносила новый. И бесконечно болтала по телефону – настолько, что однажды проговорила все утро и так и не приготовила завтрак.

Домашние дела ее не интересовали, и все хозяйство вел отец. Когда мама уезжала на несколько дней, он полностью заменял ее. Иногда я задавался вопросом: почему он вообще влюбился в нее?

Если задуматься, отец был куда более привлекательным человеком. Работая в банке, он привык никого не перебивать и слушать внимательно. Он гордился тем, что ни разу за всю карьеру не вступил в словесную перепалку с клиентом. Возможно, маму привлекла именно эта его способность – терпеливо слушать других.

– Вы с мамой развелись из-за меня? – спросил я.

Отец откашлялся, помолчал и ответил:

– Так хотела твоя мама.

– Значит, все-таки из-за меня?

Я повысил голос. Отец бросил на меня взгляд:

– Нет, не из-за тебя.

– Правда?

– Правда. А что мама тебе сказала?

– Ничего.

Но я помнил тот день – почти сразу после похорон сестры, – когда мама вернулась домой. После школы я зашел в дом и увидел ее. На платье – огромные цветы. Волосы коротко подстрижены. Ни прической, ни нарядом она не походила на себя прежнюю. Она спросила, красивее ли так. Я покачал головой – мама без выражения сказала, что с короткими волосами ей легче дышится, и ушла на кухню.

Она достала из холодильника свинину, нарезала, замариновала в соевом соусе и чесноке, приготовила терияки. Накрыла стол и позвала меня. Аромат был таким густым и теплым, что я ел, не поднимая головы от тарелки. Но отец к терияки не притронулся – тихо ел рис с супом из соевых ростков. Мама тоже не прикоснулась к еде – только смотрела на пустой стул рядом со мной. Только тогда я заметил рядом с собой еще одну порцию. Мама приготовила терияки не для меня, а для сестры. Мама молча придвинула ее тарелку ко мне, но я не смог проглотить больше ни ложки – и меня стошнило. С тех пор я не прикасался к терияки.

– Хозяин!

Голос Хироси раздался от входа, и я поднялся. Он вошел и спросил, не обедаем ли мы. Отец сказал, что я вернулся на рассвете и сейчас у нас полузавтрак-полуобед. Хироси протянул отцу конверт – за просроченную аренду.

– Потом отдашь. Сейчас времена трудные.

Но Хироси не взял деньги обратно. Я усадил его за стол – сказал, что сегодня на обед его любимая маринованная редька. Отец подал ему рис и суп. Хироси попробовал всего понемногу и сказал, что вкусно.

– Слишком солено, – ответил я. – И суп соленый, и говядина, и шпинат.

Хироси улыбнулся.

– Все, что твой отец готовит, вкусно. Особенно кимчи.

– С кимчи спорить не буду. Мама тоже их всегда хвалила.

Поев, Хироси поднялся. Отец протянул ему контейнер с только что сделанной редькой. Он поклонился и ушел. Когда отец готовил подобные закуски, он всегда – раз или два в неделю – звал Хироси и угощал.

– Хироси какой-то странный, тебе не кажется? – спросил отец.

– Такой же, как всегда.

– Нет. Обычно он поговорит, посмеется – а сегодня поел и сразу ушел.

– У всех бывают такие дни.

– Нет же. У него какой-то тоскливый вид. Он сказал мне, стоя у похоронного зала: «Интересно, увижу ли я сакуру в следующем году».

– И что ты ответил?

– Конечно, увидишь. На нашем похоронном дворе она зацветет и в следующем году. Люди будут умирать – значит, сакура будет цвести.

Отец убрал конверт в ящик и выложил на тарелку мытую под краном клубнику. Я ел ягоды и смотрел, как в саду Хироси делает зарядку. Он рисовал руками круги, глубоко выдыхал. Повторил движение дважды, потом согнул колени, вытянул руки вперед, поднял правую ногу и, удерживая равновесие, прошел так по двору – огромная цапля, гуляющая на одной ноге. Через стену перелез черный кот – тот, что жил возле похоронного зала, – и, подняв хвост, шел за Хироси.

– В это время года мы как-то гуляли с твоей мамой по каналу в Отару.

Мне не хотелось слушать про маму, и я положил в рот клубнику. Хироси пробежал три круга по двору и вернулся в свою комнату.

– Мы плыли по каналу на лодке, и вода была такой прозрачной, что сквозь нее видно было и водоросли, и рыбу. Под водой отражались кирпичные стены зданий, выстроенных вдоль канала, а над водой шли люди, любовавшиеся видом, и лепестки вишни падали им на плечи. Вода была такой чистой, что казалось, будто под ней цветет такая же белая сакура, как и наверху. Стоило пройти легкой ряби, как подводные «ветви» начинали дрожать, а сверху на водную гладь сыпались лепестки. Рыбы со всех сторон подплывали к цветкам, хватали их и исчезали в глубине. В ту же ночь, когда мы любовались этой подводной сакурой, твоя мама забеременела тобой.

Я заметил хозяина агентства недвижимости «Хвангым», который вел клиента в переулок. Кажется, дом одного моего друга выставили на продажу. Он переехал в район Каннам еще в средней школе, и с тех пор мы не виделись. Все, кто уезжал отсюда, уже не возвращались. Иногда я и сам хотел уехать – предлагал отцу перебраться на Каннам, где жила мама. Но отец не захотел покидать дом, в котором когда-то жила сестра.

– На следующей неделе мы с твоей мамой снова поедем в Отару.

– Ты завел разговор про маму, только чтобы об этом мне сообщить?

Примечания