Плага

Мертвый город

Дверь распахнулась так резко, что ударила мальчика в плечо. Он не успел ни вскрикнуть — просто рухнул на землю, как мешок, и на секунду у него отнялись руки.

Следом из дома вылетел Лихоев — перекошенный, злой, с лицом, в котором ещё гулял алкоголь и что-то похуже. Дед уже засучивал рукава. Уже шёл к нему.

Но мальчик на земле вдруг начал мелко трястись. Не от страха — от внутренней поломки. Судорога шла из груди, как будто тело пыталось выдохнуть то, что не выдыхается.

— Что?.. — паника накрыла деда, и он моментально забыл про Лихоева.

Он рухнул на колени рядом с мальчиком, подхватил его за плечи. Голос у него стал чужой, тонкий, как треснувшее стекло:

— Всё хорошо, сынок… всё хорошо…

И в этот момент ударил запах.

Сладковато-медный, густой. Не кровь. Гной и раскалённая земля. От него в голове щёлкнуло: не двор. Поле. Не доски под коленями — грязь, перемолотая сапогами. Не ветки над головой — низкое небо, тяжёлое, как крышка. И пальцы мальчишки — цепкие, судорожные — хватают его за борт разорванной гимнастёрки, будто это единственное, что удержит от падения в вечную яму.

Глаза — те самые. Молодые. Набитые страхом до краёв. Не просьба, не крик — чистая пустота, которая понимает, что сейчас всё кончится.

Дед моргнул. Мир дёрнулся, но запах ещё держал его за горло.

— Ты, сука, что делаешь?! — Лихоев оттолкнул деда так, будто тот мешал спасать не ребёнка, а имущество.

Он повернулся к водителю и заорал:

— Машину заводи! Быстрее, бл**ь! Ребёнка спасти надо!

И вдруг — шёпотом, почти ласково, на другом дыхании:

— Всё хорошо будет. Хорошо, сынок.

Он подхватил мальчика, водрузил на плечо и понёс к машине. Водитель помог затолкать его в кабину. Лихоев уже сидел внутри, прижимая мальчика к себе, будто боялся, что тот развалится на части.

И, хлопнув дверью, выкрикнул деду:

— А ты, животное, сначала протрезвей, а потом приезжай к нам в больницу. Поговорим.

Машина рванула.

Дед остался на коленях, протягивая руки в пустоту. Он пытался кого-то обнять — и не попадал. Видение сползало, как дым. Запах поля уходил, но глаза новобранцев оставались. Эти глаза он носил в себе всю жизнь — как кусок металла под кожей. Они не болят каждый день. Они просто не дают забыть, кто ты.

Он поднял голову в небо и тяжело выдохнул.

Встал.

И в глаза ударил рой искр — не настоящих, а тех, что преследуют после взрыва, после выстрела, после паники. Они мигали и плыли перед ним до самого дома.

Дед шёл молча. Странно спокойно. Такой спокойный бывает человек, который уже принял решение и перестал спорить с собой.

В бане он вытащил ключ из маленького контейнера под доской — тайник был древний, как привычка. Дома он поднял толстый ковёр у входа. Под ним — люк.

Скрежет металла, запах сырости. Щёлкнул выключатель.

Он нырнул вниз.

Там лежал арсенал.

Довоенные и послевоенные образцы оружия, бронежилеты, разгрузки, каски. Столько, что можно было вооружить небольшой посёлок и ещё оставить на войну. Под лавками — банки варенья, которое дед делал сам. Сладкое, домашнее. Неприличное в этом мире.

Он собирался молча. Без суеты. Как хирург.

Бронежилет — с довоенными пластинами четвёртого класса спереди и сзади. В небольшой карман спереди — керамика. Щёлк. Сел ровно. Пистолет “Врач” — похожий на старые немецкие модели, но с удлинённым стволом и крупным боеприпасом. Укороченная “трёхлинейка” — не оружие, а продолжение руки. Он собрал её сам из трёх убитых винтовок ещё в первые челночные вылазки. Приклад почернел от крови и пота так, будто дерево стало камнем.

РПК он взял не для боя. Для последнего аргумента. Для того момента, когда тебя загоняют в угол, и остаётся только сделать проход из чужих тел. Магазин повышенной вместимости. Пара барабанов. Всё — в машину.

Патронов было столько, что зад просел. Машина будто присела на колени — как перед тяжёлой дорогой.

Перед выходом дед зашёл в маленькую комнату.

Она была ухоженной и чистой — как будто в ней жили не в этом мире. Женские платья висели ровно, без пыли. Чемоданы стояли рядами. На подоконнике лежала мягкая игрушка-крыса с магнитами в лапах.

Дед подошёл, на секунду задержал дыхание.

— Я… мы… ещё встретимся, дорогая.

Он протянул ключ к крысе. Игрушка вытянула лапы и быстро схватила ключ магнитами, прижала к себе. Теперь она лежала на подоконнике и “обнимала” его, как живая, ожидая хозяина.

Дед не улыбнулся. Он просто вышел.

Бездорожье. Грязь. Машина, давно не новая, гремит и скрипит. Это звучало как зов и как молитва одновременно — после такой молитвы техника обычно не возвращается.

Дед сидел за самодельным рулём, сваренным из труб. Ни торпеды, ни датчиков — ничего. Только маленькие часы, приваренные к рулю. Они тикали, как сердце. Ровно. Без жалости.

Вдали показались стены города. Великие, большие. Когда-то они были деревянными и куда скромнее. Дед отдал правление Лихоеву — добровольно, будто скинул с плеч лишний груз. Интересно, как тот сумел поднять всё так быстро?

Подъезжая, дед увидел открытые ворота. Эту машину знали. Никто и слова не сказал.

Он доехал до КПП военного городка. К машине подошёл парень. Парнишка только взглянул сквозь пыльное стекло на каменное лицо деда и на груду оружия сзади — и инстинктивно выпрямился, как на плацу. Он не видел таких глаз с тех пор, как вернулся с дальнего форпоста. Это был взгляд призрака, который уже наполовину принадлежит тому миру, куда собирается.

— Лихоева мне, — сказал дед спокойно и одновременно так, что спорить не хотелось.

— Есть! — парнишка юркнул в будку, набрал номер, нервно бурча.

Через минуту подбежал:

— Он сейчас подойдёт. Подождите, пожалуйста, пять минут.

Дед ничего не ответил. Даже не повернул голову.

Прошло пять минут — и Лихоев уже стоял у двери, как будто ждал за углом.

— Вижу, ты не за внуком приехал, а? — Лихоев кивнул на заднее сиденье, заваленное снарягой.

— Как мальчик? — сухо спросил дед.

— В порядке. Жить будет. Небольшое сотрясение и кое-какие проблемы.

— Помочь сможете?

Лихоев не сразу ответил, но ответил честно:

— Да.

— Ты хоть и сука, Лихоев, — дед повернул голову, и голос у него стал почти тёплым от злости, — но сделай одолжение: спаси мальчика. Мне больше некому доверять.

Лихоев кивнул.

— Всё что скажешь.

— Литров двадцать бензина.

— Что? Бензин? Ты хоть пон — не успел договорить Лихоев, его прервал старик.

— Бензин и координаты. Это моя последняя просьба.

Лихоев замолчал. Потом достал бумажку и протянул деду.

— Вот. Координаты последнего выхода на связь твоего сына.

Он выпрямился и крикнул ребятам на посту:

— В машину ему двадцать литров! Быстро!

Повернулся обратно.

— Ну… полагаю, в последний путь, брат. Слушай, я тебе не говорил, но...

— Не надо этой склизкой хуйни, Лихо.

Лихоев хмыкнул — почти по-человечески.

— Хах… давно меня так не называли. Как будто в прошлой жизни.

Дед кивнул один раз — коротко.

— Спасибо.

И уехал.

Дорога была длинная. Дальше самого дальнего форпоста. Но это была не тяжесть обязательства — это была цель, которая выше всех вершин. Час езды. Утомительный, ровный, как приговор.

Дальний форпост. Бункер. Пристройка. Несколько матерых вояк.

— Деда, ты куда… Тут наша территория заканчивается. Ты уверен, что хочешь туда ехать?

Дед высунул голову из машины — и этим всё было сказано.

Мужики отдали честь. В свете прожекторов дед видел их лица: усталые, обветренные, но ещё человеческие. Он кивнул.

И въехал в темноту.

Последний огонёк цивилизации растворился в зеркале, словно его и не было. Теперь впереди был только мрак — и кошмар, который дед нёс в себе так давно, что уже не отличал его от собственной крови.

Вечерело. Генератор барахлил, фары светили тускло, иногда проваливались, как дыхание у старика. Но даже в этом свете дед понял, где находится.

Он свернул с дороги и остановился между густых кустов и двух больших деревьев. Вышел. Первым делом — надел всё снаряжение. Взял обрез от “трёхлинейки” и пошёл в темноту.

Через пару минут он вышел на точку — и увидел мёртвый город.

Дед стоял на горе. Половина города была затоплена. Одна часть стала островом среди большого озера. Другая — ближе — сохранилась “лучше”, если вообще можно так сказать: упавшие дома, разорванные дороги, облезлые машины, гниющие, как трупы.

Город выглядел как монстр, который проглотит любого, кто войдёт в него.

Дед вернулся к машине и развёл небольшой костёр. Пламя лизало смолистые сучья, отбрасывая пляшущие тени на стволы деревьев, превращая их в согбенных, немых стражей.

Он не думал о сыне. Не думал о внуке.

Он слушал.

Тишину города внизу.

Она была не пустой. Она была густой, тяжёлой, как сироп. В ней чудились шёпоты, скрипы, шаги. Он сидел, прислонившись спиной к колесу, и не спал. Сон умер много лет назад, в другом таком же городе. Теперь он только ждал рассвета, чтобы спуститься в пасть чудовища и вырвать оттуда правду — даже если это будет последнее, что он сделает.

Решение лежало в нём холодной, готовой болванкой. Это уже и был он.

Утро пришло быстро, с туманом мыслей. Холодно было даже возле костра. Погода спокойная, почти издевательская.

Дед открыл багажник и наполнил рюкзак припасами на неделю-две. Без эмоций. Только цель.

Он последний раз оглянулся на машину — и понял, что, скорее всего, больше её не увидит.

И начал спускаться в город.

Путь был не просто тяжёлый — он был в один конец. Скоро зима. Из города будет не выйти: тропы заметёт, всё обледенеет. Весной — грязь размажет дороги, камни двинутся, придётся искать другие проходы. Можно было бы уплыть, обогнув полуостров… но лодку никто не отдаст “просто так”.

Дед это знал.

И всё равно шёл.

Вот он — вход в город.

Дороги разрушены войной и временем. Часть из них уже “лысая”, выеденная дождями и морозом. На них до сих пор стояло много машин. Ряды — как решётки.

Дед шёл по этой дороге, и под ногами хрустело.

Гильзы.

Их было столько, что они стали дорогой. Полом. Памятью.

Кажется, людей расстреляли на выезде.

Судя по дыркам, по ним били не только обычными калибрами.

— Мда… — выдохнул дед. Голос у него стал ниже, грубее. — Небольшая гражданская война… в самый момент, когда наши уже отправляли сотни ракет по позициям своих, лишь бы враги не продвинулись дальше…

Он замолчал, потом продолжил — почти рыком:

— И этого им, сука, было мало. Они убивали женщин и детей. Всех. Кто пытался противиться… а их было немало. Вот что получилось.

Дорога смерти закончилась. Начался разрушенный район.

Пустые улицы. Поваленные здания. И опасность, которая не кричит.

Собаки уцелели — и стали не собаками. Лысые, изменённые, обтянутые тонкой кожей. Глаза — яркие, жёлтые диски, забывшие, кем они были. Больше похожие на медведя, проснувшегося зимой.

Черти.

Не люди.

Изменённые взрывами и биологией твари. Люди не боялись использовать всё, чтобы “выиграть”. В итоге — убили миллиарды.

Плюс мародёры. Этот город их любит. Он их кормит.

Дед двигался быстро и чётко, осматривая каждый метр. “Трёхлинейка” жила в руках. Он перебежал через дорогу, нырнул в магазин — и услышал рев мотора.

Спрятался за полкой. Даже не дышал.

Машина остановилась. Голоса он распознал сразу.

— Хули ты стопнул? Нам позицию занимать надо. Отрабатывать.

— Да подожди ты. Тут какая-то кудлатая хуйня пробежала. Вы не видели?

— Ты совсем параноик? Ну пробежала и пробежала.

— А вдруг это снайпер вражеский в гилике? Давай я просто расстреляю полки?

Мир застыл.

“Стрелять?” — подумал дед. — “В любое движущееся?”

— Ты дурак? Выдавать позицию? Да ещё и патроны тратить?

— Логично…

И тут — глухие хлопки глушителя.

Очередь прошила полки, как бумагу.

Короткий стон — будто кто-то выдохнул последний раз.

Дед упал на бок.

Боль вцепилась в грудь крючком. Дыхание не шло — ловилось, рвалось, снова обрывалось.

Когда стрельба прекратилась, прозвучал голос с заметным иностранным акцентом:

— Нетчего пиздейц, товарисчи.

— Обама, ты ебанулся?

— Мы тут проторчали бы вечност, пака вы пиздет.

Машина тронулась.

Дед еле встал на колени, нащупал в разгрузке инъектор и вколол его в бедро. Мир чуть выровнялся, но боль осталась — она просто стала “рабочей”.

“Нужно двигаться. Перевязать… рану.”

Эта мысль крутилась, как винт.

Он вышел наружу и ушёл в тупиковый двор с тремя домами. Забор там был странно целый — не проржавел. В заборе нашлась дырка. Дед протиснулся, перебросив рюкзак, и дошёл до открытого подъезда.

Сел под лестницей первого этажа. Снял часть снаряги. Достал бинты.

“Нужен стол… чтобы удобно… вытащить… если…”

Мысли начали рассыпаться. Слова стали ватными.

И вдруг — свет.

Он открыл глаза и оказался в комнате с бетонными стенами. Свет тусклый, но виден стол. Стулья. Шкаф. Печка.

Кухня.

Там были какие-то продукты.

“Что? Раны как и не было… Где я?”

Сверху раздался скрежет двери.

По лестнице спустилось существо.

Длинная шерсть. Сутулая спина. Кератиновые рога.

“Чёрт”.

Дед выдернул пистолет из набедренной кобуры и навёлся.

Существо подняло руки — не резко, спокойно.

— О, ты уже проснулся, — голос высокий, почти весёлый. — Думал, когда же ты прос…

— Кто ты? — отрезал дед.

— Где тебя так ранили?

— Где ты меня нашёл? Говори! — дед рявкнул, и в этом рявке было больше страха, чем злости.

— В подъезде, — голос Черта вдруг стал грустнее. — Ты лежал под лестницей. Ты так ворвался, что даже из подвала было слышно. Потом всё утихло, и я решил проверить… мало ли.

Он чуть наклонил голову, будто вспоминал.

— Там лежал ты.

Дед машинально посмотрел на грудь. На место, где должно было болеть. Чёрт заметил взгляд.

— Я тебя прооперировал. Не удивляйся. Раньше я был врачом. Умею.

Дед опустил пистолет, но не убрал. Сел на стул.

— Кстати, рана была плевая. Осколок попал в ребро, но не пробил. Так где ты его получил?

— Прятался в магазине, — сухо сказал дед. — Мимо проезжали безумцы на броне. Кто-то заметил меня мельком — и они расстреляли весь магазин. Говорили про позиции… чтобы их не заметили. Что вообще происходит?

Чёрт вздохнул.

— Война, дружок мой. Война.

— Война? Какая ещё война?

— А ты вообще откуда? Ты же не из города, верно?

— Не из. Я спустился с горы.

Чёрт поднял брови и пристально посмотрел на него.

— Ты понимаешь, что отсюда ты сможешь выйти лишь в короткий промежуток времени, один раз в год?

— Да, — уверенно ответил дед.

— Значит, цель твоя выше риска.

Дед промолчал. И молчание было ответом.

Чёрт кивнул.

— Слушай. Если увидишь кого-то похожего… лучше стреляй. Тут непонятно, кто перед тобой. У кого-то мозги летят от изменений. Кто-то звереет. А кто-то… — он криво улыбнулся, — я. Нас осталось мало.

— Знаю, — сказал дед. — Я не выстрелил в тебя, потому что ты в меня не прыгнул. Обычно черти сразу прыгают.

Чёрт хмыкнул.

— Значит, ты знаком с нами.

— Да. Одна взрослая особь может разорвать отряд джаггернаутов.

— Получается, мне повезло, что ты не выстрелил сразу.

Он хлопнул ладонями по столу, будто ставил точку:

— Ладно. Мне нужно готовить еду. Знаю, что вы не едите то, что едим мы, поэтому лови.

Он кинул деду полиэтиленовую пачку.

— Что это?

— Сухпай. Не знаю откуда, но даты свежие. Не верится, что кто-то всё ещё делает такое. Интересно— где.

Дед вскрыл пакет.

Три консервные банки, галеты, офицерский шоколад.

Слюна брызнула сама. Зрачки расширились. Руки дрогнули.

— Боже… — выдохнул дед. — Я такую еду… лет двадцать не видел.

Он пошёл к печке, открыл консервы, начал греть. Чёрт будто забыл про него и тихо бормотал себе под нос, напевая:

— Ням-ням-ням… сейчас грибочки нарежу… вкусный супец будет… крысок освежую…

Дед косо посмотрел на него, но промолчал.

Он ел быстро и молча. Тушёнка таяла во рту вместе с жиром. Лаврушка была как удар по памяти. Галеты — сухие, почти безвкусные, но родные. Потом гречка. Потом паштет — происхождение неизвестно, но дед даже не пытался думать, из чего он.

Сытость накрыла тяжело, как плита.

И сон пришёл.

Тёмный лес. Туман.

Он снова и снова бежал за внуком. Пытался догнать, закрыть его собой от теневых созданий. Но всегда опаздывал. Сон начинался сначала. Как пытка, которую тебе выдают заново, пока ты не сломаешься.

И вот он остановился. Упал на колени. Не от усталости — от бессилия.

— Пожалуйста… — шептал он в туман. — Только не его…

И тут раздался крик.

Дед вскочил и побежал на звук. Увидел вдали: нечто тёмное поглощает парня. Падает на него. Впивается. Растворяет.

Он не мог бежать быстрее.

Злость ударила, как ток. Ненависть к себе — за сына, за внука, за то, что он всегда приходит поздно.

Взрыв.

И бежит уже не дед.

Бежит оборотень — двухметровый, мокрый от тумана, с одной целью: разорвать тень в клочья.

Он прыгает на спину твари и отрывает ей руки.

— Эй! — тряс его Чёрт. — Эй, дедок, ты чего?

Дед вскочил. Голова была мокрой, как после дождя. Сердце стучало так, будто он снова бежал.

— Кошмары, что ль? — Чёрт протянул кружку с настойкой, пахнущей травами. — На, попей.

— Да… кошмар, — выдохнул дед и выпил залпом.

Чёрт ушёл на кухню, и голос у него стал тише:

— Ничего, друг мой. Этот город всех испытывает. И тебя испытает. Раз уж ты оказался в нём — значит, есть за что.

Он вздохнул печально:

— Мне вот… снилось, как я был человеком. И знаешь… со временем я забываю ваш уклад и ваши чувства. Тяжело, когда превращаешься в зверя.

Дед уже надевал броню и разгрузку.

— Ты куда это так быстро? — удивился Чёрт.

— Туда, зачем я пришёл.

— Подожди-подожди…

— Я уже окреп. Спасибо.

— Да я не об этом. Возьми бинокль.

Он протянул старый бинокль.

— Тебе нужна разведка. Неподалёку есть многоэтажка… этажей семнадцать. Ты её сразу…

Дед взял бинокль. Ничего не сказал. Вышел.

Лицо его не отражало эмоций.

И он направился к зданию.

Мать

Старик был уже внутри здания.

Первый этаж до сих пор выглядел… неприлично ж

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.