Наследие Астры

Глава 4

Глава 4

Пока девочка спала, прижавшись к новому другу, наверху, в стерильных залах «Урана», царил ад.

Её отец, Михаил Крылов, метался по коридорам, как раненый зверь. Его лицо, обычно бесстрастное, теперь дёргалось. Он поднял всю ночную смену, приказы — хриплые, рваные — резали тишину. Дед Глеб, кряхтя и матерясь, бродил с фонарём по промёрзшему периметру, освещая каждую щель.

Разум Крылова рисовал картины: похищение конкурентами, месть коллег, предательство. Каждая тень казалась врагом.

Ключ-карту проверили — система показала: ни одно открытие дверей за ночь не зафиксировано. Ложная улика увела поиски в тупик. Мысль, что дочь могла спуститься вниз, в запретные зоны, даже не возникла. Это было за гранью.

В «Уране» воцарился хаос. Филипп, разбуженный криками, лежал в кровати и не чувствовал сестру. На месте тепла — зияющая пустота. Когда отец ворвался, мальчик обнял его и прошептал: «Её нет. Она далеко».

Михаил прижимал сына так, что кости хрустели. В этом объятии были страх, мольба о прощении и попытка согреться от холода внутри.

Дед Глеб, измотанный беготнёй, махнул на всё рукой и отправился в свою каморку. В лифте он жевал махорку и ворчал: «Сам виноват, зачем сюда детей притащил».

Зайдя в каморку, рухнул на диван — и тут же вскочил, матерясь. Покрывало было мокрым. «Опять он пролил чай». Потянулся за пледом — и замер.

Осенило: утром у подопечного была процедура. Надо проверить, не помер ли...

Дед надеялся, что регенерация даст сбой. Тогда он заживёт спокойно. Да и мальчишке, рассуждал Глеб, лучше на том свете будет. Он давно решил: «Не человек тот пацан. Просто биоматериал».

Заглянув в соседнюю секцию, дед замер. Его «пропажа» — дочка Крылова — спала, прикорнув к «обременению». Старик фыркнул. Сна не будет...

Он не стал будить её. Щёлкнул рацией, поднёс к губам:

— Миша, она у меня. Спит. Забирай.

Отключился, не дожидаясь ответа, и посмотрел на детей. В его глазах — только усталость.

---

Сначала скрипнула дверь, которую Мира не успела закрыть. Потом — тишина. Такая густая, что Ник инстинктивно прижался к спящей Мире, заслонив её собой.

В проёме стоял Он. Высокий, как стена, и молчаливый, как сама смерть. Его глаза, промёрзшие насквозь адреналином и яростью, медленно скользили по картине перед ним: его дочь, укутанная в грязную тряпку, спит на плече у... этого. У Объекта.

Взгляд Михаила встретился с взглядом Ника. И в этом взгляде не было ни крика, ни угрозы. Была лишь бездонная, всесокрушающая тишина. Тишина, из которой рождаются приговоры.

Дрожащей, почти не слушающейся рукой он вставил ключ-карту, щёлкнул замком и замер в проёме, уставившись на мальчика. Для Ника этот высокий, шумный, страшный человек ворвался в его хрупкий мир, как ураган, готовый растоптать его единственное мгновение блаженства. И теперь он понимал — её тоже заберут. И, возможно, это было к лучшему. Он не заслуживал столько добра. Оно обжигало больнее, чем любой луч.

В пространстве под стеклянным куполом повисло неловкое, гнетущее молчание. Абсурдность картины била в глаза: его дочь, его принцесса, укутанная в грубую, пропахшую потом и страхом ткань робы, мирно спала, прикрытая тонкой, испуганной, но удивительно решительной рукой того, кого он годами считал не более чем объектом, набором данных для экспериментов. Дитя, выросшее под пытками и носящее маркировку, нашло общий язык с его ребёнком. Это било по всем его представлениям о мире.

Дед Глеб наблюдал за этой немой сценой из тени, скрестив руки на груди, с циничным, почти научным любопытством.

Рука Михаила протянулась к дочери. Палец уже почти коснулся её плеча.

— Стой.

Слово вышло не звонким, а глухим, сорванным, будто его вырвали клещами из горла. Но оно прозвучало.

Михаил замер. Его пальцы зависли в сантиметре от дочки. Он медленно, с невыразимым изумлением, повернул голову к источнику звука. Он смотрел на Ника так, будто увидел, как заговорил стул или стол.

— Ты... — голос Ника был хриплым шёпотом, — ...её тоже... превратишь в номер?

Он не знал других слов. Весь его мир состоял из «номеров» и «процедур». И теперь его самый страшный кошмар заключался в том, что её яркий, пахнущий жизнью мир будет перемолот в эту же бездушную машину.

Страх не за себя, а за неё. Страх, что её яркий, тёплый мир будет разорван в клочья, что она разделит его холодную, одинокую участь. Его серебристые глаза, полные неподдельного ужаса, были прикованы к лицу Михаила, выискивая в нём хоть какой-то намёк на ответ.

У деда вырвалась короткая, хриплая усмешка. Филипп, стоявший в дверях, лишь смотрел, не понимая.

— Ты чудик говорящий, — процедил старик, качая головой.

Крылов же завис. Его взгляд скользнул по дочери, по знакомой белой ткани, укутывавшей её ноги, по лицу сына — куда угодно, только не на того, кто задал вопрос. Казалось, сама вселенная затаила дыхание в ожидании его ответа.

Михаил молчал так долго, что Нику почудилось, будто время остановилось. Он видел, как в глазах этого человека борются ярость, расчёт и что-то ещё... непонятное.

— Нет.

Это было не просто слово. Это был акт. Приговор. Заключение нового договора. Михаил не смотрел на сына или деда. Он смотрел только на Ника, вкладывая в этот взгляд весь вес своего авторитета. Этот взгляд говорил: «Мой мир сложен. Но в нём есть правила. И это — одно из них».

На лице мальчика проступило блаженное, почти благоговейное выражение.

— Можно я ещё чуть-чуть на неё посмотрю? — тихо выдохнул он, и в его голосе слышалась мольба.

Михаил, всё ещё не до конца понимая происходящее, наклонился с дочерью на руках, позволив тому в последний раз заглянуть в её сонное лицо. Но сам он смотрел не на неё, а на реакцию «образца». Тот прощальный взгляд был слишком голодным, слишком жадным; уголки губ непроизвольно подрагивали, пытаясь запечатлеть и сохранить образ этого нежданного чуда.

— Хочешь увидеть её комнату? — неожиданно для себя спросил Крылов, удивлённый этой странной, возникшей на его глазах связью.

Мальчик кивнул, но движущей силой было уже не простое любопытство. Ему отчаянно нужно было убедиться, что тому, кто подарил ему имя и тепло, ничего не угрожает в этом огромном, чужом мире.

— Тогда идём, — Крылов указал подбородком на открытую дверь и вышел первым.

На пороге он обернулся к деду, и его голос стал тихим и стальным:

— Отчёт о содержании. За весь срок. Особенно — все агрессивные моменты.

— Да всё, что есть, у тебя и так! — возразил старик с нескрываемым недовольством. — Он заговорил только с Виктором, сам лучше знаешь. Агрессии не наблюдал — записал бы.

Ответ не устроил Михаила.

— Отчёт о содержании. Покажи.

Дед за все семь лет не вёл его ни дня.

— Нет отчётов.

— Разберусь с тобой утром, нахлебник! — прошипел Крылов, стараясь не разбудить дочь и не напугать сына.

Тем временем Филипп замер перед камерой, а мальчик, не осмеливаясь переступить порог, стоял по ту сторону выхода. Они смотрели друг на друга лицом к лицу, полные взаимного непонимания. Наконец Филипп, уставший ждать, протянул руку.

— Идёшь? — спросил он. И, с детской жестокостью, добавил, потирая нос: — Или боишься?

Переступить порог было всё равно что шагнуть в открытый космос. Воздух снаружи обжёг лёгкие. Звуки врезались в виски раскалёнными спицами. Он сделал шесть шагов — и рухнул, потому что его ноги помнили только границы стеклянного куба. Это был не страх. Это был сбой навигационной системы всего его существа. Он умирал как Объект 01, и ему было мучительно страшно рождаться как Нику.

Филипп, заметив его смятение, сам схватил мальчика за руку и повёл за собой. Тот шёл, зажмурившись, но не сопротивляясь.

— Пока! — бодро махнул ладошкой Филипп, проходя мимо деда.

Михаил, неся на руках спящую дочь, догнал сына и, уже удаляясь, бросил через плечо последний приказ:

— В двенадцать ноль-ноль. В моём кабинете.

---

Едва босые, израненные пятки коснулись холодного, отполированного до зеркального блеска кафеля за пределами клетки, древний, животный страх сдавил горло стальным обручем. Лёгкие отказались работать. Шум — незнакомый, многоголосый гул вентиляции, доносящийся откуда-то сверху, скрип шагов, непонятные голоса — врезался в сознание, как раскалённое железо. Воздух — пахший не стерильной чистотой и болью, а озоном, пылью, чужими запахами — обжигал ноздри. Свет — не приглушённый, а яркий, резкий, бьющий по глазам — ослеплял.

Всё это начало вдавливаться в него, душить, обволакивать тысячами острых, режущих ощущений, не давая сделать ни шага дальше. Он видел, как спящее личико его ангела удаляется, безмятежно покоясь на плече того высокого мужчины.

Даже её лик, её образ не помог. Его хватило ровно на шесть шагов — быстрых, порывистых, неуклюжих. Он бежал, как раненая птица, бьющаяся о стекло. Но мужчина с его сокровищем скрылся за грудой ржавых бочек, оборвав тонкую, невидимую нить, что тянулась от его сердца к ней.

Порыв умер. Ноги подкосились. Он рухнул на колени на кафель, не в силах пошевелиться. Лёгкие, не привыкшие к такому натиску, сдались, дыхание превратилось в хриплые, судорожные глотки. Взор затуманился, стал мутным, каждый вдох и выдох давались с болью. Что-то внутри явно разорвалось — но это была не физическая рана. Это было иное, новое, щемящее чувство потерянного рая.

И теперь он хотел этого больше всего на свете. Больше, чем погрузиться в мир снов. Встретиться с этой новой возможностью снова. Увидеть, коснуться этого хрупкого существа. Увидеть то место, которое он не мог даже представить, но которое, он знал, пахло ей. Теплом, спокойствием и чем-то терпким, отчего щекотало в носу и на глаза наворачивались предательские слёзы.

Казалось, вот-вот из-за угла появятся белые халаты или чёрная форма охраны, грубо затянет его обратно в клетку, и всё это окажется лишь жестоким экспериментом. Что сейчас принесут тот самый листок со шкалой боли и зададут леденящие душу вопросы. Но то, что он чувствовал сейчас, было сильнее самой страшной десятки. Не было слов, чтобы описать эту смесь восторга и агонии. Видеть её стало насущной потребностью, кислородом. Разрешение было получено, но его собственное тело стало предателем, подтверждая все ужасы, которые ему говорили о его чудовищной, неполноценной сущности.

Слёзы текли по его грязным щекам беззвучно, словно он прощался с единственным лучом света в своей жизни. Выдох был тяжёлым, похожим на предсмертный хрип. Мальчик позволил себе ещё несколько секунд — нарисовать мысленным взором среди ржавых бочек её лицо, которое он видел здесь всего мгновение назад, прежде чем оно растворилось в небытии. И эта картинка тёплой волной окутала болезненный комок в его груди, словно частичка её тепла осталась с ним, чтобы он не забыл, не смел забыть этот миг. Чтобы не видеть больше эти уродливые бочки, он зажмурился и, развернувшись, на четвереньках пополз назад, в знакомую, освоенную, безопасную тюрьму своей камеры.

Но вдруг чьи-то тёплые, маленькие пальцы схватили его за запястье и резко дёрнули назад. Сердце ёкнуло с такой силой, что перехватило дыхание. Она вернулась! Восторг, дикий и всепоглощающий, ударил в голову. Он изо всех сил рванулся, чтобы обернуться, желая бежать с ней куда угодно, в любое место, где белые халаты будут бессильны их найти.

Резкое движение головой оборвалось горьким разочарованием и острой болью в висках. Перед ним было другое лицо. Яркое, усыпанное веснушками, с живыми, ядовито-зелёными глазами, которые смотрели на него с неподдельным интересом. Оно было такого же возраста, как и Мира, но излучало совершенно иную, кипящую энергию.

— Идём же, пока отец не передумал! — прошептало это новое существо, цепко схватив его за руку и ставя на ноги с неожиданной силой. — Меня зовут Филипп. Мой папа тут царь и бог, поэтому с нами можно всё! — Таща его за собой через лабиринт металлических тар и ящиков, мальчик без умолку болтал, постоянно оборачиваясь, чтобы убедиться, что его «добыча» на месте.

Бледное лицо Ника покорно следовало за ведущей его рукой, ум отчаянно пытался осмыслить происходящее. Всё это было выше его понимания, но упоминание о всесильном «божестве» парадоксальным образом давало разрешение двигаться вперёд, следом за этим ярким, стремительным затылком.

— Было бы здорово, если бы папа разрешил тебя оставить, — Филипп внезапно остановился перед выходом из катакомб, развернулся и прикоснулся к Нику нос к носу. От близкого контакта с этими ядовито-зелёными глазами было не скрыться. — А тебя как звать?

Ник, не раздумывая, прошептал, покраснев от смущения:

— Ник.

Он впервые использовал имя, данное ей. Этот мальчик, Филипп, казался невероятно сильным — не только потому, что вырваться из его хватки было невозможно, но и из-за его уверенности. И это было к лучшему — один Ник никогда бы не осмелился шагнуть в неизвестность.

Неужели божество решило пощадить? Неужели ангелы... хотят дружить с таким, как я? — лихорадочно думал Ник, пытаясь найти хоть какое-то объяснение этому чуду.

— Теперь мы будем друзьями, Ник! — веснушчатый мальчик потёрся о него носом и, схватив за руку, потащил дальше, выводя из тьмы его бледную, испуганную тень.

---

Часть комнаты, где жил дед, мелькнула знакомыми и новыми очертаниями. Обычно охрана выводила его так быстро, что он не успевал ничего рассмотреть. А потом он увидел её. Его ангел уже открыла глаза и обнимала того мужчину, того «бога». Затем она улыбнулась и посмотрела прямо на Ника, а мужчина, кивнув ей в ответ, тоже улыбнулся. В этой улыбке не было привычной жестокости. Было что-то новое, непонятное и пугающе тёплое.

Михаил Крылов, всё ещё бледный от пережитого кошмара, прижимал дочь к груди, дрожащими пальцами проверяя, цела ли она, не ранена ли. Злости не было — лишь щемящая радость и слабость после адреналина, выжгшего душу самыми страшными мыслями.

— Я дарю его тебе, — тихо проговорил он, гладя дочь по волосам. — Но только если ты дашь слово больше не гулять по комплексу одной.

Мира, уткнувшись лицом в его плечо, кивнула.

— Обещаю, что больше из комнаты одна не выйду. Спасибо, папочка.

Её взгляд поверх отцовского плеча встретился с взглядом брата, а затем нашёл Ника. Тот смотрел на неё с таким блаженным обожанием, что, казалось, вот-вот расплавится на месте. Но его уже тащил за собой Филипп, размашисто шагавший к выходу и обгонявший отца. Ник, спотыкаясь и выворачивая шею, не отрывал от неё глаз, пока их не скрыл поворот.

— Миша, не дело это, — раздался ворчливый голос деда. — К детям пускать этого оборванца? Он что, котёнок или щенок, чтобы к ребятишкам его подпускать?

— Отчёты по содержанию, — холодно, будто скалой, парировал Крылов, даже не поворачиваясь. — Особенно раздел «агрессивное поведение». За всё время наблюдений.

— Какие отчёты? — отмахнулся старик. — Он только и делал, что лежал да кашлял. Брат твой с ним возился, у него и спрашивай, коли надо.

Михаил побагровел. Гнев закипел в нём — и за халатность, и за наглое неуважение. Но данное когда-то обещание Обухову — приютить старика, дать ему работу — сдавило горло железной хваткой. Для Крылова дед был лишь обузой, живым воплощением разложения дисциплины.

— В двенадцать ноль-ноль сегодня — в моём кабинете. С объяснением. И занесёшь вещи дочери, — отчеканил Михаил. — Я осмотрю объект лично.

— Ты непонятное существо к собственным детям допускаешь, а потом всем штатом последствия разгребать будем? — злобно прошипел дед.

Михаил на мгновение задумался. Его взгляд упал на сына — бойкого, уверенного, прошедшего базовую подготовку. «Мой сын справится, — с внезапной гордостью подумал он. — Мой сын сумеет сам контролировать этот объект, если потребуется». — Возьмёшь с собой все отчёты Виктора. Решим, как вести процедуры дальше и что с ним делать.

Слишком хилый ребёнок. Слишком бледный. Опасность от него исходила не физическая, а иная — та, что могла раскрыть глаза его детям на тёмные дела отца. Мысль о том, что Мира и Филипп узнают о его причастности к экспериментам над этим мальчиком, была невыносима. И тогда, оправдываясь перед самим собой, он принял решение. Подарить дочери и сыну друга. А объекту — подобие дома.

Слишком много приговоров лежало на его плечах. Эта маленькая, единственно доступная ему доброта была нужна не им, а ему самому. Чтобы в тишине ночи он мог бы сказать себе: «Я не палач. Я всё ещё человек».

---

Мира вцепилась в отца с такой силой, будто боялась, что его унесёт ветром. Её маленькие пальцы впились в ткань его пиджака, а лицо было прижато к шее, скрываясь от пугающего мира, который она сама же и открыла. Отец шагал твёрдо, но его путь лежал по иным, незнакомым ей коридорам — тем, что были скрыты от детских глаз.

Филипп, напротив, был полон решимости. Он уверенно тащил за собой бледного мальчишку, который шёл с закрытыми глазами, словно надеясь, что если он не будет видеть этот огромный, грохочущий мир, то и мир не увидит его. Лишь изредка Филипп оборачивался к отцу, сверяя направление, и его взгляд говорил: «Я справлюсь».

Ник не мог заставить себя смотреть вокруг. Огромность пространства, его масштабы давили сильнее любой боли в лаборатории. Мысли о новых границах, о том, что за пределами стекла существовал целый незнакомый мир, были запретными — Виктор учил думать только о написанном в книгах. Но, поборов ужас, он приоткрыл глаза и поднял голову.

И увидел её.

Мира смотрела на него из отцовских объятий. Не с испугом или жалостью, а с живым, глубоким интересом. Она разглядывала его, словно редкую бабочку, и в её взгляде не было ни капли отвращения.

В тот миг, когда их взгляды встретились, страх отступил. Словно кто-то выключил оглушительный шум. Ник осмелился оглядеться. Они вошли в металлическую комнату, которая оглушительно гудела и слегка покачивалась. Его глаза, привыкшие к статичности камеры, с изумлением следили, как на стене мелькали и сменялись загадочные цифры.

— Тебе понравится мой новый самолёт! — Филипп, заметив, что его «друг» наконец-то осмелел, затараторил, сияя от возбуждения. — Или конструктор? А может, динозавров любишь? У меня есть здоровенный тираннозавр!

— Не... не знаю, — прошептал Ник так тихо, что это было похоже на шелест сухого листа. Казалось, кроме Филиппа, эти слова никто не услышит.

Но он ошибся.

Мужчина — тот, что нёс его ангела, — слегка повернул голову. Едва заметное движение, но для Ника оно было громче любого крика. Он инстинктивно съёжился, ожидая удара, окрика, боли.

— Ноль первый, — раздался голос Крылова. Твёрдый, как сталь. В нём не было злобы, но была непререкаемая власть. — Михаил Иванович Крылов. Запомни моё имя. Я беру руководство над твоим содержанием.