Саркис: Сумерки

Пролог

Колокольчик на двери звякнул, когда я вставила ключ в замок и толкнула стекло плечом. Дребезжащий такой звук, похожий на велосипедный звонок, только мягче. Я его повесила в первый месяц работы, через день пожалела, а теперь, спустя шесть лет, он меня раздражает ровно до той минуты, как мастерская остаётся пустой. Тогда без него слишком тихо и тоскливо, будто помещение задерживает дыхание и ждёт, когда хоть кто-то нарушит эту ватную тишину.

Внутри пахло мятой, шампунем, лаком для волос с вишнёвыми косточками и ещё — едва уловимо — нагретым металлом. Этот запах ничем не вытравить, он живёт в фене, в машинке, в лезвиях ножниц, и я к нему привыкла как к духам. Свои собственные духи я не чувствую, но знаю, что клиенты иногда говорят «у вас тут пахнет дорогим салоном». Ага, салоном, где краска стоит как пара хороших туфель, а ремонт не делался с момента покупки.

Я включила кофе-машину на ресепшене, провела ладонью по стойке из тёмного дерева — пыли нет, Алевтина вчера протёрла. Подошла к зеркальной стене, привычно оглядела себя. Белое каре до подбородка, ровный срез, чёлка до бровей. Корни пора осветлять, но это подождёт до выходных. Карие глаза смотрели из зеркала с обычной насмешкой, будто отражение знало, что я сегодня опять спала вполглаза и в три ночи пялилась в потолок. Я коснулась зеркала кончиками пальцев — амальгама была теплее, чем должна быть. На градус, не больше. Я давно перестала обращать на это внимание.

Среднее кресло, как всегда, заело, когда я проверяла рычаг подъёма. Дёрнула дважды — поехало. Левое скрипнуло обивкой, и внутри что-то щёлкнуло, словно кресло сделало вдох. Я похлопала его по подлокотнику:

— Доброе утро, живое. Сегодня без фокусов, ладно?

Оно, разумеется, промолчало.

Алевтина пришла ровно в девять. Звякнул колокольчик, и в проёме возникла её округлая фигура в бежевой юбке до колена, с ярко-зелёным платком на шее. Очки для чтения на тонкой золотой цепочке болтались на груди — она, как обычно, забыла, что они там висят, и секунду шарила по карманам, прежде чем их заметить. Я наблюдала за этим ритуалом с удовольствием. Алевтина водрузила очки на нос, хотя читать ничего не собиралась, и оглядела зал.

— Крис, ты спала вообще? — спросила она вместо приветствия, и её серо-голубые глаза чуть прищурились.

— В вертикальном положении, Аля. Уже хорошо.

— В вертикальном — это стоя в автобусе, — она прошла к ресепшену, поставила на стойку свой глиняный чайничек размером с кулак, — а ты лежала и не спала. Разница.

Она говорила с мягкой грассировкой, чуть медленнее, чем я, и это всегда действовало успокаивающе. Даже когда она говорила очевидные вещи, возражать не хотелось. Я пожала плечами, взяла свою кружку — белую, с треснувшей ручкой — и налила чёрный кофе.

Первый клиент пришёл в половине десятого. Мужчина с залысинами и остатками седины на висках, взгляд усталый, плечи опущены. Типичный «покороче, но не наголо». Я усадила его в среднее кресло, накинула пеньюар и для начала просто провела пальцами по волосам, оценивая структуру. Жёсткие, густые в затылочной зоне, на макушке редеют. Ему бы подошёл текстурный ёжик, но такие как он обычно просят «как прежде, только короче», и я уже знала, что он скажет.

— Мне бы покороче, — сказал он, глядя в зеркало не на себя, а куда-то в район моего подбородка. — Но не под машинку. И чтобы уши не торчали.

— Уши у вас не торчат, — успокоила я, беря со столика прямые ножницы. — А если хотите не коротко, но чтобы волосы не мешали, то текстурируем макушку, оставляем длину на висках. Будет аккуратно и без намёка на «лысый — значит смелый».

Он хмыкнул — это было согласие. Я включила фен, просто чтобы был звуковой фон, потому что стричь в тишине — к беде, это я усвоила давно. Ножницы, мои «девочки», заскользили в пальцах привычно и точно. Японская сталь, горячая заточка, лучшие подруги. Стригла и думала о том, что голова у него тёплая, почти горячая, и под кожей черепа пульсирует какая-то тугая, давняя усталость. Такое я чувствую часто. Нет, я не экстрасенс, просто шесть лет работы с головами — и начинаешь слышать то, что клиент не говорит.

Алевтина тем временем записала в журнал «М-10:30» — только первую букву и время. Имена ей не нужны, она помнит лица. Я никогда не видела, чтобы она вглядывалась в журнал. Она предлагала клиентам чай, кофе, воду, и в её голосе не было фальшивого радушия — только суховатое, очень спокойное достоинство. Когда она говорила: «Подождите, пожалуйста», это звучало как «мы вас обязательно обслужми, и это будет стоить вашего времени». Клиенты таяли.

К середине дня навалилась сонливость. Не та, что от недосыпа — тяжёлая, знакомая. Она накатывает примерно за час до того, как мне пора засыпать по-настоящему, и я уже знаю: сегодня ночью меня ждёт Город. Я не называю его по имени в дневное время. Даже мысленно огрызаюсь: «Да отвяжись, у меня ещё два клиента».

В три часа записалась женщина с химической завивкой. Стричься не хотела, просто подровнять секущиеся концы. У неё были тонкие, крашеные в рыжий волосы и привычка накручивать прядь на палец каждые полминуты. Завиток, отпустить, снова накрутить. Я смотрела на это мелькание и чувствовала, как раздражение поднимается от горла к вискам. Не её вина — я сама не спала нормально уже которую ночь подряд.

— Вы бы хоть кончики постригли покороче? — спросила я, сдувая чёлку с глаз нижней губой. — Или вы отращиваете специально для ворон?

Она расхохоталась, и я сразу подобрела. Люблю, когда шутку понимают.

К шести вечера я выпроводила последнего клиента и выключила потолочный свет. Три холодных светильника погасли, остались только настенные бра над каждым креслом — тёплый, желтоватый, почти живой свет. Мастерская сразу стала меньше ростом, уютнее, и тишина перестала быть ватной. Я прошлась по залу, подобрала с пола несколько прядей, протёрла подлокотники. Алевтина накинула на плечи кардиган и взяла сумочку.

— Ты сегодня раньше усни, а? — сказала она, задержавшись у двери.

— Сегодня — это в смысле «опять»?

Она не ответила, только поправила зелёный платок и вышла. Колокольчик звякнул и затих.

Я закрыла мастерскую в семь. Прошла мимо узкого вертикального зеркала в коридоре — оно отразило высокую фигуру в чёрном фартуке, с белыми волосами, а за спиной у неё, кажется, мелькнуло что-то ещё. Но я не обернулась. Обернуться в такие моменты — значит признать, что я вижу больше, чем положено парикмахеру.

Путь до квартиры на Чехова занимает пятнадцать минут пешком: через сквер, два проходных двора, мимо ржавой детской площадки. В сквере пахло мокрой землёй и тополиной листвой, в первой подворотне — мусорными баками, во второй — табачным дымом от чьего-то балкона. Я шла, засунув руки в карманы джинсов, и думала о том, что надо бы поесть. Но в холодильнике было только молоко, яйца, сыр — из этого можно соорудить омлет, но лень.

Квартира встретила меня тишиной и запахом старых книг. Я скинула кеды, включила торшер — единственный источник света, потому что верхний свет я ненавижу так же, как жидкость для снятия лака с её едким ацетоном. На кухне насыпала кофе в машину на утро, щёлкнула таймером. Душ принимать не стала — нет сил.

В ванной я всё-таки задержалась. Зеркало в полный рост, старое, с лёгкой рябью амальгамы и микротрещинами в углу, показало мне лицо, которое я знала слишком хорошо. Бледное, с чёткими скулами и острым подбородком. Тёмные брови вразлёт, карие глаза с тяжёлыми веками. Губы красила утром в холодный красный, но помада уже почти стёрлась. Под глазами залегли тени. Я сдула чёлку с глаз. Усмехнулась.

— Ну что, опять на экскурсию?

Отражение не ответило.

Я легла на диван прямо в одежде, натянула серый плед крупной вязки до подбородка и уставилась в потолок. Мысли скакали: «завтра краска для корней», «Аля опять забыла полить фиалку», «тот мужчина с залысинами ушёл довольный», «почему амальгама тёплая». А потом тело налилось тяжестью, веки сомкнулись, и я провалилась — не в темноту, а в холод. В холод, который пахнет озоном.

Сначала я услышала гул. Такой, какой издаёт толпа на вокзале в час пик, но умноженный на тысячу и пропущенный через помехи. Потом спиной ощутила твёрдую поверхность, и холод прошёл — вернее, остался только снаружи, как промозглый октябрьский воздух, который никогда не прогревается.

Я открыла глаза.

Переулок Граффити. За спиной — стена, на ней неоновый глаз, мерцающий фиолетовым. Прямо передо мной — ржавая скамейка под единственным фонарём, который не гаснет. Вокруг — серо-фиолетовое небо, вечные сумерки. Солнца нет, никогда не было, не будет. С неба сыплет цифровая морось: крошечные капли-пиксели, холодные, чуть покалывают кожу, но не мочат. Я поёжилась, потёрла плечи ладонями и шагнула вперёд, на мостовую, пахнущую мокрым асфальтом, озоном и — едва уловимо — гарью.

Я знаю этот Город как свои инструменты. Вон там, на восток, Мерцающий рынок: толкотня, лавки воспоминаний, закусочная «У дыры» с лапшой без вкуса, если не заплатишь слепком эмоции. Севернее — Соты, серые башни-общежития, где потерянные сидят по своим ячейкам и ждут неизвестно чего. На западе — Гавань Теней, туда я почти не суюсь, там слишком много контрабандистов и слишком мало уличного освещения. А в центре, пронизывая все уровни, чёрной иглой высится Цитадель-13. Я стараюсь не смотреть на неё без нужды.

Сегодня у меня было дело. Один из потерянных, мужчина в мятом пиджаке, уже третью ночь крутится в Сотах на одном и том же цикле. Я знала, где его искать.

Я пошла через рынок. Мимо проплывали фигуры — кто-то почти прозрачный, кто-то плотный, как я. Торговцы зазывали купить «свежий смех, ещё тёплый», уличные музыканты-алгоритмы наигрывали обрывки мелодий, которые слышали в чужих снах. Пахло прелыми данными, жжёным сахаром и чьими-то фантомными духами. Я привычно лавировала в толпе и думала, что Мерцающий рынок — единственное место в Городе, где почти нет тишины. И за это я его ценю.

На границе Сот я заметила тени. Они всегда скользят вдоль стен, бесшумные сгустки темноты, не отбрасывающие теней. Исчезают при прямом взгляде. Я зову их «администрацией» и стараюсь не поворачиваться спиной. Сегодня одна из теней задержалась — не исчезла, когда я на неё посмотрела, а словно бы оформилась на секунду в подобие человеческой фигуры. Я моргнула — и она всё-таки растаяла, но по спине прошёл холодок.

Мужчина нашёлся в длинном тусклом коридоре на третьем ярусе Сот. Он стоял, прижав плечо к стене, и перебирал пальцами невидимый телефон — снова и снова, одни и те же движения. Губы шевелились, но слов было не разобрать. Я приблизилась, стараясь не делать резких движений. Пиджак на нём был мятый, но неделю назад, наверное, приличный. Волосы спутаны, взгляд остекленевший и направленный внутрь.

— Я забыл позвонить, — прошелестел он. — Я должен... должен...

— Абонент временно недоступен, — сказала я негромко, но твёрдо. — Давай позвоним с другого аппарата.

Он не реагировал. Тогда я взяла его за запястье — холодное, с лёгкой вибрацией, как от неисправного терминала. Правило контакта. Теперь я не могу отказаться, и он тоже. Его взгляд на секунду прояснился, скользнул по моему лицу. Я улыбнулась:

— Ну что, пойдём, ловелас. Тут недалеко, лифт работает через раз, но нам повезёт.

Я вела его через серые коридоры, мимо дверей без номеров, мимо столовой, где вечный суп без вкуса исходил паром, но никто не ел. Двое Стражей — чёрные глянцевые фигуры без лиц, только матовые забрала — стояли на углу. Я прошла мимо, даже не взглянув. Они не реагировали. Игнорируют, как обычно. Когда-то меня это пугало, потом успокаивало, а теперь... теперь я стала задумываться — почему?

Лифт-портал открылся с третьей попытки. Я втолкнула мужчину в кабину, нажала сенсор с маркировкой «Верхний уровень». Двери сомкнулись, и через секунду раздался короткий звуковой сигнал — цикл завершён. В моей голове коротко зазвенело, и я почувствовала тупую боль в затылке. Спасибо, не за что.

Лифт унёс его наверх — туда, где нет серых коридоров, а есть только белый свет и тишина. По крайней мере, так говорят.

Я возвращалась через Мерцающий рынок и уже предвкушала, как дойду до Переулка Граффити и вывалюсь из зеркала обратно в свою квартиру. Но на полпути свернула к лавке, где торговка Грета продавала слепки воспоминаний. Маленькая, скрюченная, с глазами как два светодиода. Она ухмыльнулась, когда я подошла.

— Проводник с белыми волосами, — проскрипела она. — Слухи ходят. Говорят, из Цитадели стали приглядывать. Ты бы потише сияла.

— Я не сияю, — отрезала я. — Это у тебя от неона блики.

Я купила у неё слепок запаха свежескошенной травы — просто так, чтобы не вызывать подозрений — и пошла дальше.

В Переулке Граффити было тихо. Я приблизилась к стене-порталу, мерцающему фиолетовым глазом, и уже хотела коснуться её, когда заметила в стороне, у ржавой скамейки, нечто новое. Терминал. Маленький экран, вмурованный в кирпичную кладку, размером с ладонь. Раньше его тут не было. Или был, но не светился? Я подошла. Экран мигнул, и на нём проступили символы. Язык незнакомый, но смысл возник в голове сам, как при переводе с листа:

«Объект 734-К. Категория: Проводник. Уровень доступа: 3. Прогресс до уровня 4: 47 %. Статус: наблюдение активно».

Сорок семь процентов. Наблюдение активно.

Я простояла, наверное, минуту, глядя на эти слова. Прогресс. Значит, я кому-то нужна не просто так. Мои вылазки — не бегство от реальности, не «осознанные сны», а часть какой-то системы. И я в ней — объект. С номером. С процентом готовности.

Я протянула руку и коснулась экрана. Он тут же погас, оставив запах нагретого металла. Пальцы дрожали — нет, не от страха. От злости. Я не люблю, когда меня не спрашивают.

Отвернулась к стене-порталу, чтобы уйти, и замерла. В зеркальной поверхности вместо моего отражения стоял Он. Мужской силуэт, размытый по краям, серый, неподвижный. Стоял и смотрел. Никаких деталей — только фигура и ощущение взгляда, от которого мороз по коже. Человек в зеркале. Я видела его несколько раз раньше, всегда издалека и мельком. Но сейчас он был прямо здесь, в моём выходе. Я сделала шаг вперёд. Он медленно покачал головой.

И в этот момент Город вытолкнул меня сам. Провал сквозь холод, вспышка в глазах — и я уже лежу на диване, хватая ртом воздух, как рыба.

Будильник орал. Утро. За окном — серый свет, дождь барабанит по балконному козырьку. Я села, чувствуя, как ноет всё тело, и особенно правое плечо. Задрала рукав — так и есть: глубокий синяк, будто кто-то вцепился когтями. Я смотрела на него и думала о терминале. О цифре сорок семь. О том, что наблюдение активно.

В ванной я включила холодную воду и умылась. Пальцы под ногтями светились — мельчайшая зеркальная пыль, которая медленно гасла, впитываясь в кожу. Я достала из аптечки арнику, нанесла на синяк, втирая до боли. Отражение в зеркале смотрело на меня в упор. Чёлка растрепалась, под глазами тени ещё гуще, но взгляд стал другим — трезвым и злым.

— Ну и отлично, — сказала я вслух, растирая плечо. — Значит, будем разбираться.

За дверью, на улице Садовой, 14, Алевтина уже отпирала мастерскую и ставила чайник. А у меня на правом плече распускался синяк, и внутри копилась холодная, спокойная решимость. Сорок семь процентов? Отлично. Я подниму все сто — но на своих условиях. И если за мной наблюдают, пусть смотрят внимательно. Шоу начинается.

Глава 1: Синяки на плече

Будильник прозвенел в семь утра. Я нашарила его на полу, смахнула с тумбочки вчерашнюю кружку и села, чувствуя, как ноет правое плечо. Синяк расцвёл окончательно: багрово-фиолетовый, с жёлтой каймой, и пять отчётливых точек по краям — именно там, где вцепилась та тень в переулке, когда я выходила из Провала. Я не заметила прикосновения, но Город умеет ставить печати.

В ванной я включила холодный свет и долго разглядывала этот шедевр в зеркале. Консилер лёг неровно: плечо было горячим на ощупь, будто под кожей ещё гуляли остатки злости. Я наложила второй слой, потом плюнула и натянула футболку с длинным рукавом. Чёрную, чтобы не просвечивало. За окном моросил настоящий, водяной дождь, и в комнату тянуло сыростью.

— Сорок семь процентов, — сказала я вслух, наливая кофе. — Интересно, на пятидесяти будет шарик с конфетти или хотя бы скидка на следующую дефрагментацию?

Кофе был чёрный, без сахара, из белой кружки с треснувшей ручкой. Я пила его стоя, глядя в серый двор-колодец, и прокручивала в голове вчерашнюю встречу с терминалом. «Объект 734-К. Проводник. Уровень доступа: 3. Прогресс: 47%». И подпись: «наблюдение активно». Кто наблюдает? Хранители? Стражи? Или тот тип в зеркале, который молча качает головой? От этой мысли по спине пробежал холодок, и я тут же одёрнула себя: «Не сейчас. У тебя сегодня три клиента и Аля с её рентгеновским взглядом».

На улице пахло мокрыми листьями и бензином. Я шла через сквер, накинув капюшон, и думала, что дождь в реальности мочит одежду, а цифровая морось — нет. Ещё одно доказательство, что Город — не глюк. Там всё наоборот, включая здравый смысл.

Колокольчик на Садовой звякнул, и я вдохнула родной коктейль: мята, шампунь, лак для волос с вишнёвыми косточками, нагретый металл. Мастерская встретила меня тишиной и пылью, не протёртой со вчера. Я включила кофе-машину на ресепшене, провела ладонью по стойке — пыль. Алевтина вчера ушла раньше, оставив записку «Завтра всё наверстаю, не ворчи». Я не ворчала. Я смотрела на эту пыль и думала, что даже она сегодня какая-то... нереальная. Или это я уже начала видеть везде помехи?

Алевтина вошла ровно в девять. Сегодня на ней был сиреневый ремешок и серая блузка с коротким рукавом. Очки болтались на груди, и она, как обычно, забыла про них и шарила глазами по стойке.

— На шее, Аля.

— Ах, ну да. — Она надела очки и прищурилась на меня. — Ты ночью опять не спала? Или спала, но на полу?

— Спала в удобной позе, — отрезала я и повернулась здоровым плечом.

Алевтина прошла к ресепшену, поставила глиняный чайничек, заварила свой душистый чай. Запахло чабрецом и чем-то цитрусовым. Она молчала, но я чувствовала, как её взгляд скользит по моему правому плечу. В зеркале за её спиной я видела, как она чуть нахмурилась и поправила очки, хотя читать ничего не собиралась.

— Пятновыводитель в подсобке, на второй полке, — сказала она, помешивая чай. — Если что, он не только для фартуков.

Я замерла с кружкой у губ.

— Аля, я просто...

— Просто красишь плечо тональником, — перебила она спокойно. — Удобная поза, ничего не скажешь.

Я развернулась к ней лицом. Она смотрела на меня поверх очков, и в серо-голубых глазах не было ни любопытства, ни осуждения. Только что-то очень похожее на «я знаю, и ты не обязана объяснять».

— Он не отстирывается, — сказала я наконец. — Пятновыводитель. Я пробовала. Это не краска.

— Тогда, может, чай? — она подвинула ко мне вторую чашку. — С чабрецом. Говорят, помогает от... всего.

Я взяла чашку, хотя терпеть не могу чай. Но Аля права: иногда надо просто подержать горячее в руках.

Через полчаса началась рутина. Первой пришла пожилая дама — укладка на крупные локоны. Она щебетала про внуков, про огород, про соседку, которая «опять вывесила бельё на мой балкон, представляете?». Я кивала, подкручивала пряди на брашинг и думала: «Интересно, если она умрёт во сне, в какой цикл попадёт? Наверное, будет бесконечно вязать носки или пересаживать фиалки». От этой мысли стало смешно, и я чуть не фыркнула.

— Что, я смешное сказала? — удивилась дама.

— Нет-нет, просто вспомнила анекдот. Не отвлекайтесь.

Потом пришла нервная женщина лет сорока, та самая, что в прошлый раз требовала «как раньше, но по-новому». Сегодня она хотела «освежить образ без радикальных перемен». Я слушала её минут пять, кивая, и внутри у меня закипало раздражение. «Без радикальных перемен» на языке клиентов означает «сделайте магию, но оставьте всё как есть». Я перевела это на профессиональный: предложила сместить пробор, убрать пару сантиметров длины и добавить текстуры. Она согласилась с таким видом, будто я спасла ей жизнь.

Когда она ушла, Алевтина, убиравшая журнал, тихо сказала:

— Ты ей чуть ухо не простригла.

— Не простригла же, — отозвалась я, убирая ножницы. — И вообще, это была филировка.

— Филировка уха? Новое слово в парикмахерском искусстве.

Я рассмеялась, впервые за день. И плечо заболело чуть меньше.

Третий клиент был мужчина с глубокой сединой на висках и молчаливым, усталым лицом. Он сел в кресло, назвал номер стрижки — «четвёрка, на машинку» — и замолчал. Я включила «уродину» — машинку для стрижки, которая шумит как вертолёт, и принялась за работу. Волосы у него были жёсткие, с проседью, и я обратила внимание на браслет на его запястье — медицинский, с красным крестом и надписью «аллергия на лидокаин». Мелочь, но я запомнила. Не знаю зачем. Может, потому что в Городе я привыкла запоминать детали: браслеты, шрамы, манеру держать голову. Это помогает понять, с кем имеешь дело, когда встречаешь человека во сне.

Когда он ушёл, в мастерской повисла тишина. Я выключила потолочный свет, оставив тёплые бра, и села в кресло у ресепшена, вытянув ноги. Алевтина домывала чашки в подсобке и напевала что-то из девяностых — не помнила слов, но мелодию выводила старательно.

— Аля, — позвала я, не оборачиваясь.

— М?

— Если бы ты узнала, что кто-то... ведёт тебя. Ну, как поезд по рельсам. И ты не знаешь, куда эти рельсы ведут, но знаешь, что свернуть нельзя. Что бы ты сделала?

Она вышла из подсобки, вытирая руки полотенцем, и прислонилась к косяку.

— Я бы проверила, кто положил рельсы, — сказала она после паузы. — И зачем. А потом решила бы, ехать или сойти.

— А если сойти нельзя?

— Тогда хотя бы выбрать, на какой станции выйти.

Я хмыкнула, глядя в зеркало на стене. В нём отражалась моя мастерская: три кресла, бра, сиреневый ремешок на Алевтине. И за моим правым плечом — ничего. Но я знала, что там, за гранью амальгамы, есть Город. И он ждёт.

Вечером я шла домой тем же маршрутом: сквер, два двора, детская площадка. Дождь кончился, и в лужах отражались жёлтые окна. В одном из них горел синий свет — кто-то смотрел телевизор. Я замерла на секунду: синий свет напомнил мне неон из Переулка Граффити. Показалось даже, что в этом свете мелькнул силуэт — мужской, неподвижный. Я моргнула, и всё исчезло.

Дома я снова не стала есть. Кофе, душ, зеркало в ванной. Сегодня оно не рябило, но я всё равно провела по стеклу пальцами. Холодное. Обычное. В спальне-гостиной включила торшер и легла на диван, натянув плед до подбородка. Усталость накатила мгновенно, как будто кто-то выключил рубильник.

И я провалилась в холод.

Переулок Граффити встретил меня всё теми же сумерками, цифровой моросью и запахом озона. За спиной мерцал неоновый глаз, под ногами хлюпала невидимая вода. Я огляделась: ржавая скамейка, обрывки афиш на стене. Терминал в кирпичной кладке сегодня не светился, но когда я коснулась его пальцами, кирпич был тёплым. Значит, активен. Просто не показывает.

Тени у стены задержались, когда я прошла мимо. Одна — тонкая, высокая — скользнула ко мне, но я обернулась, и она отпрянула. Я мысленно обозвала её «администрацией» и пошла к Мерцающему рынку.

Рынок бурлил. Толпа из плотных и полупрозрачных фигур текла между рядами, над головами висели гирлянды из битых пикселей — крошечные огоньки, складывавшиеся в бессмысленные узоры. Пахло прелыми данными, жжёным сахаром и чьими-то фантомными духами — сладкими и приторными. Где-то вдалеке наигрывал уличный музыкант-алгоритм: он повторял один и тот же такт из чужого сна, и никто не обращал на него внимания.

Я пробиралась к лавке Греты — той самой торговки со светодиодными глазами, которая вчера намекнула на интерес Цитадели. Но на полдороге меня дёрнули за рукав.

— Ты Проводник? — спросил тонкий голос.

Я обернулась. Передо мной стояла девочка-подросток с короткими синими волосами и бледным лицом. На вид лет пятнадцать, но глаза взрослые, уставшие, с красными прожилками от недосыпа — или от того, что бывает здесь, когда долго не можешь уйти. Одета она была в бесформенную серую толстовку, на шее болтался кулон из обломка микросхемы.

— Допустим, — сказала я, высвобождая рукав. — А ты кто?

— Лина. Мне нужно найти брата. Он пропал. В Провале.

Я вздохнула. Только этого не хватало.

— Лина, я не поисковая служба. Иди к Стражам. У них каски красивые.

— Они не ищут пропавших, — её голос дрогнул. — Им плевать. А ты Проводник третьего уровня. Я знаю твой ID: 734-К. Мне сказали, ты можешь.

Я напряглась. «Сказали» — это уже не просто слухи.

— Кто сказал? — спросила я резче, чем собиралась.