Лучший день

Театральная площадь

Когда мне снится школа, я просыпаюсь в жуткой панике. И только через несколько минут прихожу в себя и окончательно осознаю, что это был сон, что я там давно уже не учусь и что даже здание это, Сталинской архитектуры, давным-давно снесли, чтобы построить Новую сцену Мариинского театра.

Ноябрьское утро не спешит с рассветом – Ленинград спит, я стою под часами на Театральной площади и жду тебя. Стрелки ленивыми рывками отсчитывают минуты, в школу не хочется: там – чувство незащищенности, запахи туалета-столовки, учительский прессинг и постоянные проверки вшей. И вот, кокетливо, появляется из трамвая красная вязаная шапочка, подпрыгивает за спиной важный утёнок на портфеле, и мы вместе, ты и я. И хохочем, и бежим в школу. И хохочем на переменах, и жуем твои бутики с копченой колбасой, и кусаем по очереди сладкое-пресладкое яблоко гольден. А после уроков меняемся куртками и шапками, покупаем в книжном магазине “Гренада“ переливные календарики и закладки, в аптеке – гематоген и идем по длинной Красной улице: мама ушла в ночное – будем играть в ресторан, слушать оркестр Поля Мориа на пластинке и разглядывать твои «помазки», аккуратно сложенные во втором ящике письменного стола. А потом – за уборку: мама любит порядок! И ты научишь меня мастерски подделывать оценки в дневнике. И своим изящным почерком придумаешь мне подпись – с сердечком, такую красивую, на всю жизнь. А в выходные пойдём гулять на Невский: кино, Ришар, и хохотать, и мечтать. И нам так уютно, так хорошо, что совсем не хочется взрослеть, хочется остаться в детстве навсегда...

А помнишь Филипповскую булочную на Театралке? Мчатся через обледенелый мостик две пары одинаковых скороходов. Небольшой бэкстейдж и жди нас газировка скоро-скоро. Стартовый капитал – пять копеек плюс твои гениальные математические способности, плюс мои актерские, плюс отзывчиво-щедрые прохожие, и реализовано это наше желание – пить много и послаще. И ты знаешь секрет, как правильно убрать-подставить стаканчик, чтобы сахар за ушами трещал. Только бы до дома добежать, от смеха не описаться, потому что весна в голове, почки набухли и скоро у меня День рождения.

А школьное дежурство после уроков, помнишь? На одной руке – статусная красная повязка, а другая, ещё счастливее, моет доску. И не дотянуться, даже на цыпочках, до «темы урока», поэтому прыгаем высоко вместе с холодной мокрой серой тряпкой или подбрасываем ее вверх, а она, приземляясь, мутными брызгами задевает лицо и школьную форму, но это так, пустяки, дело житейское. Другая, тоже очень серая и заскорузлая тряпка в тандеме с содой – для исписанных и разрисованных парт. Ну вот, готово, теперь можно бежать в столовую. Нет, не в школьную, а в театральную, на Крюковом канале. Только там продаются вкусные булочки с маком, облитые блестящим шоколадом. Балерины их не едят, а нам можно.

А скомканные клочки бумаги – записки, школьные СМС прошлого века, помнишь? Любопытно читаем, и – шваброй на тяжеленный железный совок. Осталось полить цветы: кактусы, алоэ, в горшочках, стоящих на жестяных формочках для выпечки кексов. Моем, подметаем, поливаем и… поем от радости песенку Маруси Орловой: «Кто дежурная? Я дежурная! Самая дежурная, лучшая дежурная!» Помнишь? Я и сама почти забыла...

Конец августа, предшкольный Петербург суетится и торопит осень. Я стою на улице Восстания в безысходном ужасе: детям не куплена сменная обувь, а времени нет совсем, и завтра уже первое сентября, и снова в школу – и чувство незащищенности, и прессинг. И ты появляешься из толпы. Знакомый, далёкий, наркотически успокаивающий образ – «весна в повороте лица», твёрдая походка и охапка роз. И снова мы вместе – встречаемся, хохочем, и ресторан, и мечты. И совсем как в детстве – хочется остаться здесь навсегда...

Под крышей дома

В начале восьмидесятых я, как и большинство моих одноклассников, жила в коммунальной квартире.

Наша комната, на углу Фонарного и Декабристов, была слишком просторна для двоих – двадцать пять квадратных метров. Всего один лишний метр мешал нам встать на очередь для получения отдельной квартиры, о которой мы, честно говоря, очень мечтали. Но мечта осуществляться не спешила. И мама, стараясь нивелировать ущербность коммунального быта всевозможными способами, создавала особенный декор, центральным элементом которого была антикварная люстра, найденная на помойке и отреставрированная маминым другом Жориком, талантливым художником с безупречным вкусом и золотыми руками. Другая, не менее талантливая мамина подруга, Наташа Скроман, сшила маркизы и ламбрекены. Жорик, увидев прекрасные занавеси, воплотил в жизнь еще одну свою дизайнерскую фантазию: бронзовые карнизы, а заодно специальную палочку, чтобы изысканно раззанавешивать шторы и смотреть из окон на улицу, по которой когда-то ходил Александр Блок. Вот так мы потихонечку жили, с трепетом и надеждой слушая обещания Михаила Горбачева расселить все коммуналки.

Но было одно «но», сильно нарушавшее наш петербургский уют, – протечки. Мы жили на последнем этаже, и как только начинал таять снег, эстетика кардинально менялась. Поэтический салон превращался в сырую тюремную камеру. Мама, отложив книгу, бралась за перо. И периодически меняя быстро наполняющиеся водой ведра и тазы, писала письма во всевозможные органы власти. И каждый год, в апреле, в нашем доме меняли кровлю, а в комнате делали ремонт. Приходили две крепкие девушки – Люба с Валей. В пилотках из газеты «Правда», с кистями и ведрами. Работали по три часа в день: замазывали, красили, клеили. В первый день – размывали потолок, во второй – белили, красили окна и клеили обои. Весь ремонт шесть часов – очень лихо. Иногда девушки делали перерыв, пили чай, а мне настоятельно советовали учиться хорошо и делать уроки, чтобы в будущем не стать маляром и не дышать всякой гадостью. Перспектива стать похожей на Любу с Валей серьезно настораживала, так что в школу я ходила с радостью и старательно делала все домашние задания.

Вот пришли мы однажды с моей одноклассницей Беатой из школы, пообедали, посмеялись, поставили пластинку с песнями Юрия Антонова и – за уроки. Сели и, склонив головы над тетрадями по русскому языку, аккуратно выделяли корни, суффиксы, окончания. Дело было в феврале, солнце пригревало, снег на крыше таял и струился в стоящие на полу тазы. Из коридора то и дело доносился жуткий грохот. Это сосед-моряк, отмечавший возвращение на сушу после долгого плавания, пытался дойти до туалета. Тело его никак не могло отвыкнуть от качки и после очередной попытки сделать шаг, рефлекторно принимало горизонтальное положение на полу. Эти ритмичные, как метроном, звуки капели с потолка, падающего в коридоре Эдуарда Аркадьевича и голос Юрия Антонова: «Под крышей дома твоего…», – навеяли нам с Беатой гениальную мысль. Мысль, как ускорить получение отдельной квартиры. Мы поставили на письменный стол, стоявший в простенке между окон, стул от пианино, раскрутив на максимальную высоту. Беата была повыше меня, поэтому главная роль досталась ей. Встав на стул, она должна была палочкой, той самой, Жорикиной, для манипуляций с занавесками, отломать максимально большой кусок мокрого потолка, чтобы комиссия признала комнату для жилья непригодной и нам наконец дали бы отдельную квартиру.

Беата уверенно долбила мягкую от протечки лепнину. А я стояла внизу и режиссировала процесс. Пара успешных ударов – и два огромных куска потолка, задев карниз и занавески, торжественно приземлились на письменный стол, на котором лежал реквизит: учебники и тетради – свидетельства, подтверждающие ущерб и трагедию маме и комиссии. Все происходило вовремя и как надо. Придя с работы и открыв дверь в комнату, мама увидела страшную сцену. С мокрого, частями обвалившегося потолка, текла вода. На полу валялись маркизы и карнизы. У заваленного штукатуркой стола сидели мы – испуганные, грязные, несчастные и рыдающие. Ну а дальше солировали артистичные Беатины реплики: заливаясь слезами, она описывала моей маме, какой шок мы испытали от неожиданного обвала и как чудом остались живы. Описывала так гениально и профессионально, с такими эмоциями, так психологически достоверно, как будто все сценические искусства, все актерские техники у неё давно за плечами – пройдены и блестяще изучены. Маму увиденное и услышанное впечатлило очень сильно. На лице надолго застыл ужас. Потом ужас сменился гневом - она села и написала очередное сердитое письмо в органы власти. Финал нас разочаровал. Квартиру, конечно, не дали. Комиссия прислала Любу с Валей. И они как обычно с резвой сноровкой сделали ремонт за два дня и ушли, незаметно прихватив из холодильника шоколадку Mars, которую мне привезла мамина подруга из Берлина и которую я берегла три месяца, чтобы торжественно съесть в День рождения вместе с Беатой. Так что я долго грустила из-за шоколадки, а Жорик и Наташа Скроман долго реставрировали маркизы и карнизы.

Прошло много лет. Авантюризм угас. А старенькая антикварная люстра, с улицы Декабристов, все еще горит. Преданно, как луч из детства, она освещает просторную гостиную, по-прежнему оставаясь главной составляющей моего фэншуя.

Виноват, исправлюсь

— Нель, ты на улицу ходила уже? — спрашиваю я у соседки, — Какая сегодня погода?

— До Сенной нормально дошла, а обратно – вся спина мокрая!

Как говорит сейчас моя дочка:

— С меня сто котов сошло.

Коммунальные квартиры счастливы по-своему.

В нашей коммуналке было пять комнат.

В соседней с нами много лет жила красивая, полная, весёлая украинка Неля. Приехала в Ленинград из Ворошиловграда погостить, вышла замуж, родила дочь, развелась и стала нашей соседкой. Неля умела все! Как будто с утра до ночи нон-стоп вела видеосайт лайфаков на все случаи жизни. Ее сильные руки с идеальным маникюром легко орудовали не только скалкой и вязальными спицами, но и запросто ремонтировали все вокруг – от мелкой техники до сложных механизмов. Увидев нерасторопные мучения моего мужа, электрика, битый час возившегося с ремонтом старых ламп из Архитектурно-строительного университета, Неля с улыбкой забирала развалившиеся музейные экспонаты. И через пятнадцать минут электрические приборы сияли светом как новые. Ее уникальная аккуратность доводила все, к чему она прикасалась, до совершенства. Ни одно пространство в мире, за исключением собственной комнаты, не соответствовало Нелиным представлениям о порядке. Именно по этой причине Неля никогда не ходила в гости к своей взрослой дочке. Всю субботу и воскресенье дочь и внук проводили у неё: в кристально чистых условиях. Готовила Неля не просто вкусно, но и удивительно красиво. Домашняя выпечка, торты, вареники, сделанные ее волшебными руками, имели безукоризненный вид. Я обожала наблюдать, как она лепит идеально ровные вареники, проворно заплетает пряди макового рулета, украшает торты бабочками, цветами, грибами. Самое интересное, что по окончании всех манипуляций, стол, духовка и противни сохраняли целомудренный вид.

Мама и Неля дружили. Когда я в 7 классе получила двойку за переводной экзамен по алгебре, мама решила меня покрестить, и Неля стала крестной.

После удочерения в Никольском соборе она усиленно подкармливала меня сдобой и пригласительными на концерты. Обаятельная хохотушка, секретарь гостинцы Россия, Неля легко доставала билеты в СКК: Алиса, Кино, ДДТ, Аквариум, Ласковый май, Modern Talking, Ricci a Poveri.

Однажды, сидя напротив и наблюдая как я поглощаю оладьи, глядя мне прямо в глаза, Неля строго спросила:

— Ты – беременна?

Я смутилась, мяукнула что-то невнятное, поулыбалась и на следующий день пошла к врачу. Обратиться в женскую консультацию несовершеннолетние девушки могут только с мамой. На выручку пришла другая соседка.

Марина жила в самой маленькой угловой комнате с окнами на Фонарный переулок. Приехала в Ленинград из Тувы, поступила в техникум, поселилась в общежитии, вышла замуж, развелась и переехала в нашу коммуналку. Работала Марина на химическом предприятии, очень хотела перебраться в отдельную квартиру и родить ребенка. Мечты о квартире почти сбылись путем обмена с доплатой, а вот с материнством не складывалось: мешали медицинские проблемы. Знакомых гинекологов у Марины было пруд пруди.

— Хорошая, здоровая беременность! Скорее вставайте на учет. Легких родов! — бодро сказала мне доктор.

Сообщить маме такую новость не просто. К разговору я готовилась как к казни. Собрала все мужество и заикаясь произнесла:

— Мама, у меня весной ребенок родится...

— Боже мой! Так я и знала. — закричала мама. — Какой позор: даже 18 лет не справить по-человечески. Ты меня в могилу загонишь раньше времени! Убирайтесь вон из моего дома!

Саша нервно ждал окончания разговора в коридоре. Я сложила конспекты, учебники, зубную щетку, вышла из комнаты, и мы поехали к будущей свекрови.

— Ксюрик, не расстраивайся! У нас лифт есть и метро ближе. Заработаем кучу денег, купим большущую квартиру на Фонтанке и плевать на всех этих злых родственников! Не бойся, я с тобой!

В коммунальной квартире свекрови – бывшем общежитии ткацкой фабрики на Московском проспекте – был установлен тоталитарный режим. После девяти часов вечера дверь закрывалась на огромный металлический крюк: опоздали – приходите утром. Ходить по коридору можно было только на цыпочках, в темноте. Горячая вода на кухне отсутствовала. Телефона не было. Периодически в квартире на шестом этаже пробегали мышки. За ними с совком носился Саша: ловил, убивал, выносил на помойку. А вернувшись и вымыв руки, обнаруживал следующую жертву. Бесконечная охота напоминала мультик про Тома и Джерри.

Самым строгим правилом в квартире был обязательно поднятый стульчак в туалете. Довольно странный порядок, учитывая, что Саша –единственный мужчина в квартире. Но Татьяна Васильевна говорила, что так удобней выливать суп из кастрюли.

За новость о том, что скоро станет бабушкой, Татьяна Васильевна отвесила Саше подзатыльник, но выгонять не стала. Приютила, кормила творогом, пирогами. Периодически дезинфицировала нашу комнату карбофосом. После таких обработок, с разрешения двух пожилых одиноких соседок, мы с Сашей ночевали на кухне: готовились к экзаменам и читали Довлатова. Оптимизма добавлял свекор, время от времени навещавший нас по дороге на работу. Павел Георгиевич угощал меня шоколадными конфетами и подбадривал:

— Жалко вас, ребята! Бедные. Не понимаю, Ксюша, за что тебя Татьяна Васильевна так не любит. Ну что делать. Женщины все – немного странные. Таня очень хороший человек.

В женскую консультацию меня сопровождала сестра. Если по дороге нам встречались несчастного вида мамы с плохо одетыми детьми, Регина говорила мне:

— Вот, это твое будущее. Еще не поздно его избежать. Послушай сестру! Решайся!

Зато пополнение в семье очень обрадовало моего папу. Он взял с меня обещание, что я назову сына Виктором в честь дедушки и серьезно помог нам: оплатил свадьбу, роды и все необходимое для новорожденного. К обещанию назвать ребенка Виктором я отнеслась довольно легкомысленно, в полной уверенности, что у меня родится дочь София. Но потом папа одобрил имя Лев.

После свадьбы мама разрешила мне вернуться домой, в родные демократичные пенаты.

К этому времени соседка Марина вплотную подошла к осуществлению своей мечты по улучшению жилищных условий. Путем обмена в ее комнате поселился уголовник и пьяница Владимир Подопригора. Иметь такого жильца всегда страшно, но особенно неприятно в преддверии рождения младенца. Это была задача посложнее поднятого стульчака и отбоя после 21 часа. Жизнь в квартире превратилась в экстремальное приключение. Безумные круглосуточные оргии с друзьями-сокамерниками, драки, грязь и воровство продолжались довольно долго, пока Владимир не сел за очередное преступление.

Лева родился в один день не только с Элтоном Джоном, но и с легендарным соседом. Володя этому событию радовался бурно и долго, а меня возможное совпадение гороскопа моего сына с соседским угнетало. После нескольких визитов участкового Володя наконец завершил праздновать рождение. Сосед искренне каялся, признавался всем соседям в любви и обещал приглушить свое бытие ради ребенка. Украв у нас целую коробку детского питания, Володя с поклоном преподносил мне ежемесячно по банке со словами:

— На, Клава, возьми! Леху покормишь!

Соседка Неля от такой наглости зверела:

— Нахал ты, Володька, бессовестный! Как не стыдно! Воруешь из-под носа у бедных детей, а потом даришь! Сволочь!

Володька вставал перед Нелей по стойке смирно, отдавал честь и отвечал:

— Виноват, исправлюсь!

Комар живет, пока поёт

Сегодня обнаружили, что септик переполнен, нужно срочно откачивать. Пришлось вызывать машину. Специалист приехал оперативно, откачал и гордо продемонстрировал качественную работу. Гонорар потребовал серьезный. Спросила, почему так дорого.

— А Вы как хотели? Это же Комарово! Красивое, культурное место: даром здесь гадить не получится! — возмутился мастер.

Спорить с таким логичным ассенизатором я не посмела, безропотно вручила деньги. Он поблагодарил, улыбнулся беззубым ртом и, уходя, смачно высморкался в клумбу ландышей. Комарово, действительно, очень культурное место!

Мечтаю, когда вырастут дети, работать в Комаровской библиотеке: буду наслаждаться общением с читателями, вдыхать библиотечную пыль, расставлять книги по полкам – не даром же я три года отучилась на библиотечном факультете.

В детстве я ходила в библиотеку Юсуповского дворца. Вход в Дом Учителя, так он назывался в Советские времена, находился в глубине Солдатского сада, на улице Декабристов. Я останавливалась посмотреть в щелочку окна, наглухо закрытого жалюзи, на стоящую во флигеле карету. Представляла себе, что это давно забытая тайная комната, в которой хранятся драгоценности и другие интересные загадки. В мечтательном настроении я поднималась по лестницам дворца и, предвкушая книжные запахи, открывала дверь в библиотеку. За столом, под лампой, сидела рыжеволосая женщина с чуть суровым взглядом и тихим голосом. Настоящая фея, угадывавшая читательские желания. Домой я возвращалась бегом, без остановки у кареты, боясь потерять сокровища, которые мне на две недели вручила волшебница. Дома, быстро вымыв руки и аккуратно обернув книгу в обложку, садилась читать. В полной уверенности, что я как герой фильма «Бесконечная история» попаду в сказку. И попадала. А когда возвращалась из сказки, бежала в библиотеку за новой. И снова запоем, взахлеб. Вход через Солдатский сад закрыли после пожара. Приходилось идти долго, в обход – по набережной Мойки. Петлять по узким заколоченным строительными лесами коридорам дворца, в которых стоял зловещий запах гари и тишина. За несколько лет я не встретила в этих коридорах и в самой библиотеке ни одного человека. От этого обстановка становилась ещё таинственней. Казалось, что я одна иду по магическому коридору, только для меня открывающемуся.

Моим детям эта волшебно-библиотечная история передалась генетически. Комаровская библиотека для них – совершенно особенное место. Директора библиотеки они считают волшебницей. А библиотечные книги – гораздо интереснее домашних и купленных. Я и сама в этом твёрдо уверена. Каждое лето беру дневник Шварца – дома есть такой же, но библиотечный интереснее. И книги по школьному списку для летнего чтения читаем только библиотечные. А дочь только после библиотечной версии сказок Корнея Чуковского начинает искать на участке Бибигона.

Как-то летом я увидела объявление, что в библиотеке проходят уроки живописи для детей. Марку было пять лет, рисование – дело полезное, мы пришли на занятие. Пока ребёнок рисовал, я сидела на скамейке и думала о том, какое прекрасное у него детство, какое счастье – летом, в Комарово, на веранде библиотеки, в приличном обществе рисовать бабочек. Занятие закончилось, задумчивый ребёнок вручил мне картину и спросил:

— Мама, а что такое жопа? Мальчики все время про жопу говорили.

Ээй, ухнем!

В августе всегда выбираюсь за грибами. Одна – только я, корзинка, лес, грибы, ягоды, медитация. Проходя мимо пляжа, останавливаюсь. Курю и с подозрением смотрю на закаленных дачников, заставляющих себя войти в воду: «А водичка-то хорошая!».

Вокруг Щучьего озера много лисичек, любимых грибов моей мамы. Долго брожу, дышу воздухом финских свобод, слушаю струны сосен, объедаюсь черникой и брусникой. Грибов, как всегда, не нахожу. Пустая корзинка только мешает. Видимо, здесь до меня побывал папа – уникальный грибник, которому даже катаракта и глаукома не мешают возвращаться из леса с полными ведрами, с мая по декабрь включительно.

Именно папа учил меня собирать грибы. И пустые корзинки – результаты его «школы». В детстве мы ездили в Воейково. По дороге в лес, чтобы я не заскучала, папа сочинял мне чудесные сказки про Шпильку и Бублика. Потом усаживал на холм, доставал из огромного портфеля термос и бутерброды с колбасой. Я пила чай и смотрела, как по холмам бегают зайцы и папа с портфелем и ножом. Потом папа приводил меня на полянку и говорил: «Ну, доченька, посмотри внимательно! Вдруг найдёшь грибочки?». Особых усилий для этого не требовалось: грибная полянка была им подмечена заранее, пока я пила чай. Безумно счастливая я складывала в корзинку штук двадцать белых. Грибы ведь растут дружными семьями. И папа гордо рассказывал дома маме, какая я молодец, какой потрясающий грибной нюх унаследовала от отца.

Когда мне было восемь, родители развелись. Папа забрал портфель, нож, маленькую комнату, в которой мы жили с сестрой, и ушёл к молодой жене. На прощание сказал, чтобы я помнила, что он меня очень любит.

Родители никогда не покупали мне пирожки на улице.

— Грязные и непонятно из чего, — говорил папа.

У выхода из метро Московская стоял огромный ларек и стол, заставленный мутными от молока стаканами. В ларьке продавали молочные коктейли.

— Фу, какая антисанитария! Как можно это пить! — возмущалась мама.

Втихаря, по дороге в музыкальную школу, я заходила в овощной магазин, покупала себе сок и с большим удовольствием пила из грязного стакана. На обратном пути – в столовой «Снежок» съедала пирожок с капустой.

После развода папа снял все ограничения на общепит. Мы ходили с ним в пышечную, пельменную, ели сардельки из бумажных тарелок в Пушкине, у метро Московская пропускали по стаканчику молочного коктейля.

Особенно папа был счастлив, когда угощал меня мороженым в кинотеатре Колизей. Мороженое можно было есть в неограниченных количествах: новая папина жена Валентина работала там буфетчицей. Мы с утра до вечера смотрели фильмы, а в перерывах сидели в буфете. Папа был рад, что может устроить мне такие прекрасные выходные:

— Видишь, как Валя тебя любит!

Когда я закончила школу, Валентина Александровна перешла работать в пансионат Дюны. Мы с маленьким Левой снимали дачу в Разливе и пешком ходили подкормиться в Дюны.

Папа свил новое семейное гнездо в Сестрорецке: рядом с пансионатом и грибным лесом. Валентина Александровна серьезно занялась флористикой, и в трехкомнатной квартире для этой цели оборудовали мастерскую. На все праздники нам дарили композиции из мха, шишек и коряг. Папа собирал в лесу природные материалы и тер пенопласт на терке. Мы стали видеться все реже и реже.

Вспомнил папа о моём существовании только прошлым летом, оказавшись в больнице с гангреной.

Каждый день я ездила в больницу: навестить и покормить. Он меня очень ждал, звонил утром, спрашивал во сколько приеду. С любовью и чувством долга я несла ежедневную вахту. Первая половина дня – у плиты: все самое свежее, диетическое. Бульон, котлеты, пюре, морс. Вторая половина дня – в больничной палате. Рассказывала папе чудесные сказки про Шпильку и Бублика. Через полтора месяца, к середине июля, в Петербурге на один день установилась летняя погода, и я решила устроить себе выходной. Мучительный внутренний диалог эгоизма с совестью закончился тем, что я провела утро не на кухне, как обычно, а на Щучьем озере. Потом купила парочку котлет из щуки в кулинарии ресторана «Шаляпин», привезла в больницу и выдала за свои. Папа позвонил вечером, не дожидаясь утра: «Завтра, дочка, много не тащи – только котлет таких и все, больше ничего не нужно!». С тех пор и до выписки в августе в списке папиных пожеланий солировали щучьи котлеты из ресторана «Шаляпин». Еда – это серьезно! Папа выздоровел, на прощание сказал, что очень меня любит, и перестал звонить.