Его дочь

1

Я открываю глаза, за окном уже светло. Вернулось солнце или мы проспали дольше обычного? Смотрю на часы: девять. Лежу в постели, прислушиваюсь: в соседней комнате тихо. «Хоть бы она еще поспала!» – думаю я.

Встаю, подхожу к окну: голубое чистое небо.

– Ты как? – Сонный голос за моей спиной; это Арно проснулся.

– Хорошо. А ты?

Он встает, идет в ванную, мимоходом целует меня:

– Я тоже.

Мы не вспоминаем про вчерашнее; я иду варить кофе, Арно – принимать душ. Открыв холодильник, я вижу, что нет яиц.

– Яйца закончились, но мы с Эммой сходим купить, – говорю я входящему на кухню Арно.

– Ты уверена? – В его голосе удивление.

– Да, – отвечаю не раздумывая.

– Я разбужу ее.

– Нет, пусть спит. Потом.

Мы с Арно наслаждаемся тишиной и покоем. Сегодня воскресенье: улицы пусты, не слышно шагов, голосов, музыки, шума машин. Так бывает только в холодные воскресенья поздней зимы: мягкая, обволакивающая тишина, которую вскоре нарушит пробуждение Эммы.

Эмма появляется в десять, здоровается с Арно, игнорируя меня, и плюхается на диван.

– Лучше я сам схожу в магазин, – говорит Арно.

– Не надо, мы быстро. Пока мы ходим, ты закончишь собираться.

Арно проводит рукой по моему лицу, пальцами касается век:

– У тебя усталый вид.

– Ничего, вечером отдохну.

«Если ничего не случится», – думаю я, глядя на Эмму.

В пижаме, растрепанная, она валяется на диване с телефоном у самого носа. Спрашиваю, что ей снилось, – молчит.

– Опять видела плохой сон? – повторяю я.

Она пожимает плечами.

– Сходи одна, Эмма побудет дома, – говорит Арно.

– Эмма, хочешь прогуляться со мной?

– Эмма! – повторяет Арно.

Она отрывает взгляд от телефона.

– Хочешь сходить с Ливией в магазин?

– Нет.

Снова пялится в телефон.

– Эмма…

– Ты спросил, я ответила.

– Ты все время торчишь в телефоне. Дай его сюда и сходи с Ливией. Ты же хотела попробовать кофе с гоголь-моголем?

– А теперь не хочу.

Арно забирает у Эммы телефон.

– Отдай! – протестует она.

– Одевайся.

Я уже готова, мне жарко: ослабляю шарф, смотрю на бирюзовое небо, на солнце за окном. Надоело сидеть дома: дождь лил целую неделю. Я бы хотела погулять в парке или у реки. После завтрака предложу им прогулку. Мы договорились, что Эмма вернется домой, но Арно будет рад, если я приглашу ее остаться. Хотя вряд ли она захочет. «У Ливии», – всегда будет говорить она, даже когда ее отец переедет ко мне насовсем.

Арно что‑то нашептывает Эмме, сидя рядом с ней на диване.

Зачем я погорячилась? Пошла бы в магазин одна, подышала бы свежим воздухом, позвонила бы Эвелин и рассказала ей о вчерашнем происшествии. Даже Арно не ожидал от меня такой прыти. А Эмма… я вообще не знаю, чего она от меня ждет.

– Она готова.

Эмма садится на пол и завязывает шнурки. Медленно, чтобы вывести отца из себя. И меня тоже, ведь я оторвала ее от телефона. Не поднимает глаз, когда я глажу ее по голове.

– Мы мигом.

Эмма открывает дверь и бежит вниз по лестнице.

– Подожди, – кричу я, догоняя ее уже на улице, – нам в другую сторону.

– А?

– Супермаркет в другой стороне.

Теперь она плетется позади, и мне постоянно приходится оборачиваться и ждать. Когда она налетает на меня, я останавливаюсь.

– Эмма.

– Что?

– Прекрати.

– Я иду.

– Пожалуйста, иди рядом. Ты наступаешь мне на пятки.

– Я не виновата, это ты тормозишь.

Вздыхаю, беру ее за плечи и притягиваю к себе:

– Мы почти пришли. Вернемся домой, возьмешь телефон и снова будешь смотреть свою ерунду.

Последнее слово вырвалось, конечно, зря. Эмма тут же реагирует:

–Ерунду?

Смотрит на меня: губы поджаты, брови нахмурены, ноздри раздуваются от злости. Интересно, где она этому научилась? Не иначе у своей няни, девчонки, которая двух слов связать не может… где только ее мать нашла такую.

Я отвожу взгляд.

– И что там интересного? – насмешливо спрашиваю я.

Эмма не отвечает. Вместо ответа передразнивает меня, имитируя мой акцент:

– И что там интересного?! И что там?!

Вот заладила! Твердит, мотает головой, никак не угомонится. Кажется, дразнить меня доставляет ей удовольствие. Мы стоим на перекрестке. Теперь Эмма демонстративно хохочет, согнувшись пополам.

– Ты просто давишь из себя смех!

Гнев пульсирует у меня в висках. Как же мне хочется дать ей подзатыльник, а потом зашипеть в лицо: смешно, да? Но я не могу. Не надо обращать на нее внимание. Не надо вести разговоры с девятилетним ребенком как со взрослой, набрасываться на нее, постоянно поправляя: когда она ест руками, развалившись за столом; когда громко кричит дома, потому что ей что‑то нужно; когда ноет, чтобы сломить слабое сопротивление Арно. Но я не могу, все время вмешиваюсь, думаю я перед мигающим светофором, как будто имею на это право. Эмма за моей спиной продолжает передразнивать меня и хохотать.

– Ну же, идем, – говорю я.

У меня нет никаких прав, и с этим ничего не поделаешь. Конечно, Арно объяснил дочери, что Ливию нужно слушаться, как его самого. Но все бесполезно. Мое слово – ничто, и Эмма это знает.

– Осторожно!

Я вздрагиваю от крика за спиной. Оборачиваюсь: какой‑то мужчина навис над Эммой, схватил ее за куртку и сильно дернул назад. Она упала прямо мне под ноги. С противоположного тротуара что‑то кричит незнакомая женщина. Совсем рядом с нами проносится машина.

Воздух внезапно становится плотным, сжимается и обрушивается на нас: мне на спину и на тело Эммы, лежащее на земле.

Всего миг, но он был: мое замешательство, нерешимость помочь ей. Противоборство, которое я осознаю позже, но никому не расскажу. Время замедляется, все плывет у меня перед глазами: цветочный магазин, вывеска супермаркета, опоры метро и поезд, с грохотом несущийся над нашими головами. Этот шум приводит меня в чувство: я вижу Эмму, она плачет, лежа на асфальте, и что‑то хрипло кричит мне.

– Ты ушиблась? – перекрикиваю я шум метро; сердце колотится в висках.

Глаза и рот у Эммы широко открыты.

– Эмма, больно тебе?

Мужчина тоже склонился над ней:

– Детка, ты ушиблась?

Надо сказать ему спасибо, но во мне кипит такая злость, что вместо благодарности хочется ударить его по лицу, повалить на асфальт. Я хватаю Эмму за руки, поднимаю и тащу за собой по пешеходному переходу. Меня не интересуют ни мужчина, удержавший Эмму за куртку, ни женщина, которая остановилась на противоположной стороне дороги. Мы входим в супермаркет, я тяну за собой рыдающую Эмму вглубь магазина. Кажется, на нас смотрят все. Дойдя до отдела замороженных продуктов, прижимаю Эмму спиной к холодильнику, приседаю перед ней: глаза в глаза, мое дыхание на ее губах.

– Ничего страшного не произошло, ты просто испугалась. Перестань плакать, – повторяю я негромко и четко, словно хочу ее запугать: – Ничего не случилось.

Эмма постепенно успокаивается.

– Пойдем, – говорю я, вытирая ей слезы, – купим что‑нибудь вкусное, что ты любишь. Хочешь круассан? Мороженое?

Я знаю, что выгляжу по‑идиотски, что‑то говорю невпопад. Эмма всхлипывает, потирая локоть.

– Чупа-чупс? Кока-колу? Шоколадное молоко?

Меня бросает в жар, хотя возле холодильника ужасно холодно. Лицо у Эммы посинело.

– Пойдем. – Я беру ее за руку. – Купим тебе что‑нибудь, чтобы ты успокоилась.

– Мне больно.

– Где? – Я снова приседаю перед ней.

Эмма шмыгает носом, прозрачные сопли стекают по подбородку на воротник куртки.

– Здесь.

– Можешь поднять руку?

– Да.

– Ничего страшного, просто ударилась. Дома помажем мазью, и все пройдет. Я сейчас возьму яйца и пойдем домой, к папе.

Эмма снова начинает плакать, и я не понимаю – от страха быть наказанной или от отчаяния, что она сейчас со мной, а не с отцом.

– Хочу пончик, – говорит она, шмыгает носом и вытирает его рукавом. Вижу, как сопли летят на мою куртку.

– Конечно. Пончик и гоголь-моголь на завтрак. Вкуснотища!

– Я не хочу яйца!

– Как скажешь.

Растерянно смотрю по сторонам, внезапно почувствовав такой холод, словно стою раздетая среди пакетов с молоком. Не выпуская руку Эммы, брожу между рядами: четыре раза прохожу мимо яиц, прежде чем замечаю их. В кондитерском отделе беру упаковку пончиков и снова хватаю Эмму за руку.

– Мне больно!

Какой‑то ребенок оборачивается, смотрит сначала на Эмму, потом на меня и бежит к матери: та, читая надпись на банке, сверлит меня взглядом из‑под очков.

Внезапная и сильная боль, словно пуля, рассекает мне лоб. На мгновение становится страшно, что я могу упасть посреди супермаркета.

Бросаю пончики и упаковку яиц на конвейерную ленту, достаю карту и расплачиваюсь, не глядя на кассиршу. Она протягивает мне чек, я вижу ее острые зеленые ногти.

– Что случилось?

Улыбка гаснет на лице Арно, когда Эмма бросается ему в объятия. Я вхожу следом, запыхавшись от подъема по лестнице.

– Что она натворила?

– Ничего я не натворила! – кричит Эмма.

– Все в порядке. – Я закрываю дверь.

Арно идет за мной на кухню, Эмма цепляется за его ноги, уткнув лицо в колени отца.

– Она хотела перейти улицу на красный свет, рядом пролетела машина. Ничего не случилось, она просто испугалась.

Арно отцепляет от себя Эмму:

– Ты пошла через дорогу на красный свет?

– Это она мне велела!

У меня кружится голова, и я прислоняюсь к кухонной столешнице. Доставая яйца, замечаю, что один угол упаковки мокрый: потом увижу, что три яйца разбиты.

Перевожу дыхание, пытаясь упорядочить картинки, мелькающие в голове.

– Мы дошли до Бродвея, светофор еще мигал для пешеходов, я думала, мы успеем перейти дорогу. Пока я ждала Эмму, загорелся красный. Я не видела, что приближается машина, а Эмма… в общем, какой‑то мужчина успел дернуть ее назад, она упала. Ничего серьезного. Просто испугалась.

Арно наклоняется, смотрит Эмме в глаза:

– Ты же знаешь, что нельзя переходить дорогу на красный свет.

– Она мне велела!

Провожу рукой по вспотевшему лбу, лицо горит, во рту кисло.

– Я не видела, что…

Да, я думала о своем; а машина, возможно, сорвалась с места, не дождавшись разрешающего сигнала светофора.

– Он гнал как сумасшедший, а я…

Арно гладит Эмму по голове, но она не смотрит в мою сторону.

Все из‑за глупой дразнилки. Она меня разозлила. Надо было ее передразнить: «Эй, хватит бубнить!» Ответить спокойно. Эмма вечно что‑то бормочет, даже «да» и «нет» произносит как вопрос. Нет, просто не обращать на нее внимания. Игнорировать. Следить за дорогой, убедиться, что светофор переключился. Эти машины, припаркованные вдоль тротуаров, хаос, шум поездов…

Я осталась стоять, я знаю точно. Да, я сказала, что мы переходим дорогу, но сама не двинулась с места.

– Пойдем, – говорит Арно Эмме, – посидим на диване, и все пройдет. – Ливия?

Я просто ждала, что она подойдет. Все так и было, говорю я себе, беря пончики со стола: я старалась не выпускать ее из виду. А потом время остановилось, замерло до той минуты, когда я, наклонившись над Эммой, спросила, не ушиблась ли она.

Я качаю головой, смотрю на Арно, а он смотрит на меня. В его глазах мелькает что‑то – суровость, подозрение – когда он пытается ободряюще улыбнуться. Теперь нужно позаботиться об Эмме, успокоить ее, остановить сотрясающие ее тело рыдания.

Я открываю пакет с пончиками, кладу один на тарелку. Иду в гостиную, сажусь рядом с Эммой:

– Вот, возьми.

Эмма молча смотрит на меня и ногой, все еще обутой в ботинок, отодвигает тарелку, роняя пончик на пол.

2

Вресторан Арно пришел с опозданием. Он извинился перед Эвелин и поздоровался с гостями. Кроме Эвелин, на этой вечеринке он не знал никого – как, впрочем, и я. Это был деловой ужин: странно, что Эвелин решила пригласить Арно, своего старого знакомого. А почему пошла я, уже не помню. Тот вечер мне запомнился: все были меж собой знакомы, болтали о чем‑то своем, вспоминали понятные только им истории, а я не знала, чем себя занять. Поэтому я сосредоточилась на Арно, который, как и я, чувствовал себя не в своей тарелке и молча ел. Жаль, что нас не посадили рядом. В приглушенном свете ресторана он не показался мне привлекательным. Скорее, в тот вечер нас связала общая участь: удел отверженных обладает характерной вибрацией, ее невозможно скрыть. То, что Арно красив, я замечу позже, совершенно для себя неожиданно.

Эвелин уже прилично выпила и наплевала на этикет, предоставив гостей самим себе. А гости, похоже, прекрасно проводили время: обменивались шутками, тарелками, телефонами, заказывали бутылку за бутылкой, как обычно делают подвыпившие американцы.

Время от времени я бросала взгляд на тот конец стола, где молча сидел Арно. «Рабочая встреча затянулась, – объяснял он Эвелин свое опоздание, – и пробок по дороге из Аптауна в ресторан было не избежать». Эвелин обожает это место, один из лучших ресторанов в Нижнем Ист-Сайде: изысканные черно-золотые тона, приглушенный свет, пафосная атмосфера нью-йоркских винных баров.

Время от времени я пыталась вклиниться в разговор, но мои соседи, похоже, так увлеклись беседой, что забыли обо всех правилах хорошего тона.

Арно и я встали первыми. Подхватив сумки, мы пробрались, перешагивая через ноги и пустые бутылки, к Эвелин, чтобы попрощаться и поблагодарить ее.

– Уже уходите?

Улыбаемся, у каждого наготове оправдание, и поневоле уходим вместе. Уже на улице мы знакомимся, и я переспрашиваю его имя:

– Как река в Италии?

– Да, как‑нибудь надо ее увидеть. Кстати, это армянское имя.

– Ты армянин?

– Мой дедушка. Я банальный американец с помесью разных кровей.

Я смеюсь; он забавный.

Арно вызывает такси, я смотрю расписание метро.

– До свидания! – Я собираюсь уходить.

– На метро в такое время?

– Время не слишком позднее.

Не позднее, но новость о женщине, которую безумец толкнул под поезд, еще свежа.

– Тебе куда?

– В Бруклин.

– В Бруклин куда именно? Мне в Коббл-Хилл.

– Мне дальше.

– Я тебя подвезу.

– Спасибо, не стоит.

– Почему же, нам по пути.

– Не хочу тебя утруждать.

– До Атлантик-авеню. Оттуда можешь на метро.

Я поддалась его уговорам, и мы стали ждать такси. Стоял теплый сентябрьский вечер, легкий ветерок приятно освежал кожу.

Из ресторана доносился приглушенный шум переместившейся к барной стойке вечеринки.

–Неплохая вечеринка.

– Да, вполне.

Потом мы посмеемся над этим. «Вечеринка была ужасной, дома я опустошил весь холодильник», – скажет Арно.

Как беглецы-сообщники, мы обмениваемся телефонами, на этом бы все и закончилось, если бы Арно, добравшись до Корт-стрит, не дал таксисту денег, чтобы тот отвез меня домой. Я протестую. Арно, улыбаясь, машет мне на прощание рукой.

На следующий день я напишу ему сообщение со словами благодарности, а он пригласит меня в ресторан.

С Арно я как будто глотнула свежего воздуха. Недавно у меня закончились изматывающие отношения с одним музыкантом, настолько зацикленном на себе и своих чувствах, что я отчаялась бороться с его эгоцентризмом. Эмоционально недоступный – так бы я его определила, а еще лживый и избалованный нарцисс.

Хватит, сказала я себе однажды. Хватит этих свиданий вслепую, отфотошопленных фотографий, выдуманных биографий, нездорового любопытства («Сколько ты весишь?» – спросил меня один тип). Хватит историй, одинаковых, как под копирку: про карьеру, про жилплощадь и репродуктивное здоровье; подозрений – почему такой прекрасный, казалось бы, мужчина до сих пор одинок? Да и сама ты всего лишь очередная анкета в череде многочисленных встреч, назначаемых за неделю или даже за день и на которые отводится строго определенное время. Эти виртуальные мужчины, я с ними даже не целовалась. Правда, был один, пристал ко мне средь бела дня. «Все равно к этому все идет, так что чем раньше, тем лучше, – сказал он, оглядев меня при встрече с ног до головы, и добавил: – А на фотографиях ты другая», и это не прозвучало как комплимент. Вот почему я связалась с тем музыкантом: он показался мне безопасным, мы познакомились дома у общего друга.

Думая об этом, я иду на свидание с Арно. Мы встречаемся в небольшом тихом ресторанчике в Бруклине. Арно выглядит сногсшибательно. Помню, что он был одет во что‑то синее. Потом Арно сказал, что синим могло быть только его пальто, но я прекрасно помню синюю рубашку, гладкую шею, сухощавое тело, которое угадывалось под свитером и джинсами.

Увидев меня, Арно встает, и ждет, пока я сяду. Мы заказываем напитки, болтаем.

– Откуда ты знаешь Эвелин?

В мягком свете ресторана я могу спокойно изучать Арно, а он рассказывает мне, что они с Эвелин учились на одном курсе. Стройный, высокий, с рыжеватыми волосами и голубыми глазами.

– Значит, ты изучал математику?

– Да, – отвечает он, – математику и информатику, как и Эвелин.

Эвелин стала программистом, Арно – специалистом по информационной безопасности.

– У Эвелин работа повеселее, – признается он.

– А ты, чем ты занимаешься?

– Мониторю сети компании для защиты конфиденциальной информации. По сути, проверяю компьютерные системы на наличие уязвимостей. Увлекательно, правда? А ты?

– Я переводчик и копирайтер. Работаю в разных проектах.

– Итальянский?

– Итальянский, французский и английский. Я фрилансер. Сотрудничаю с коммуникационными агентствами, онлайн-журналами… Иногда с издательствами.

– Я тоже не прочь поработать фрилансером… Ты смелая.

– Безрассудная. Не понимала, на что иду, особенно вначале. Но когда у тебя в кармане грин-карта, все становится гораздо проще. С гражданством и подавно.

– Я слышал ужасные истории про грин-карты. Тебе кто‑то помогал?

– Нет, все сама.

– Надо же! Молодец!

– У меня был хороший адвокат.

Удивительное ощущение. Удивительно, что можно говорить обо всем, шутить и не бояться, что тебя не поймут. Удивительно, что он смотрит на меня, а не на часы.

Я сразу поняла, что Арно сексуальный: интуитивно, по запаху. После ужина иду в туалет, смотрюсь в зеркало и чувствую непреодолимое желание переспать с ним.

– Ты была замужем?

– Нет, – удивляюсь я. – А ты?

– Да. У меня есть дочь.

– Как ее зовут? – спрашиваю я, чувствуя, что это уместный вопрос.

– Эмма.

– Красивое имя.

– Ей пять лет.

В тот момент эта информация оставила меня равнодушной, но возникло какое‑то теплое чувство: мужчина может привести детей в этот мир. Первобытная, подсознательная реакция женщины: у него все функционирует, он заботится о семье. Хотя на самом деле все это совершенно не важно, дети меня никогда не интересовали.

В метро мы прощаемся дежурным поцелуем в щеку: он идет в одну сторону, я – в другую.

Через неделю приходит сообщение: «Поужинаем у меня?»

Его квартира совершенно не похожа на мою: просторная, современная, бетон и кожа, серый и белый цвет. Яркие здесь только кастрюли и игрушки Эммы. Первое свидетельство ее существования: уголок гостиной, заваленный плюшевыми медведями, мячами, книжками. Среди прочего – парик цвета фуксии. Как потом выяснится, из настоящих волос.

– Что это?

– Эмма… – Арно закатывает глаза.

«Ну и штучка!» – думаю я.

Арно приготовил жаркое с картофелем и десерт из ревеня. Предлагает мне бокал белого вина и канапе с лососем, открывает бутылку французского вольнэ.

Пока Арно заканчивает готовить ужин, я подхожу к окну. Окна кухни выходят на дорогу. С другой стороны дома – дворик, куда я часто буду спускаться жаркими летними вечерами в поисках тени. И тишины, если здесь будет Эмма. Но сегодня вечером я не увижу ни одной фотографии его дочери.

– Я недавно переехал.

Позже я пойму, что это не случайно: Арно старался прятать Эмму, чтобы не отпугнуть потенциальную партнершу.

Можно сказать, это я затащила Арно в постель. В течение вечера он никак не намекает на секс. Либо я ему не нравлюсь, либо он очень уважителен. Не могу понять, поэтому перед уходом копаюсь в прихожей, притворяясь, что заинтересована фотографией на стене, про которую он начинает долго и нудно что‑то объяснять. Собираюсь медленно, чтобы дать ему возможность уложить меня на диван. Ничего не происходит. Я думаю, что могу и сама поцеловать его, терять мне нечего. Однако сдерживаюсь, не хочу выглядеть идиоткой. Да и ситуация идиотская – как будто ты снова подросток, не знаешь, что делать, и боишься насмешек. Так что я просто иду к двери. Мы беремся за дверную ручку одновременно и сталкиваемся буквально нос к носу: поцелуй неизбежен.

Заниматься с ним любовью легко, но ощущение, что секс для него маловажен. Арно ведет себя механически, не проявляет инициативы, для него важно понравиться партнеру. Понравиться, а не доставить тому удовольствие – это не одно и то же.

Но это я пойму позже.

3

С Эммой я познакомлюсь через полгода после того, как мы с Арно начнем встречаться. Он все чаще спрашивает меня об этом, и я наконец соглашаюсь.

Мы решили пообедать в Чайна-тауне. Я пришла первой и написала Арно сообщение.

«Мы опаздываем», – ответил он.

«Ничего страшного, я подожду».

Я огляделась: столики постепенно заполнялись, в воздухе витали запахи супа и специй, за стойкой выкрикивали заказы.

Когда пришли Арно и Эмма, я сразу отметила в Эмме какую‑то скованность.

– Привет.

«Вот и она», – подумала я.

Немного странно видеть ее перед собой, ведь я столько о ней слышала. Она оказалась меньше, чем я себе представляла. И поначалу была очень стеснительной.

– Ты не хочешь поздороваться?

Эмма прижалась к отцу и уткнулась лицом в его колени – вскоре я пойму, что она делает так всякий раз, когда не хочет с кем‑то разговаривать.

– Стесняешься?

Арно наклоняется и целует меня в губы. Я вижу, что Эмма смотрит на нас, и отстраняюсь.

Эмма садится напротив:

– Хочу есть!

Наблюдаю, как она водит пальцем по картинкам в меню, которое знает наизусть: это ее любимый вьетнамский ресторан.

– Я буду суп и шесть рулетиков.

– Ты такая голодная! – шучу я, изучая меню.

Меню совершенно меня не интересует, я просто хочу рассмотреть Эмму: у нее темные круглые глаза – должно быть, достались от матери. Светлая кожа – от Арно, румяные щеки, полные губы, странно чувственные для ребенка ее возраста, и треугольное лицо. Темно-русые волосы разделены на пробор и собраны в хвост, из‑под резинки выпадают две фиолетовые пряди. На ней красный комбинезон, желтая футболка, толстовка с капюшоном, отделанным искусственным мехом, блестящий пуховик, ожерелье из разноцветных бусин и кожаный браслет с заклепками. Губы испачканы шоколадом.

– Она попросила мороженое по дороге.

– Мороженое?

Сейчас март, полдень.

Арно пожимает плечами. Эмма закрывает меню и от нетерпения и скуки начинает болтать под столом ногами. Получив пинок, я отодвигаю колено и снова чувствую удар. Отодвигаю свой стул. Арно, повернувшись ко мне, улыбается:

– Все в порядке?

– Да, – улыбаюсь в ответ я, но на всякий случай пересаживаюсь подальше. Как только устраиваюсь поудобнее, Эмма опирается локтями о стол и снова начинает болтать ногами.

– Выбрала? – спрашивает Арно Эмму.

– Суп и рулеты. И че ба мау.

– С этим подождем.

– Что это?

Эмма не смотрит на меня, но, поскольку я обратилась к ней, на мгновение замирает.

– Десерт, – отвечает Арно вместо нее, – очень вкусный. Ты должна попробовать.

Мы делаем заказ. Эмма достает из банки на столе палочки для еды и начинает дуэль левой и правой руками, сопровождая ее комментариями.

– Эмма, – одергивает ее Арно, заметив мой взгляд.

Но она не останавливается. Если поначалу она смущалась, то теперь, кажется, чувствует себя вольготно. За соседним столиком ест в одиночестве какой‑то парень, он поворачивается и испытующе смотрит на Эмму. Когда Арно забирает у нее палочки, тот бесстрастно возвращается к своему обеду.