Двое в Лондоне

Лао Шэ

Двое в Лондоне

Серия «Эксклюзивная классика»

© Перевод. В. Семанов, наследники, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава первая

Ма Вэй, опустив голову, шел к Гайд-парку. Иногда он останавливался, смотрел вокруг. На что? Да ни на что. И не думал вовсе смотреть, и не увидел бы ничего. Его голова напоминала сейчас рыбий пузырь, в котором не было абсолютно никаких мыслей. Он забыл обо всем окружающем и только жалел, что этот мир не погиб вместе с ним, навсегда не погиб. В какой-то момент юноша остановился на целых три минуты, потом снова пошел.

– А, сегодня воскресенье! – тихо сказал он самому себе.

В воскресенье Гайд-парк всегда был очень оживленным. На лужайке и на дорожках, посыпанных песком, группами стояли люди. Среди них были рабочие, которые, вытянув шеи и подняв грубые черные руки с красными знаменами, громко кричали: «Долой капиталистов!», возлагая на капитализм все свои беды – даже то, что они плохо спали эту ночь. Недалеко от рабочих толпились консерваторы, которые, еще сильнее вытянув шеи (из-за высоких твердых воротничков) и подняв тонкие белые руки с национальными флагами, истошно кричали: «Долой социалистов! Долой шпионов-антипатриотов!» Все свои беды они возлагали на рабочих и социалистов – в том числе и то, что сегодня утром шел дождь, а на завтрак им попались тухлые яйца. Еще дальше стояла Армия спасения с голубыми флагами, которая била в барабаны, дула в дудки и без конца читала молитвы. Чем усерднее она славила Бога, тем громче кричали рабочие с красными флагами, иногда даже изрыгая проклятия, которые не найти ни в одном словаре. За Армией спасения шли католики, поборники независимости Индии, возрождения либеральной партии, немедленного уничтожения Китая и еще бог знает чего. Некоторые вообще ни за что не ратовали, а только поглядывали друг на друга и улыбались.

Почти все рабочие стояли с глиняными трубками в зубах, засунув руки в карманы, и одобрительно кивали в ответ на каждое слово выступавшего. Патриоты под национальными флагами по большей части были в черных котелках и, кивая, кричали: «Правильно! Верно!» В остальных маленьких группках вели себя менее оригинально, иногда спорили друг с другом, но тоже сдвигали вместе головы, как бараны. Между группами прохаживались крепкие молодые люди в шляпах набекрень, которые непрерывно острили, хохотали, поглядывали на других гуляющих. И, наконец, за пределами этих групп кучками по трое-четверо стояли лондонские полисмены: высокие, большерукие, большеногие, словно их всех родила одна мать.

Самыми приметными были гвардейцы в красной форме – стройные, прямые, как будто написанные на холсте, и с такими идеальными стрелками на брюках, точно в них вставили железные штыри. Гвардейцы щедро улыбались, показывая ослепительно-белые зубы, и сверкали выбритыми до синевы затылками. Они никого не слушали, а просто стояли в самых оживленных местах, зыркая глазами вокруг. Постояв так несколько минут, они подхватывали под руку какую-нибудь девушку и отправлялись с ней любезничать.

На лужайке сидели и лежали мужчины и женщины. Одни обнимались, другие читали газеты, третьи только делали вид, что читают, а на самом деле поглядывали на ноги девушек. Среди взрослых бегали дети в ярких костюмчиках, носились с радостным лаем жирные собаки. Няни в белых панамах, ворча, опекали своих ангелочков.

Ма Вэй долго стоял поодаль, но по-прежнему ничего не слышал и не мог придумать, куда идти дальше.

Ему было года двадцать два или двадцать три. Довольно высокий, худой, но не слабый, с чистым желтым лицом, он обращал на себя внимание своими густыми, загнутыми кверху бровями, которые придавали его большим глазам вечно смеющееся выражение. Если бы не эти брови, его взгляд был бы сейчас, наверное, просто страшным. Глаза очень черные и блестящие, с яркими белками, нос небольшой, как раз подходящий к лицу и росту. Губы тоже чуть загнуты вверх, подобно бровям, благодаря чему выглядел он всегда приветливо.

Казалось, юноше было рано о чем-либо печалиться, но его нахмуренные брови, опущенная голова, сгорбленная фигура – все говорило о том, что он уже утратил часть своей молодости.

На Ма Вэе были серый шерстяной костюм и черное суконное пальто, хорошо сшитые, но давно не чищенные, утратившие свой первоначальный вид. По сравнению с гвардейцами в красных мундирах, которые любезничали на поляне с девушками, он выглядел явно несчастным.

Солнце уже садилось. Алая заря, опускаясь на зеленую бархатную траву, окрашивала ее в фиолетовый цвет. Красные знамена рабочих постепенно начали багроветь, словно запекшаяся кровь. Выступающих становилось все меньше. Засунув руки в карманы пальто, Ма Вэй сделал несколько шагов и остановился у железной ограды парка. На западной стороне неба заря уже вытеснила последние солнечные лучи. Серая мгла, смешавшись с этими лучами, запестрела, как иссиня-седые полосы на шее дикого голубя. Серый цвет медленно густел и, соединяясь с плывущим по земле туманом, поглотил все вокруг. Знамена превратились в черные точки. Макушки деревьев вдалеке охватили их и утащили в ночь.

Люди почти все разбрелись. Зажглись газовые фонари. Вокруг Гайд-парка забегали красные, зеленые, желтые огни машин. Пробираясь сквозь туман, они слились в длинную живую радугу.

На лужайке не осталось людей, только один черный силуэт возле ограды.

Ли Цзыжун уже забрался под одеяло, завернулся поудобнее и почти заснул, как вдруг внизу зазвенел дверной колокольчик. Парень хотел открыть глаза, но голова безвольно скользнула по подушке. Он лишь успел подумать: «Кажется, что-то прозвучало?..»

– Дзинь! – снова зазвенел колокольчик.

Ли Цзыжун через силу открыл глаза и прислушался. «Что за черт звонит среди ночи? Кто это?!»

Он оперся о постель и, сев, откинул занавеску на окне. В переулке горел газовый фонарь, но туман был слишком густым, так что увидеть ничего не удалось.

Колокольчик зазвенел еще настойчивее. Ли Цзыжун поднялся, нащупал в темноте туфли, и кожа его мгновенно покрылась пупырышками. Хотя стоял уже конец апреля, ночами было очень холодно. Так же ощупью он включил свет, накинул на плечи пальто и, затаив дыхание, на цыпочках спустился вниз. Хозяйка, живущая здесь, уже заснула, и если он ее разбудит, то наверняка нарвется на скандал. Тихонько открыв дверь, Ли Цзыжун спросил:

– Кто там?

Казалось, он боялся разбудить не только хозяйку, но и туман на улице.

– Я.

– Это ты, Ма? Чего трезвонишь?

Ма Вэй ничего не ответил, но вошел и сразу направился наверх. Ли Цзыжун со всеми предосторожностями закрыл дверь и бесшумно последовал за гостем. У дверей своей комнаты он остановился и прислушался. Внизу все было тихо. «Слава богу, хозяйка не проснулась! – подумал он. – А то утром на завтрак я получил бы не столько еды, сколько брани!»

Когда они вошли в комнату, Ма Вэй снял пальто, бросил его на спинку стула, но по-прежнему не произносил ни звука.

– Что с тобой, Ма? Снова со стариком повздорил?

Ма Вэй отрицательно покачал головой. При свете электрической лампы его лицо казалось еще желтее и печальнее, под глазами виднелись синие мешки, на кончике носа выступили капельки пота.

– Что с тобой? – повторил Ли Цзыжун.

Вздохнув, Ма Вэй облизал пересохшие губы.

– Я страшно устал. Можно мне переночевать у тебя?

– Но здесь только одна кровать! – улыбнулся Ли Цзыжун.

– Ничего, я посплю в этом кресле. Ночь как-нибудь протяну, тогда завтра легче будет действовать.

– А что ты собираешься делать завтра?

Ма Вэй снова покачал головой. Зная его характер, Ли Цзыжун понимал, что расспрашивать бесполезно, раз сам ничего не говорит.

– Ладно, – сказал он, взъерошив волосы, – ты ложись на кровать, а кресло я возьму себе. – Он постелил на кресле плед. – Но рано утром тебе придется уйти, чтобы хозяйка не заметила. Ложись скорей!

– Нет, ты спи на своем месте, а я в кресле! – Ма Вэй улыбнулся, но суровой улыбкой. – На рассвете я уйду, обязательно.

– Куда же ты пойдешь? Скажи, а то я всю ночь не смогу заснуть. Снова со стариком поругался, что ли?

– Не говори! – зевнул Ма Вэй. – Вообще-то я не собирался к тебе, но сегодня вечером уехать не сумел, вот и пришлось тебя потревожить.

– А куда ты надумал ехать?

Поняв, что Ма Вэй ни за что не ляжет на кровать, Ли Цзыжун дал ему кроме пледа еще и пальто. Потом погасил свет и лег сам.

– В Германию или во Францию – не знаю точно.

– По торговым делам отца?

– Отцу я не нужен!

– Вот как? – изумленно откликнулся Ли Цзыжун и больше ничего не сказал.

Они долго молчали. На улице было очень тихо, лишь издали доносились свистки паровозов да пароходные гудки. Часы на церковной колокольне пробили два раза.

– Тебе не холодно? – спросил Ли Цзыжун.

– Нет…

Перед тем как заснуть, Ли решил встать пораньше, чтобы не дать Ма сбежать: «С утра помоюсь холодной водой, оставлю хозяйке записку, что сегодня из-за срочных дел завтракать не буду, а сам вместе с ним пойду перекусить на улицу. Потом верну его домой, нет, лучше в лавку: там его отец не решится скандалить… Ничего, дети часто ссорятся с родителями. Ма еще слишком молод, наивен…»

Во сне Ли Цзыжун продолжал размышлять, потом услышал тарахтенье тележки молочника, все более частые гудки машин… Он лихорадочно открыл глаза – лучи солнца уже пробивались сквозь занавеску. Плед и пальто лежали на кресле, но Ма Вэя не было! Вскочив и набросив на плечи пальто, Ли Цзыжун подошел к окну. Вдали виднелась Темза. На ее берегах еще не замечалось особого движения, но лодки и катера уже сновали по воде. Деревья выпустили первые бледно-зеленые листочки, которые сейчас были окутаны легким туманом. Солнце, пробиваясь сквозь туман, золотило эти листочки и превращало их в зеленоватые жемчужины, только что выловленные из воды. Большинство лодок было без парусов, лишь на нескольких висели белые клочки, похожие на бабочек, порхающих среди цветов.

Начинался утренний прилив. Волны, освещенные солнцем, золотились, как чешуя. Временами эта чешуя разрывалась и рассыпалась множеством искр или покрывалась белыми гребешками – нежными, словно пушинки одуванчика.

Одна из парусных лодок плыла вперед, а волны подгоняли ее, точно дракон мотылька. Ли Цзыжун зачарованно смотрел, как она плывет, потом открыл окно и решил убрать в комнате. На столе блеснула какая-то безделушка, под ней лежала записка. Ли Цзыжун торопливо прочел ее и похолодел. Медленно подошел к креслу, сел, снова перечитал записку. В ней было всего несколько иероглифов, коряво написанных карандашом, наверное, в полутьме:

Дорогой Цзыжун, спасибо тебе! Колечко передай, пожалуйста, мисс Уэндел. До свидания!

Глава вторая

Эта история началась за год до того, как Ма Вэй тайком ушел от Ли Цзыжуна. Некий пастор Ивенс больше двадцати лет служил миссионером в Китае и полагал, что знает об этой стране все – от триграмм Фу Си до попытки Юань Шикая стать императором[1]. Последнее событие ему особенно нравилось. Правда, китайским языком он владел плохо, но в Лондоне мог считаться настоящей живой китайской энциклопедией. Китайцев он любил так, что даже ночью, обливаясь горячими слезами, молился о том, чтобы Бог поскорее сделал Китай колонией Англии. Ведь если англичане не будут управлять китайцами, эти желтолицые черноволосые черти никогда не попадут в рай!

Преподобный Ивенс шел по Оксфордской улице – и шел очень бодро, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет. Эта улица с раннего утра до поздней ночи была полна женщин, поскольку, кроме нескольких табачных лавок, почти все здешние магазины торговали дамскими товарами. Приблизившись к ним, женщина, как бы она ни спешила, уже не могла сдвинуться с места. Ведь тут в витринах красовались разноцветные шляпки, туфельки, перчатки, сумочки… и все это обладало необыкновенной притягательной силой для женских глаз, тел и душ. Когда же по Оксфордской улице шел отец Ивенс, его строгая религиозная мораль значительно слабела. Стоило ему сделать шаг вперед, как его высоко вздернутый нос утыкался в зонтик чопорной старухи; стоило попятиться, как он наступал своим твердым каблуком (мягкие, каучуковые он не терпел) на дамскую ножку; стоило вынуть платок, как его локоть попадал в женскую корзинку… Короче говоря, каждый раз после возвращения с Оксфордской улицы Ивенс был вынужден менять по меньшей мере одну рубашку и два носовых платка. А уж всякие там «извините» или «простите за неосторожность» приходилось говорить раз сто.

Вырвавшись из этого кошмарного водоворота, пастор глубоко вздохнул, возблагодарил Господа и продолжил свой путь. На его седых висках, словно растаявший снег, блестели капли пота. Хотя ему и было уже за шестьдесят, держался он очень прямо, был всегда гладко выбрит, и его щеки, если бы не морщины, напоминали багровую глазурованную черепицу. Глаза большие, с маленькими зрачками, а над ними – голые мясные холмики, которые лет двадцать или тридцать тому назад были бровями. Очки вечно сползали на кончик вздернутого носа, из-за чего Ивенсу было гораздо легче смотреть поверх очков, чем через них. Губы очень тонкие, опущенные книзу и производившие на прихожан удручающее впечатление – вместе с пристальным взглядом карих глаз поверх очков. Но на самом деле преподобный Ивенс был человеком очень добрым, что еще раз доказывает, что миссионеру необходимо иметь противоречивый облик.

Дойдя до Музейной улицы, он повернул налево, миновал площадь Торрингтон и зашел в переулок Гордона. Здесь жило немало китайских студентов. Вообще китайцы в Лондоне делятся на два основных типа: рабочие и студенты. Первые живут по большей части в Ист-энде, в печально знаменитом Китайском квартале. Немцы, французы, американцы и другие иностранцы, недостаточно богатые, чтобы съездить на Восток, но способные побывать в Лондоне, обязательно отправятся взглянуть на Китайский квартал и черпают там материал для романов, дневников и очерков. В этом квартале нет ничего особенного, как и в самих китайских рабочих, но посмотреть на них нужно непременно. Ведь Китай – слабая страна, вынужденная экспортировать свою рабочую силу, и на нее очень удобно навешивать всевозможные ярлыки. Если в Китайском квартале живет двадцать китайцев, то в иностранных сочинениях их оказывается пять тысяч, причем все эти желтолицые дьяволы как один курят опиум, незаконно торгуют оружием, убивают людей, прячут их трупы под кроватями, насилуют женщин, невзирая на возраст, и творят прочие дела, за которые мало разрубить на десять тысяч кусков. На основе этих сообщений пишутся пьесы, снимаются фильмы, а иностранные девушки, старухи, дети и английские короли, которые смотрят эти пьесы и фильмы, принимают их за чистую монету и начинают считать китайцев самыми подлыми, грязными и мерзкими двуногими в мире.

В двадцатом веке понятия «человек» и «государство» особенно тесно взаимосвязаны. Подданные сильной страны – это люди, а слабой? Очевидно, собаки… Именно так и смотрят на китайцев. Когда же мы наконец откроем глаза? Настало время распрямиться, а иначе нас вечно будут считать собаками!

Если у Китайского квартала такая дурная слава, то китайским студентам, естественно, тоже не везет. Их не пускают в более или менее приличные гостиницы, не говоря уже о частных домах. Им удается найти пристанище лишь в скромных домах за Британским музеем – и не потому, что в этом районе живут какие-то особо добрые люди, а потому, что они привыкли к общению с азиатами, вынуждены терпеть их. Торговец курами вовсе не обязательно любит кур; так и англичане, сдающие нам жилье, весьма редко любят китайцев.

Тридцать пятый дом по переулку Гордона принадлежал вдове Уэндел. Это был небольшой трехэтажный домик из семи или восьми комнат, огороженный живой изгородью. На ступенях этого дома никогда не было ни пылинки; медное кольцо на красной двери всегда до блеска начищено. На втором этаже, почти сразу после входа, человек попадал в маленькую гостиную, а затем в столовую. Внизу была кухня, наверху – еще три комнаты.

Подойдя к дому, отец Ивенс снял шляпу, стер с лица пот, поправил галстук и, лишь убедившись, что в его фигуре нет ни малейшего изъяна, тихо поднялся по ступеням. Здесь он немного постоял, потом дважды стукнул медным кольцом по двери – осторожно, как музыкант, пробующий звук на рояле.

Наверху послышались дробные шажки: кто-то сбегал по лестнице. Дверь слегка отворилась – из-за нее показалось лицо миссис Уэндел.

– А, преподобный Ивенс! Как поживаете? – Она открыла дверь пошире и протянула свою белую ручку для пожатия. Пастор, конечно, воспользовался этим и, зайдя в переднюю, повесил шляпу и пальто на вешалку.

Гостиная была очень чистой и уютной, даже гвозди, на которых висели картины, казалось, улыбались. В центре комнаты лежал длинный зеленый ковер, на нем стояли два небольших кресла, дубовые стулья с зеленой плюшевой обивкой и чайный столик с трехцветной китайской фарфоровой вазочкой, а в ней – белые розы. У стены пианино с двумя или тремя фотографиями в рамках, перед ним – лаковый табурет. На табурете лежала белая толстая болонка, которая, завидев пастора, тут же спрыгнула на пол и, виляя хвостом, стала тереться о его ноги. Кроме картин на одной из стен висела пара фарфоровых тарелок; на этажерке стояло несколько книг – романы, сборники стихов и еще что-то. Миссис Уэндел села на освободившийся табурет, болонка вспрыгнула ей на колени и, скосив голову, продолжала смотреть на пастора. Тот устроился в кресле, подтолкнул к переносице очки и стал восхвалять болонку. Наконец, вдоволь нахвалившись, он осторожно спросил:

– Миссис Уэндел, у вас еще свободны комнаты наверху?

– Да, к сожалению, – ответила та, одной рукой обнимая собачку, а другой придвигая к пастору пепельницу. Он набил себе трубку табаком.

– По-прежнему собираетесь сдавать их?

Женщина насторожилась:

– Подходящим людям можно и сдать.

– У меня есть два друга, которые срочно ищут квартиру. Люди очень надежные. – Пастор посмотрел на нее поверх очков и продолжал, заискивающе понизив голос: – Два китайца… – Тут его голос стал едва слышен. – Два очень порядочных китайца.

– Китайца? – изменилась в лице женщина.

– Очень порядочных китайца! – повторил Ивенс и украдкой взглянул на нее.

– Извините… – начала она, но пастор, не дав ей продолжить, тут же перехватил инициативу:

– Я ручаюсь за них! Если они чем-нибудь проштрафятся, можете спросить с меня! Я никак не могу найти им приют, так что пойдите мне навстречу, миссис Уэндел! Это отец и сын, старший из них к тому же христианин. Во имя Бога вы должны… – Пастор нарочно умолк, ожидая, произведут ли впечатление его слова о Боге.

– Но… – нетерпеливо возразила миссис Уэндел. Похоже, Бог ее ничуть не взволновал.

Пастор снова не дал ей продолжить:

– Вы можете брать с них больше, а то и вовсе выставить, если они поведут себя недостойно. И тогда я ни за что… – Он затянулся трубкой и проглотил дальнейшие слова вместе с дымом, чувствуя, что они не очень соответствуют духу Библии.

Миссис Уэндел встала:

– Отец Ивенс, вы знаете мой характер! В нашем переулке многие разбогатели на иностранных квартирантах, осталась едва ли не одна я. Я предпочитаю получать меньше, но иностранцев к себе не брать. И горжусь этим. Почему вы не обратились в другое место?

– Я же говорю, что обращался, и не раз, но квартиры все неподходящие. А у вас на третьем этаже как раз три комнаты: каждому по спальне плюс третья общая, своего рода кабинет. Как хорошо!

– Но, отец Ивенс… – Вдова вытащила из кармана платочек и вытерла губы, хотя вытирать их не было никакой необходимости. – Вы думаете, я позволю, чтобы в моем доме варили крыс?

– Китайцы не… – Пастор хотел сказать, что они не едят крыс, но подумал, что такое прямое заявление обидит хозяйку и она совсем заартачится. Не лучше ли сменить тон? И он спешно поправился: – Я специально предупрежу их, чтобы они не ели крыс! Миссис Уэндел, я не смею больше занимать ваше время; давайте так договоримся: вы возьмете их на одну неделю, а если они будут вести себя плохо, выдворите. Что же касается квартплаты, то назначайте ее сами. В гостинице они жить не могут, там сами знаете, какой народ, я не хочу, чтобы они с ним сталкивались. Все мы христиане и должны уметь терпеть, так что пойдите им навстречу!

Женщина чесала болонку под подбородком и долго молчала, прикидывая, что лучше: получить несколько лишних монет или решительно отказаться от поджигателей, убийц и пожирателей крыс? Но прийти к окончательному выводу она так и не могла. Чувствуя, что пастор томится от неизвестности, вдова машинально произнесла:

– А опиум они не курят?

– Нет-нет! – воскликнул пастор.

Миссис Уэндел задала еще множество вопросов, извлеченных ею из романов, фильмов, пьес и миссионерских отчетов о Китае; ей очень хотелось, чтобы вода спала и камни выступили. Но вскоре она раскаялась в этом: ведь ее любопытство фактически свидетельствовало, что она уже согласилась сдать комнаты.

– Спасибо вам, миссис Уэндел! – улыбаясь, молвил пастор. – Итак, договорились! Я думаю, в неделю вам стоит брать по четыре фунта пятнадцать шиллингов, с завтраками и ужинами.

– Только пусть не лезут в мою ванну!

– Правильно! Я предупрежу их, чтоб мылись в бане.

Сказав это, пастор, даже забыв погладить болонку, схватил пальто, шляпу и убежал. Только на улице, найдя укромное местечко, он отдышался:

– Черт бы ее драл! Из-за двух паршивых китайцев…

Отец и сын Ма сели на пароход в Шанхае и доплыли до Лондона без всяких пересадок. За сорок дней путешествия Ма-старший всего один раз вылез на палубу, поглядел вокруг мутными от качки глазами и, не говоря ни слова, вновь скрылся в каюте. Во второй раз он вышел уже тогда, когда корабль спокойно стоял в лондонском порту. Младший Ма оказался гораздо сильнее отца и немного пострадал от морской болезни лишь возле Тайваня, а после Гонконга и вовсе привык.

Облик младшего Ма мы уже описали, только на корабле он был менее худым, да и брови не хмурились так печально. Он впервые ехал за границу, все казалось ему новым и интересным. Опершись о перила, Ма Вэй стоял на палубе, подставив раскрасневшееся лицо морскому ветру, и его мысли играли, точно волны.

Ма-старшему было чуть больше пятидесяти, но он нарочно напускал на себя старообразный вид, как будто в пятьдесят лет человек уже и травинки не может поднять, а должен только есть и спать. Каждый лишний шаг вырастал для него в проблему. Он был чуть ниже своего сына, но значительно упитаннее его. Круглое лицо, мохнатые брови, черные усики, лишь немного поседевшие за последние год-два. Глаза такие же большие, блестящие и красивые, как у сына; на носу – очки в агатовой оправе. Он не был ни близорук, ни дальнозорок, а носил очки только для важности и солидности.

Ма Цзэжэнь, как его звали, в юности учился в английской школе при христианской миссии, знал немало английских слов, владел и грамматикой, но во время экзаменов вечно получал не больше тридцати пяти баллов из ста. Иногда, раскрыв англо-китайский словарь, он увлекал в тихое местечко какого-нибудь отличника и предлагал ему: «Давай посоревнуемся, спросим друг друга по пятьдесят английских слов! Посмотрим, кто кого!» Отличник нередко оказывался посрамленным, и Ма гордо удалялся со словарем под мышкой, мурлыча под нос победную песенку. После этого результаты экзамена для него уже ничего не значили.

Он был уроженцем Кантона, но с детства жил в Пекине и всем говорил, что он пекинец. Только когда в цену вошли три народных принципа южанина Сунь Ятсена и кантонское правительство расширило свое влияние, Ма Цзэжэнь стал писать на своих визитных карточках, что он родился в Кантоне. Окончив миссионерскую школу, он тут же женился и зажил совсем неплохо благодаря родовому наследству и помощи старшего брата. Несколько раз он пытался стать письмоводителем министерства просвещения, но во время конкурса проваливался на сочинениях и был вынужден отказаться от своей мечты. А для занятий иностранными делами он недостаточно владел английским. Кто-то рекомендовал его преподавать английский в школе, но Ма Цзэжэнь был слишком горд, чтобы взяться за школьную указку.

От безделья Ма начал тайком ходить по публичным домам, возвращался поздно и на этой почве частенько ссорился с супругой. К счастью, это происходило ночью, так что посторонние почти ничего не слышали. Порою он даже закладывал золотое кольцо жены, но когда старший брат присылал ему денег, тут же покупал ей новое. Жена, привыкнув к этому, полушутя выговаривала ему, а он весело рассказывал ей, как в очередной раз заложил кольцо.

Ма Вэй появился лишь на четвертый год их супружества. Еще до его рождения Ма Цзэжэнь сообщил об этом радостном событии брату, прося денег и намереваясь с помпой отметить первый месяц младенца. Брат действительно прислал денег, и все их родственники и друзья вскоре съели целую гору Тайшань[2], так что даже соседские собаки долго наслаждались рыбьей требухой и свиными копытцами.