Двое в Лондоне

После рождения ребенка общественный статус супругов значительно повысился, и они стали считаться уже не просто супругами, а родителями. К своим родительским обязанностям они относились не слишком рьяно, но славу вкушали в полной мере. Тогда-то Ма Цзэжэнь и позволил себе не брить волосы на верхней губе, которые за два-три месяца превратились в усики. А его жена, чтобы соответствовать этим усикам, стала меньше краситься. К величайшему сожалению, когда Ма Вэю было восемь лет, она умерла – то ли от простуды, то ли от переедания. Ма Цзэжэнь очень горевал: не столько из-за того, что сын остался сиротой, сколько потому, что нельзя было добиться прославляющего ее императорского указа, какие иногда издавались в старину. По щекам безутешного вдовца все время катились слезы, так что его усики стали похожи на щетку, которой пчеловоды чистят ульи.

Деньги на траурную церемонию снова дал брат, ибо похоронить жену следовало как можно торжественнее. Эти ритуалы потребовали даже больше средств, чем день рождения Ма Вэя.

За всеми этими хлопотами печаль Ма Цзэжэня понемногу развеялась. Родственники и друзья решили женить его снова. Он и сам подумывал об этом, да не мог найти подходящей кандидатуры. Жениться во второй раз куда труднее, чем в первый. Теперь у него уже был небольшой опыт по части женщин, и он знал, что и красивую, и некрасивую жену надо кормить, причем кормить почти одинаково, так почему бы не выбрать красивую? Но много ли на свете красивых женщин? Найти подходящую оказалось трудно. Иногда он был уже близок к успеху, однако то ли кто-то шептал невесте какую-нибудь гадость, то ли сам господин Ма был слишком ленив и никчемен, но кандидатки почему-то били отбой. В другом случае ему услужливо сказали, что на носу у невесты три веснушки, как будто на костяшке домино. Брак снова расстроился: кому интересно, чтобы нос его жены сравнивали с игральными костяшками?

Было тут и еще одно обстоятельство: господин Ма мечтал стать чиновником, видя в этом единственное средство продолжить славу предков. Хотя за свою жизнь он не занимал ни одной официальной должности, мечта об этом в нем никогда не ослабевала. Жена тоже могла стать ступенькой в карьере, так что выбирать ее наобум было нельзя. Если жениться на дочери высокопоставленного лица, тесть непременно захочет тебя выдвинуть. А если… Таких «если» было очень много, но ведь предположения далеко не всегда превращаются в дела.

– Если мне удастся жениться на дочери министра, я стану, по крайней мере, начальником отдела, – говорил он своим близким.

– А у всех ли министров есть дочери и захотят ли они выйти за тебя? – отвечали ему.

Да, надежды на женитьбу и должность уплывали от него.

Когда Ма Вэй проштудировал дома «Три малых книги» и «Четверокнижие»[3], отец отдал его в миссионерскую школу, потому что при ней можно было жить и кормиться. В свободное время господин Ма и сам захаживал туда: повидать сына, а заодно поболтать с пастором Ивенсом. В результате Ма Цзэжэнь принял христианство. Все равно делать нечего, так почему бы не креститься, не ходить в миссию? Это же бесплатно! После крещения господин Ма целую неделю не играл в кости, не пил вина и даже купил сыну Библию на английском языке в красной обложке.

Когда закончилась мировая война, старший брат Ма Цзэжэня переехал в Англию, занявшись торговлей антиквариатом. Каждые три-четыре месяца он продолжал присылать брату деньги, иногда поручал ему подыскать в Пекине какой-нибудь товар. Ма Цзэжэнь с детства презирал торговцев, но был вынужден подбирать для брата всякие старинные вазочки и чашки. Отправляясь за ними на Глазурный рынок, он обязательно заходил в харчевню у Передних ворот и пропускал несколько чарок рисовой водки с жареными «треугольниками».

В конце концов брат господина Ма умер в Лондоне и завещал своему ближайшему родственнику продолжить его дело.

В это время пастор Ивенс уже два или три года как вернулся на родину. Ма Цзэжэнь, вооружившись англо-китайским словарем, написал ему письмо, спрашивая, стоит ли ему с сыном приехать. Ивенс очень обрадовался такому варианту, потому что у него возникала возможность показать англичанам, что их миссионеры в Китае не бездельничают. Он ответил господину Ма, что ехать нужно непременно, и тот с сыном отправился в Шанхай. Здесь он купил билеты в каюту второго класса, два европейских костюма, несколько коробок чая и прочую мелочь. Не успел пароход выйти из гавани, как Ма Цзэжэнь, сняв очки, завалился в своей каюте и лежал так, не двигаясь, до самого Лондона. Его буквально выворачивало наизнанку.

Английские таможенники выглядят по-разному, но все скроены на один манер и сразу видят, чем ты занимаешься. Одним глазом они смотрят на тебя, а другим – на давно устаревшие таможенные правила. За ухом торчит огрызок карандаша, брови нахмурены, на лице вечно суровое выражение. Со своими соотечественниками они довольно любезны: проверяют документы и шутят, похохатывают, с женщинами особенно охотно. Но к иностранцам они относятся совсем по-другому: плечи брезгливо вздернуты, уголки рта опущены – в общем, сплошной империализм. Иногда они могут улыбнуться и иностранцу, однако потом ни за что не выпустят его на берег. После проверки таможенники сходят с корабля вместе со всеми, удовлетворенно потирают руки и говорят тебе: «Погода очень холодная!» И еще нахваливают твой английский язык.

Сначала был паспортный контроль. Отец и сын прошли его спокойно, так как господин Ма вез с собой кучу документов, присланных братом, а у Ма Вэя было направление на учебу от министерства просвещения. За паспортным контролем следовал медицинский, но и его миновали благополучно: у обоих Ма не было ни чахотки, ни других болезней. Английский врач даже посоветовал им в шутку есть побольше говядины, тогда здоровье будет еще крепче; дескать, во время мировой войны англичане победили немцев именно потому, что ежедневно ели говядину. Затем господ Ма заставили открыть все чемоданы и коробки, но, к счастью, они не везли с собой ни опиума, ни оружия. Только за чай и шелковую одежду с Ма-старшего содрали десять с лишним фунтов. Ма Цзэжэнь не очень понял, почему за такие вещи нужно платить пошлину, но пригладил усы и покорно заплатил. От всех этих переживаний он едва чувств не лишился и с горечью думал: «Если бы знал, что все так хлопотно, ни за что бы не поехал за границу!»

В порту они пересели на поезд. Ма-старший устроился в уголке, молча закрыл глаза и сразу заснул, а Ма Вэй начал смотреть в окно. Равнины перемежались холмами, и те и другие были зелеными. Поезд мчался так быстро, что, кроме зелени, ничего особенного разглядеть не удавалось, только разноцветных коров и овец, которые мелькали в окне, словно цветы на весеннем лугу.

Постепенно зелени становилось все меньше, а домов – все больше. Поезд сильно замедлил ход, по обеим сторонам уже шли улицы. Наконец паровоз дал свисток и остановился.

Господин Ма продолжал сидеть, как бодисатва, слегка разинув рот – наверное, что-то хотел сказать во сне.

На перроне было очень много встречающих. «Эй, сюда!» – кричал кто-то носильщику, и тот катил к нему свою тележку. «Я здесь!» – махая шляпой, окликал мужчина женщину. Дверь вагона открылась, встречающие бросились к пассажирам. Одни размахивали руками, другие – платками, третьи во всю курили, так что поезд почти скрылся в клубах дыма. Мимо сновали продавцы газет, цветов, папирос – часто тоже с тележками. Англичане относятся к торговле так же серьезно, как к похоронам.

Ма Вэй затормошил отца, тот сладко потянулся и хотел снова уснуть, но тут какая-то девица, прорываясь к выходу, крепко двинула его чемоданом по носу. Девица воскликнула: «Извините!», Ма Цзэжэнь потер нос и наконец проснулся. Младший Ма поспешно собрал все пожитки и уже хотел выйти из вагона, как подоспел пастор Ивенс. Забыв даже поздороваться с прибывшими, он схватил самый большой чемодан и потащил его к выходу.

– Быстро вы доехали! Ну как, на море не очень намучились? – спросил он отца и сына, вытаскивая чемодан на перрон.

Ма-старший с маленькой коробочкой в руках торжественно вышел из вагона, словно начальник области из собственного паланкина.

– Как поживаете, отец Ивенс? – церемонно произнес он, ставя свою коробочку на чемодан. – Как здоровье вашей супруги, дочери, сына?

Пастор, прервав его тираду, снова схватил самую тяжелую кладь и закричал:

– Ма Вэй, тащи все сюда! С собой вы сейчас возьмете только личные вещи, а остальное сдадим в камеру хранения!

Юноша и пастор, обливаясь потом, понесли весь багаж, а господин Ма медленно пошел налегке. В камере хранения пастор сдал чемоданы, получил квитанцию и, объяснив Ма-старшему, сколько нужно платить, добавил:

– Давайте деньги! Сегодня вечером багаж будет доставлен вам на квартиру. Удобно, не правда ли?

Господин Ма отдал деньги, но все-таки усомнился:

– А ничего не потеряется?

– Нет-нет, не беспокойтесь! – Пастор взглянул своими желто-карими глазами сначала на него, потом на Ма Вэя: – Вы не голодны?

– Нет, – поспешно ответил господин Ма. Во-первых, говорить о пище, едва прибыв за границу, было несолидно, а во-вторых, стоило ли заставлять пастора угощать их?

– Не верю! – откликнулся Ивенс. – Вы обязательно должны что-нибудь поесть!

Церемониться дальше уже было неудобно, и господин Ма тихо сказал сыну:

– Ну раз он приглашает нас, не будем ему отказывать.

Они вышли из вокзала. Ма-старший нес свою фигуру, включая шею, так прямо, будто лежал в гробу, лишь руки и полы пальто слегка раскачивались. На вокзальной площади отец и сын увидели два или три небольших ресторана со стеклянными витринами. Пастор выбрал один из них, усадил гостей и спросил, что они будут есть. Ма Цзэжэнь снова повторил, что они не голодны, хотя в желудке у него урчало. Ма Вэй был не так церемонен, как отец, но за границей оказался впервые и просто не знал, что заказать.

Поняв, что спрашивать бесполезно, пастор решил проявить инициативу:

– Может быть, сделаем так? Каждому по кружке пива и по два бутерброда с ветчиной…

Он подошел к стойке, Ма Вэй помог ему донести пиво и бутерброды, а Ма Цзэжэнь опять не шевельнулся, подумав: «Покупать еду, да еще самому ее носить? Что за дурацкие нравы?!»

– Я обычно не пью ничего хмельного, – сказал пастор, поднимая кружку пива, – но сегодня, встретив друзей, готов отказаться от своего правила…

В Китае он всегда пил тайком, чтобы другие миссионеры не увидали, а сейчас решил прибегнуть к специальному объяснению. Он одним махом осушил кружку и стал восхищаться чистотой ресторанчика, потом вообще начал хвалить английские порядки:

– Да, это все добрая старая Англия! Сами видите! – Он откусил изрядный кусок бутерброда и долго жевал его своими искусственными зубами. – Ну как, Ма Вэй, морская болезнь не мучила?

– Нет, не очень. А вот отец почти не поднимался с постели.

– А я что говорил? Вы, господин Ма, напрасно притворялись, будто не голодны. Ма Вэй, принеси отцу еще кружку пива, да и мне кружку прихвати, что-то аппетит разыгрался! Я уже нашел для вас квартиру, сейчас поедем туда, сможете хорошенько отдохнуть…

Когда они поели, пастор велел Ма Вэю отнести на стойку все пустые кружки и тарелки, добавив при этом:

– С каждого по шиллингу. Нет, мы с господином Ма выпили по две кружки, так что с нас по шиллингу и шесть пенсов, а с Ма Вэя – шиллинг. У вас мелочь есть?

Господин Ма никак не ожидал такого поворота и подумал: «Какой же ты после этого священник, если несколько шиллингов спокойно выложить не можешь?» А вслух шутливо предложил заплатить за пастора.

– Нет-нет, – запротестовал Ивенс. – В Англии надо следовать английским правилам. Здесь каждый платит за себя!

Они вышли из ресторанчика. Пастор достал шесть медяков и протянул Ма Вэю:

– Иди вон туда и купи три билета, каждый по два медяка. Скажи, что до Британского музея. Сумеешь?

Юноша взял у него только два медяка, приложил четыре своих и направился к окошку, на которое показал ему пастор. Когда он вернулся с билетами, Ивенс обрадовался:

– Молодец, все правильно сделал! – Он покопался во внутреннем кармане и достал сложенный план города. – Возьми, это тебе! Видишь, мы сейчас на Ливерпульской улице? Вот эта красная линия. Через четыре остановки отсюда – Британский музей. Это знаменитое лондонское метро, запомни остановку!

И он повел их в метро.

Господин Уэндел умер десять с лишним лет назад, оставив своей жене лишь домик и немного акций.

Каждый раз, когда миссис Уэндел вспоминала мужа, она орошала слезами по меньшей мере два или три платочка. Покойник был всем хорош, но, к сожалению, не погиб на фронте и не оставил ей нескольких миллионов. Об этом она тоже не могла не вспоминать. Если бы муж пал на поле брани, он не только прославился бы во имя родины, но и заработал жене военную пенсию. Конечно, пенсия – не чета нескольким миллионам, и все же она позволила бы миссис Уэндел регулярно покупать новые чулки и шляпки, а по воскресеньям, когда так не хочется идти в церковь, – выпивать лишнюю бутылку пива.

Вскоре после смерти ее мужа разразилась мировая война, и миссис Уэндел из чувства патриотизма, усиленного нехваткой денег, пошла работать машинисткой в бензиновую компанию. В то время всюду не хватало людей, и она получала больше трех фунтов в неделю. Печатая на машинке, вдова жалела, что муж умер слишком рано, упустив случай погибнуть за родину, и ее слезы текли прямо на клавиатуру. Если бы он был сейчас жив, то непременно убил бы сто, а то и двести немецких солдат, захватил бы живьем самого кайзера и стал главнокомандующим, а она превратилась бы в жену главнокомандующего! Чем дольше она думала об этом, тем больше ненавидела немцев, которые нарочно начали войну после смерти ее мужа и отняли у него законную боевую славу. Надо уничтожить Германию, ни одной курицы и собаки в ней не оставить! В такт этим мыслям машинка стрекотала, как пулемет, а когда страница кончалась, миссис Уэндел обнаруживала в ней множество дырок, и страницу приходилось печатать снова.

Дочь вдовы была моложе матери ровно вдвое. Окончив школу, она поступила на шестимесячные курсы, где ее научили торговать шляпками: как раскладывать их в витрине, как предлагать и подбирать покупательницам… После этих курсов она нашла работу в шляпном магазине и получала шестнадцать шиллингов в неделю.

В годы войны миссис Уэндел скопила немного денег, а потом ее приглашали в компанию только на полторы-две недели, если требовалось кого-нибудь заменить, поэтому она почти все время проводила дома. Пока дочь училась, у них с матерью были очень хорошие отношения, проблем с послушанием не возникало. Но едва дочка поступила на работу, как эти отношения испортились, сменились довольно частыми ссорами. «Пусть эта белокурая дрянь идет своей дорогой!» – со слезами на глазах говорила миссис Уэндел болонке и целовала ее в ухо, а та от избытка чувств тоже иногда роняла слезу.

Одной из главных причин для ссор были обеды или ужины, потому что мать любила во всем порядок, а у дочери теперь водились деньги, и после работы она порой забегала в кондитерскую, к портному, к ювелиру. Правда, там она в основном смотрела, а не покупала, но при этом думала: «Вот прибавят мне жалованье, обязательно куплю эту красную коробку конфет или зеленое шелковое платье с вышивкой!» Чем дольше она смотрела, тем меньше хотела уходить и просто забывала, что пора возвращаться домой. А возвратившись и поужинав, тут же нацепляла шляпку и снова упархивала, как птичка.

Мать знала, что та гуляет с парнями, но это было в общем нормально. Расстраивало ее другое: что дочь, вернувшись поздно ночью, ничего ей не рассказывает. Или, наоборот, без всякого удержу рассуждает о замужествах и разводах. Однажды к ним зашел пастор Ивенс, так девчонка начала читать ему отрывки из полученных ею любовных писем. А Ивенс заходил для того, чтобы убедить ее в воскресенье посещать церковь. В результате он так ничего и не сказал: взял шляпу и убежал.

В молодости миссис Уэндел тоже понимала толк в любви, но ее идеалы были совсем другими. Герой ее романа мог одним ударом убить тигра или слона, однако при виде женщины смягчался и томно вздыхал. Женщины в ее представлении должны были обладать тонкой талией, маленькими ручками и то и дело падать в обморок, а придя в чувство, обнаруживать себя в сильных объятиях мужчины. Такие герои и красавицы могли только объясняться в любви под луной, в рощах или среди цветов, в крайнем случае целоваться. А представления дочери о любви были отнюдь не похожи на те, которые можно найти в романах: ее интересовало лишь то, как бы после замужества на бешеной скорости прокатиться с любовником в автомобиле, как пойти в суд и развестись с постылым мужем, как выйти замуж за итальянского повара, отправиться в Италию и поглядеть на живого Муссолини. А можно выйти за русского и поехать в Москву – специально, чтобы выяснить: прикрывают ли русские женщины колени юбками, или они ходят вообще без юбок.

После смерти мужа миссис Уэндел тоже подумывала о втором браке, и удерживали ее главным образом экономические соображения. Вряд ли удастся найти подходящего человека! Но о своих сомнениях она никому никогда не говорила, потому что сладость любви – в ее таинственности. Даже если в глубине коренятся какие-нибудь низменные мысли, они должны быть покрыты романтическим флером.

– Убирайся, убирайся, выходи за своего русского медведя! – говорила она дочери в минуты раздражения.

Примечания