Оценить:
 Рейтинг: 0

Пока зацветали яблони

Год написания книги
2023
Теги
1 2 3 4 5 >>
На страницу:
1 из 5
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
Пока зацветали яблони
Лариса Филиппова

Сюжет книги переносит читателя в конец восьмидесятых – начало девяностых годов прошлого столетия. В основу положено расследование известного в то время дела о банде, действовавшей по всему Союзу, а также рассказано о других первых делах молодого следователя милиции, об оказанной ей помощи, которая на многие годы позволила почувствовать себя уверенно в своей профессии. Именно общение с людьми, встретившимися ей в начале длинного пути работы следователем, помогло понять, что главное не рекламируемое, особенно в настоящее время, стремление быть богаче других, добиваться повышения по службе любым путём, а отношение к людям и человеческие ценности, которые существовали всегда.

Лариса Филиппова

Пока зацветали яблони

Моим Деду, Мариям и всем сотрудникам

Советской милиции, которые мне помогли,

научили работать и, главное – жить по совести.

Всё бывает, как бывает, а не так, как хочешь, чтобы было. Поэтому надо уметь радоваться тому, что есть,

а не печалиться о том, чего нет.

В. Токарева

По стёклам монотонно стучал дождь, непрекращающийся уже несколько часов. Всё за окном было грязным и промокшим: старая детская площадка с разваливающимися столом и скамейками, когда–то жёлтой насыпью песка вместо песочницы, беспомощно осевшей от этого дождя; то там, то тут лежащие кучки опавшей осенью листвы на неприкрытой земле; серые мрачные столбы с уличными фонарями и провисающими от воды проводами. Даже спешащие под непрекращающимися струями прохожие выглядели как-то серо. Казалось, что огромные капли плачущего неба падали, сталкивались друг с другом в воздухе, разлетаясь на тысячу мелких осколков, от чего сырость проникала в квартиру через стёкла, а точнее через рассохшиеся рамы. Хотя, возможно, что и проникала, так как рамы на окнах были совсем старые и даже плохо прокрашенные, а точнее с облупившейся краской. А зачем красить–то, ведь давно пора их поменять на пластиковые стеклопакеты, как это сделали многие другие. Щели были проклеены специальными узкими, непонятно из чего сделанными полосками, предназначавшимися для утепления таких вот пространств. Прямо перед подъездом в яме разлилась бездонная лужа, по которой беспорядочно расходились дождевые круги, а машины, проезжая через неё, застревая колёсами и, выбираясь, поднимали брызги, падающие тяжёлыми грязными волнами на их же и без того несвежие капоты. Сколько раз пытались выровнять асфальт, но всё безрезультатно – яма была непоколебима. В такие дни казалось, что дождь никогда не кончится, так будет всегда, а жизнь, как говорится, прошла мимо, словно случайный прохожий в потрёпанном старом полинялом плаще, полы которого раздувает порывистый холодный ветер. И никто о нём никогда не вспомнит, словно и не было его, даже лица в памяти ни у кого не останется. В общем, погода стояла под стать настроению и, как у незабвенного Антона Павловича, располагала к угнетающим мыслям и унылому пьянству.

На унылое пьянство, пожалуй, не потянуть, поскольку после пятидесяти граммов этого самого пьянства Лариска начинала клевать носом, а не приставать, как положено к мужикам, а вот с настроением в настоящее время было сложнее, в связи с чем угнетающие мысли прямо вот так и могли возникнуть, прочно обосноваться и надолго засесть в голове. А вот этого не очень-то и хотелось.

В квартире хоть и сухо, но всё равно неуютно. В коридоре на углу напротив входной двери висели в клочья разорванные обои – работа Макса – породистого, но без претензий, кота, которого величаво именовали Максимилианом Петровичем. Как и все мужики, он чувствовал себя хозяином жизни и благополучно сопел, уткнувшись в собственный, несомненно, благородный бок на старом, стёртом до дыр, когда–то белом, когда-то пуховом, а, возможно, когда–то и парадном, платке. Платок достался в дар, но никто этим даром не воспользовался. Сколько лет прошло, а он всё-таки служит, хотя бы Максу, облюбовавшему его в качестве коврика, который лежал на софе – такой же старой и продавленной до состояния ликвидации. Из её подушек покривившимися рядами, как строй новобранцев, даже через покрывало просматривались завитки пружин. Ещё бы, софу покупали, когда Лариска была в седьмом классе. Это было в другой жизни – советской: с пионерскими лагерями и галстуками, обещаниями под салютом Ленина, горнами и барабанами, зовущими в вечный поход за справедливостью и светлым безоблачным счастьем. В общем, когда близилась эра светлых годов, которая так уж получилось – не наступила, да что там, для многих так и не приблизилась, просто что-то пошло не так, никто же в этом не виноват.

А может, приблизились эти светлые года хотя бы в чём-то? Ведь тогда, как понимаешь теперь, не было ничего, ну, то есть абсолютно. Радовались мандаринам и шоколадным конфетам, которые «достали», да, именно «достали» к Новому году. Странный глагол в таком контексте. А теперь – мандарины круглый год, а уж конфет, как в сказке, видимо – невидимо. Правда вкус у них отличается от того, детского, так как шоколад давно был явно не такой, как раньше. Попадался, конечно, но в виде исключения из общих правил. Да и что там мандарины! Цифровые фотоаппараты, мобильники, компьютеры и прочие достижения человечества, включая иномарки, микроволновки и прочие приспособления с непонятными названиями, типа блендер. Останавливает, а точнее не пускает, в этот мир безоблачного благополучия, только цена. Видел бы это всё Дед. Впрочем, ему бы хватило и пульта к телевизору, на котором было далеко не два канала, к которым он привык, да и самого цветного телевизора, хотя и не с плоским и большим экраном, как у большинства, а с огромным отвисающим сзади, как неуклюжая огромная черепаха пустыни, кинескопом. При мысли обо всём этом всегда становилось грустно, что Дед до этих чудес не дожил, ничего о них не узнает и не увидит хотя бы этого телевизора, просто не пощёлкает пультом. А может быть они там, в другом мире, знают обо всём? Есть ли он этот мир? Жаль, что придуманные изобретения доступны не всем. Раньше, в той жизни, всё было понятно. Однообразно, как у всех. Возможно, плохо, как говорят теперь, но зато понятно. Учился на четвёрки – пятёрки – прямая дорога в институт. После института – распределение на работу, разумеется, по специальности. Ты ведь и поступал в институт, чтобы стать тем, кем хотел стать. Сейчас всё по-другому…

Один Макс не задумывался об этом, имея не только благородную породу, но и имя, которое, придумывали все вместе, назвав в честь известного поэта и художника. Какая порода – такое и имя. Кота, конечно же, не покупали, а просто приютили, пожалев, когда тому было уже около трёх лет. Возраст для кота всё–таки солидный. Его подобрали в районе, где жили родители Оли – девочки, которая работала с Лариской и делила с ней один кабинет. Но кошка в то время у них уже была, и ужиться на одной территории с ней, которую звали, собственно так же – Лариска, Макс, конечно бы не смог. Кошка была своенравная и котов откровенно не любила, а попросту ненавидела. Лариска, которой никогда не разрешали иметь дома животных, однозначно решила, что кот имеет право на жизнь. Такой породистый он продержался на скотном дворе с марта до середины октября, да ещё как! Он хотел выжить, он боролся за свою жизнь. Об этом свидетельствовал сломанный клык, да разорванный в клочья собаками бок, который бережно обработала зелёнкой мама Оли, предварительно сносив кота на осмотр к ветеринару. Кот надоел жене хозяина, ни много ни мало – прокурора района, в связи с чем, та поставила ультиматум. Разумеется, выбор пал не в пользу Макса. А ведь кот–то был прав, да ладно об этом, как говорится – это совсем другая история. Его привезли Лариске прямо на работу, и он полдня провёл в кабинете, благодарно жуя батон, который скармливала ему Оля. Лариска всё это время осматривала опий в различных вариантах, то есть в пакетах и плёнках совсем ещё сырой, в следовых остатках на банках, кружках, шприцах. Запах опия был стойкий, от него разболелась голова больше, чем обычно, как и от нытья прикованных к ней двух девиц – понятых, вынужденных отсиживать с ней не один час, присутствуя, так сказать при этом самом осмотре. Девицы передавали друг другу кота, который одурманенный от путешествия в машине, булки и, разумеется, запаха свежей массы наркотиков, расслабился и уснул, покорившись судьбе, до конца не понимая, чем же для него всё это закончится. Кота, кстати, в прежней жизни звали Мурзик, как выяснилось позже. Ну, какой же он Мурзик при такой-то родословной? Самой той бумажки, свидетельствующей о благородном происхождении, у Лариски, разумеется, не было, так как на скотный двор с документами не выпроваживают. Но, как известно, бьют по роже, а не по паспорту. Поэтому кота переименовали так, как ему и было написано на роду – благородно.

Лариска побрела на кухню с чашкой недопитого кофе – уже третьей за утро. «Имею право, зато не курю» – таков девиз. Тем более, после суток. Закончились последние дежурные сутки. Сколько же их было, самых разных, выматывающих до тошноты, в прямом смысле слова, когда целый день, а потом и ночь, не выходишь из дежурной машины и едешь с одного происшествия на другое, да ещё иногда с режущим слух звуком «мигалки». А по рации всё передаёт и передаёт дежурный, что там ещё случилось – приключилось в районе. Потом пишешь осмотры, перетряхивая в чужих квартирах или домах вещи и внимательно осматривая те места, где могли бы остаться следы пальцев, ладоней, обуви или, как правило, хозяйственных хлопковых пупырчатых перчаток. Дальше с этим работает эксперт. Затем начинаются допросы, составление других необходимых в дежурные сутки документов, упаковка вещдоков, хорошо, если те имеются и не в крови, которая капает, а, бывает, что и стекает да других всяких – разных выделений, так называемого биологического материала. Тогда следует процесс банальной просушки на батарее. Перед тобой мелькают самые разные лица. Кого–то приходится задерживать, как говорится, до выяснения обстоятельств, ну это если хватало тех самых доказательств, чтобы потом к ней не было претензий со стороны начальника либо собратьев по оружию, которого она, разумеется, никогда не носила, да собственно таковое долго даже закреплено за ней не было. Первое время она просто звонила Быкову – заместителю следственного отделения либо самому начальнику и спрашивала, отпускать или задерживать, ну чтобы чего не вышло. Ни разу ничего такого и не вышло. Звонки эти случались крайне редко, просто на первых порах не хватало опыта. Как же хотелось тогда снять и зашвырнуть подальше неудобный, сковывающий движения, китель, но ведь всё равно по окончании тех самых суток вешала его аккуратно в шкаф. Это ещё в райотделе, когда писали всё простой шариковой ручкой за тридцать пять копеек. Если и удавалось немного поспать, то это на сдвинутых в два ряда стульях, на которые укладывали общий дежурный матрас, а сверху застилали своей простынёй и укрывались своим одеялом. Подушка тоже была своя либо одна на кабинет. В этом случае присутствовала личная наволочка. После дежурства зачастую остаёшься, потому что сроки по делам и надо идти в следственный изолятор, а попросту СИЗО, ну, а если ещё проще, то в тюрьму.

Но по дороге домой, глядя через пыльные стёкла гремящего на всю округу трамвая на улицы района, где работала, Лариска продолжала упрямо считать, что всё не напрасно, перебирая в голове, сколько обворовано квартир и домов; сколько совершено разных нападений и собрано после них палок или ножей; сколько человек пострадало в так называемой бытовухе, а самое главное, – что хоть кому–то удалось помочь.

Однажды ночью она часа два простояла в глухом, так называемом, Калининском дворе, около трупа, с воткнутым в его грудь ножом. Как и положено, Лариска была на дежурстве в форме, прижимала к себе мягкую дерматиновую папку на молнии с документами, бланками, да чистыми листами, дожидаясь приезда следователя прокуратуры, ну и, разумеется, без оружия. Такие папки были тогда у всех. Лариска купила себе тёмно–малинового цвета, ей она показалась солиднее других, да и удобнее, исходя из количества отделений. Вот куда она потом делась? Возможно, так и осталась в райотделе. Опер и участковый, составлявшие вместе с ней их бравую опергруппу, рассосались по дворам в поисках очевидцев, а может и виновника сего торжества. Лариска даже не боялась самого трупа, который совсем недавно ещё был, в общем, существовал, одновременно думая о том, что в книжках пишут, что преступник всегда возвращается на место совершения преступления. Но почему-то страшно не было. А уж детективы она почитать любила, но в основном, зарубежные. Так сказать, классику. Лариска старалась не смотреть на труп в чёрной куртке из кожзама, на торчавшую из груди пластиковую бирюзового цвета рукоятку самодельного ножа, как знать, может и сделанного на том заводе Калинина, в чьих дворах он прилёг, да неестественным образом откинул вверх руку, а пялилась на фонарный столб, в свете которого замысловатой паутиной моросил мелкий сентябрьский дождик. Окна двухэтажных, со стенами, одетыми в жёлтую штукатурку домов, давно не горели, лишь кое-где включали и через минуту – две выключали по разной надобности свет. Следователи прокуратуры дежурили дома, в связи с чем за дежурным нужно было съездить, вытащить из постели, поставить на ноги, разбудить и доставить к месту в целости и сохранности, как дорогую хрустальную вазу.

Дождь тем временем усиливался, китель продолжал беспомощно намокать, а волосы предательски закручиваться в разные стороны. Всё не так, как в тех дурацких детективах и таких же фильмах. Там, как раз щёлкнул пальцами, и всё тебе с голубой каёмочкой, ну и из кабинета можно не выходить, а собственно зачем? Просто надо подумать за чашечкой чая (кофе тогда был в дефиците), да и раскрыть что там нужно. Следственные действия? А какие? А зачем? А это чё? Подумал, сразу допросил виновного, образ которого чудесным образом возник где-то там – то ли на горизонте, то ли за его пределами, а его прям сразу же и нашли этот образ, да и доставили, просто, как писалось там, «вычислили преступника». Счетоводы. Ну а после написания явки с повинной, собственно без сего документа, дел ведь не существовало там у них, направить какие–то там бумажки в суд или прокурору, но это уже зависит от полёта фантазии автора. Вот тебе и занавес…Браво! Поклон в пол по-русски. Аплодисменты. Хотя также показывали и как все носятся по улицам с табельным оружием, да в оперативной кобуре, ну что под одеждой, которое на постоянное ношение разрешалось прямо скажем, далеко не всем, по рапорту и только на определённое время. А кто об этом знает? Зато какой эффект! Носятся, не снимая, как лошадь в сбруе. Может, и спят с ним. Мало ли что, служба…Опасна и трудна.

Тем более, как же всё было далеко от всех кодексов, по которым её учили, и которые она будет продолжать изучать всегда сама, пока будет работать. Сколько их скопится за время её службы! Почему она их не выбрасывала, ведь можно было просто открыть комп и посмотреть, как там было в том или ином году по статьям и санкциям? Но, видимо, это пережитки прошлой, той самой советской жизни, когда в руках нужно было держать книгу, просто физически ощущать её листы. Господи, кто их консультирует-то всех? Но консультирует, ведь фамилии в титрах к фильмам регулярно мелькали, да ещё с каким званиями! Смотреть на всё это было когда смешно, когда грустно, в общем, по настроению. Особенно впечатляли словосочетания «следователь уголовного розыска» или «следователь по уголовным делам». Интересно, а консультанты и авторы творений понимали, что такого в природе не существует? А всё равно, воспоминания остались светлые, несмотря на все тяготы и лишения, так сказать. Кстати, преступление с тем трупом с ножом раскрыли в ту же ночь убийства, что называется «по горячим следам», то есть, как в тех самых детективах и аналогичных фильмах. Даже премию дали, в том числе и ей. За что? Разве за то, что охраняла. Ну, начальству виднее, тем более премия лишней никогда не была. Не было тогда ни поголовных «крыш», ни такого необузданного рвения и бойни за кресла и звёзды. Конечно, случались отдельные элементы, но ведь отдельные, выпавшие из общей обоймы. Просто все работали и верили, что борются с преступностью, как часто любили говорить: «Не считаясь с личным временем, идя на приказ». А ведь так и было, и работа, что поразительно, нравилась. Да, собственно, именно на такой работе невозможно было работать по-другому. Тогда Лариска искренне так считала. Хотя много лет спустя, видела, что оказывается, можно, можно и по-другому. В Управлении дежурства были не такие, легче, конечно, ведь делать–то самой ничего не приходилось, только консультировать? а если необходимо просто словесно встряхнуть какого–нибудь работающего два понедельника растерявшегося горе – следователя. А уголовные дела везде одинаковые, хотя нет, в Управлении, как правило, ей доставались гораздо сложнее и, на первый взгляд, неподъёмные хотя бы по своему объёму. В райотделе таких не расследовали. Но, тем не менее, последнее её дело в райотделе состояло из двадцати пяти эпизодов на десять обвиняемых, так сказать в разных их сочетаниях. Это было прямо перед декретным отпуском. Сейчас такие сразу забирают в Управление областное или городское, но тогда штаты были не те, а городского Управления так и вообще не существовало.

Не верилось, что всё закончилось. Всё, к чему привыкла, хотя того, к чему привыкла, уже давно не существует. Переступив через бежевую, провисшую от постоянной переноски домой томов уголовных дел, чего, конечно же, делать было нельзя, потёртую спортивную сумку, набитую старыми подшивками обвинительных заключений и ещё каких–то документов, так сказать, интеллектуальных трудов, брошенную в коридоре, которую, вернувшись с дежурства, притащила с работы, Лариска с усмешкой пробормотала: «Всё, что нажито непосильным трудом». При этом перед глазами нарисовался её трагический переход через распрекрасную лужу напротив подъезда, где, обречённо балансируя над бездной с увесистой сумкой, ей удалось устоять и свой интеллектуальный труд не уронить. Но, впрочем, в сумке было не всё её колоссальное накопление. Прогресс всё-таки шагнул, и основная часть документов, в том числе и обвинительных заключений, постановлений и всякого разного, хранились в компьютере. За компьютер ещё не выплачен кредит, составляющий для многих смехотворную сумму. Хотелось зареветь, но плакала она крайне редко – брала себя в руки. Самодостаточности Лариске было не занимать. Всё как обычно – выход нужно будет искать самой, и самое страшное только то, что невозможно исправить. Да что там, раньше в Ларискином детстве и сумок–то спортивных купить было невозможно, в связи с чем на все соревнования в другие города нашей необъятной Родины, она ездила с громоздким облезлым портфелем, да и то одолженным у двоюродной сестры.

А вот оружие, которое в фильмах и детективах при себе имеется у всех героических героев так и не смогла полюбить, да и стрелять из него не научилась. А, собственно, зачем? Рассказывали ведь всё не под дулом пистолета, а так, беседуя, как говорится, «за жизнь» под бесконечный дым сигаретки, которые Лариской разрешались, хотя сама она, на удивление подопечных, не курила. Как-то даже прокурор сказал ей, что это странно, когда женщина следователь не курит. Но он–то был из военной прокуратуры, Что с него взять? Военных она, мягко говоря, недолюбливала, из-за полного отсутствия чувства юмора, можно даже сказать, из–за малейшего намёка на этот самый юмор. Свою жизнь без так называемого «чёрного юмора» она представляла плохо, в связи с тем, что обладание им передалось по наследству. Прокурорские военные ничем не отличались от остальных. А как показала жизнь, следствие в этой самой военной прокуратуре, оставляло желать …

Вот Ольга стреляла хорошо, всегда на пять, почти тридцать, а зачастую, и не почти, просто тридцать. Рука была крепкая. А Лариска стреляла с двух рук, придерживая одну другой, в результате не попадала даже в молоко, ну то есть белую часть мишени. Несмотря на свой рост, маленькой рукой она не могла ни полноценно обхватить рукоятку, ни долго удержать прилично весивший пистолет. Силёнки не хватало. Куда только летели эти пули? Но мальчику, руководившему стрельбами, она каждый раз, как правило, надменно повернув голову в его сторону, снисходительно говорила, что стрелять не научил её именно он и, продолжая дальше, объясняла, что, в отличие от него, знает Уголовный кодекс и Уголовно-процессуальный, впрочем, тоже. После этого Лариска демонстративно, иногда называя своё звание, которое к тому времени на несколько ступеней превышало звание гуру огнестрельных баталий, покидала тир со своей законной «двойкой», стуча каблуками по металлическим узеньким ступенькам ведущей на свободу лестницы. Мальчик, конечно, пытался что-то возразить, но она поднималась быстро, не обращала на него никакого внимания, автоматически забывая о его существовании в тире, да, собственно, на планете тоже, а заодно прикидывала, кто бы мог поскоренькому подбросить её назад к незабвенному письменному столу, родному компу и чашке кофе. То есть в мыслях она была уже бесконечно далеко от нелюбимых ею мишеней и характерного запаха тира с плотным резиновым чёрного цвета покрытием, в связи с чем, ворошиловского стрелка не слушала, то есть абсолютно.

Но это было уже в Управлении, которое она так не любила с начала службы, а ведь на это были свои, крайне веские причины, но вынуждена была попроситься на работу именно туда у своего бывшего начальника в райотделе, как раз вовремя занявшего там весомый пост. Тогда многие из отдела туда перешли, но не расследовать, а давать методические указания. Это ведь проще. Как любил говорить тот самый начальник: «А тот, кто не умеет расследовать сам, учит это делать других». Но в то время он утрировал, а потом, собственно от истины это далеко не уходило. На работу она вышла, когда Машке не было и года. Нужно было выживать, а с дежурствами в райотделе она, да и кто другой, не потянули бы. В те времена в Управлении тётеньки не дежурили. Так получилось, ну и, как выяснилось потом, хорошо, что именно так. Всё бывает так, как и должно быть, в основном, конечно. Таких дел, которые расследовала в Управлении, в райотделе она бы не увидела. Бесспорно, мечты и выводы странные и всё же.

В райотделе на стрельбы она не ездила вообще, просила стрельнуть за неё на «троечку» кого-нибудь из участковых или оперов, заявляя: «Либо дела в суд, либо стрельбы!» Ей разрешали. Ну а за «четвёрку», а не дай Бог, «пятёрку», могли послать и на соревнования! Поэтому процесс выстрелов Лариска на расстоянии старалась контролировать. В Управлении ездить на стрельбы и палить, в её случае, куда Бог пошлёт, заставляли, соскочить удавалось не всегда, поэтому хотя бы через раз ездить туда приходилось. Вот только зачем? Патроны переводить, да и всё. Но, как говорится, отчётность есть у всех. Как всегда – никто ни в чём не виноват…

Дождь усиливался и продолжал хлестать по окну. Струи текли потоками по стёклам, которые она так добросовестно помыла осенью, угробив на это целый день, поскольку резьба на винтах, которыми закручивались двойные рамы, совсем стёрлась, отчего они остались, так сказать, лысыми. Но окна быстро испачкались из–за промозглой дождливой погоды, стоявшей всю осень, да и с приходом зимы нисколько не изменившейся. Лариска бездумно смотрела во двор, не перебирая, как обычно, никаких мыслей, словно жёсткий диск в её голове стёрся и уже не хранил никакой нужной информации, да и ненужной тоже. Ветер во все стороны раскачивал старую засохшую иву, листья которой на ещё живых нижних ветках, свёрнутые в трубочку, ставшие коричневыми, висели как привязанные, ни за что не хотели отрываться и пускаться в свободное падение. Кое-где перепархивали вороны, взмахивая намокшими крыльями, а воробьи ютились на ветках деревьев, сбившись в кучи в ожидании прекращения дождя.

Декабрь, скоро Новый год, а погода, как стало уже нормой, далека от зимней. Всё, как в жизни. Работали не там, любили не тех, жили не с теми. Так говорила Людка – тоже подруга, как и Ольга, с которыми она останется и по окончании работы, ну, то есть службы, конечно. Но у Людки-то принцев хоть отбавляй. Прибедняется… Но в этом она вся. Поставив синюю с изображением пучеглазой рыбки чашку с отколотой и аккуратно приклеенной на место Машкой ручкой на стол из так называемого гарнитура «Графская кухня», Лариска почувствовала себя разорившейся графиней. Вот раньше была работа, молодость, стремление, были ожидание и надежды. Конечно не графские достоинства, но, как говорится, что имеем. А теперь? Из каждого угла обстановки, как у О. Генри, непреодолимо надвигалась красноречиво молчащая бедность. Ладно, допустим, что вопиющей нищеты, на которую она насмотрелась во время работы и, о которой наслушалась всё там же, нет. И всё же…«Надо бы чепчик, доставшийся от прабабки, отороченный затейливыми, но порванными кружевами для полноты картины», – уныло подумала она, взглянув на старые вытертые до белёсого состояния на коленках джинсы, в которых ходила дома, всегда презирая халаты. Невольно она всё–таки усмехнулась, так как джинсов в её детстве, да и молодости, практически не было, а так хотелось, когда те стали появляться. Но почему–то в них зачастую ходили девицы с короткими и кривыми ногами. Ну, хоть джинсы им достались. Зато теперь джинсы были. В остальном же ничего не меняется, несмотря на гороскопы, обещающие радужные перспективы во всём, и, в частности, сулящие шквальный поток денежных средств, практически в каждом году. Не то, чтобы она преклонялась перед этими знаками, как некоторые, ставя их самоцелью, но без них ведь не проживёшь. Кстати, как она помнила, из битой посуды тоже пить не рекомендовалось. Но что делать? Предрассудки…

Надо идти в ванную, чтобы успеть привести себя хоть в какой-то потребный вид до прихода Машки из школы, а может и немного поспать. Дежурства, конечно, не те, но ведь и возраст на двадцать лет увеличился. Планы на день всё–таки ютились в голове, хотя, конечно, не с прежним Стахановским размахом. Давно пора, например, прострочить смётанную юбку, которую она шила с незапамятных времён. Шила-то профессионально, это ж всё–таки не стрелять. Мимоходом взглянув в зеркало, – своё отражение нравилось ей меньше всего, Лариска в который раз отметила, что до героинь детективов с персиковой кожей, не то чтобы далеко – недосягаемо. Ни наследственности, ни гемоглобина, вот и получите, что имеете. Как ответил ей один из докторов на допросе, а были и такие дела, что раз живёт с таким гемоглобином, значит – норма. Пост у этого, с позволения сказать, медика, был солидный. Выслужил, видимо, так как, судя по всем бестолковым ответам, нёс полную чушь. Однако по остальным параметрам в зеркале не отражалось ни очёчков, ни могучей массы тела тех самых разудалых героинь, раскрывающих опасные преступления на крутых поворотах судьбы. И это было уже совсем неплохо, ну опять же по её собственному мнению. Как говорится, «а мы не хуже «ихних». По всему получалось, что хуже… Там–то все, как раз, определялись за олигархов, так, невзначай, а потом всё было хэппи–энд, то есть особняки, автомобили, заграница, в общем – предел мечтаний.

Но надо настраиваться на позитивную волну, другого выхода нет, тем более, что за олигарха, собственно, как и за кого-то другого, всё равно не хотелось, да он, в общем–то, не просился, попросту таких она не видела на своей лестничной площадке или под окнами старенького панельного дома, квартиру в котором получал всё тот же исторический Дед. Да собственно на все вещи всегда можно смотреть с двух сторон или в одном и том же видеть совершенно разные вещи, иногда прямо противоположные. Кто что захочет, то и увидит – кто грязь и слякоть, а кто зелёную вязь листвы и небо голубое, ну это, если, как у поэта.

Лариска закрыла глаза, представив бесперспективную картинку будущего, монотонно прокручивая диафильм, как в далёком детстве: ничего не заработала, то есть вообще ничего; здоровье оставляет желать лучшего, а если честно, то его просто нет (но бывает и хуже); работы нет (но надо искать); впереди хилая пенсия, на которую надо выживать не одной (а куда деваться-то). Но это, как посмотреть. Всё–таки она никого не обманула, никого не подставила и не предала. Бывали, конечно, стычки с руководством, но ведь это по работе, это не считается. Своё мнение она должна была иметь всегда, так учил Быков. В связи со всем этим Лариска считала, что может безо всякой боязни смотреть всем своим бывшим начальникам, сослуживцам, да и вообще людям, с которыми сталкивалась по работе и в жизни, в глаза. А ведь это может позволить себе далеко не каждый. Утешение не для сильных мира сего, но в данной ситуации сойдёт и это. Конечно, с высоты прожитых лет в чём–то она, разумеется, поступила бы по–другому, возможно просто потому, что знала последствия. Но, в основном, работы это не касалось. Поэтому, как всегда – не дождутся! Да и всё, видимо, было не зря. Не могло быть зря, просто не могло.

Горячая вода лилась, открывать глаза совсем не хотелось, и Лариска погружалась до самого носа в разведённую и поднявшуюся снежными пузырьковыми шапками пену, не переставая думать всякие мысли, чтобы не заснуть.

Новый год ждёшь даже не потому, что он что-то изменит, хотя каждый раз надеешься, что вот в этом–то году что–то и случится, в смысле хорошее, а, если повезёт, то и лучшее. Всё равно, Новый год – самый любимый праздник детства. Да, в общем, у многих так.

Всегда вспоминались заснеженные улицы и магазин «Одежда», что был раньше напротив её старой пятиэтажки. Теперь там традиционный «Магнит». Под Новый год манекены в витрине наряжали Дедом морозом и Снегурочкой, которые стояли в ватных сугробах. На стёклах висела незатейливая мишура. Сейчас понимаешь, насколько бедненько и смешно они выглядели по сравнению с музыкальными разодетыми в красные наряды, украшенные золотом, Санта – Клаусами на западный манер, к которым привыкли сегодняшние дети. Если бы увидела их тогда, точно подумала бы, что в сказке. Но в те времена тугая коса Снегурочки из капроновых чулок, набитых ватой, заканчивающаяся огромным белым атласным бантом, казалась необыкновенной, да что там – самой лучшей. Весь наряд её завораживал, сверкая невообразимыми блёстками, а возможно, просто канцелярским клеем, на который лепили белые бусины, видимо, жемчужины, да прозрачные камешки, выкладывая узоры, словно мозаикой. На Снегурочке была светло–голубая шубка, то есть пальто или как его там; глаза её подводились внушительными чёрными стрелками вразлёт, а на веках застыли огромные пластмассовые ресницы, которые, кстати, тоже казались, очень даже… Лариска с бабушкой каждый раз долго стояла перед витриной и любовалась. Бабушка именовалась либо просто Ба, либо на японский манер – Басё. Ну откуда в те времена Лариска могла знать, что это слово обозначает на самом деле, ну в смысле, кто это? Так забрело оно неизвестно почему в её круговую, полную разных идей, голову. А на следующий день по её просьбе и канючанью они вновь возвращались к витрине магазина, где переступали в чёрных валенках на скрипучем снегу, притопывая, чтобы не замёрзнуть. Ведь тогда, как ни кажется теперь странным, всю зиму были морозы. Сугробы кругом, которые каждый день расчищали дворники огромными металлическими блестящими лопатами. А снег всё падал и падал на малиновый шерстяной шарф, повязанный концами вперёд, как хотела Лариска, потому что она – девочка, а не мальчик. Правда шарфом она зацепилась за гвоздь и порвала, а Басё зашила дырку катушечными нитками в тон, но этого практически не было видно, тем более Лариска зашитую дырку старательно прятала под другой конец шарфа. На Лариске была чёрная мутоновая шубка, такая же коричневая шапка с ситцевым в горох платочком под ней, синие штаны с начёсом на резинках внизу. Штаны, правда, так себе. Но тогда не напрягали, потому что у всех были такие, отличались лишь цветом. Она рассматривала, поймав на варежки, причудливые и не похожие друг на друга снежинки, которые летали в воздухе и, которые она потом дома мастерски, как ей казалось самой, вырезала к празднику и лепила, предварительно смачивая тёплым молоком, на оконные стёкла из белых бумажных салфеток или тоненькой бумаги, выданных ей Басё. Молоко тогда всегда водилось в пузатом холодильнике «Зил», потому что Дед пил его просто как воду, да поливал им всякие каши, которые, по мнению Лариски, были «бе…». Его наливали в алюминиевую кастрюльку и покупали практически каждый день. Когда немного подросла, Лариска тоже ходила в молочный магазин на их улице, а точнее проспекте, за молоком для Деда, так как больше его в семье никто не пил. Там же приобретались такие молочные продукты, как простокваша, ряженка и кефир – тоже для Деда. Но они были в стеклянных бутылках под разноцветными крышками из плотной фольги. Эти продукты покупались не каждый день, но с завидной периодичностью, а бутылки потом сдавались. Правда, иногда в «Молочном» «выбрасывали» (так принято было говорить) глазированные сырки. Но это было редко, зато как вкусно! Теперь в этом магазине давно продают не молоко с молочными продуктами, а алкоголь с сопутствующими чипсами и всякой ерундой. Название магазина с завидной периодичностью менялось, но суть оставалась прежней.

На рябинах, что росли напротив витрины с манекенами, гроздьями висели снегири в чёрных шапочках, важно выпятив свои розовато-малиновые пухлявые грудки. При малейшем дуновении ветра на грудках вздымались малюсенькие невесомые пёрышки. Снегирей Лариска очень любила и всегда приветливо махала при встрече, похлопывая одновременно снег, деревянной лопаткой, которую смастерил Дед. Щёки у неё в это время по цвету были аккурат в тон грудок тех самых красивых снегирей. Этой лопаткой она, хохоча, открыв рот, не боясь вечных ангин, бросала в спину Басё снег, а та, делая вид, что не замечает этого, тянула санки с Лариской по протоптанной дорожке. На Басё было старенькое перелицованное пальто коричневато–терракотового цвета с воротником шалька, разумеется, из искусственного чёрного меха, серый пуховый платок. А что ещё полагается бабусям? Было ей в то время около шестидесяти. Всю Ларискину жизнь Басё так и проходила зимы в этом пальтишке, за что теперь становилось обидно. Ведь прожила она, прямо скажем, долго. Сейчас дамы в таком возрасте выглядят куда как наряднее, моднее, на каблуках, да ещё и при косметике, при хорошей стрижке, с маникюром – педикюром, которых Басё за всю жизнь никогда не делала. Хорошо, конечно, что сейчас по-другому, а вот за Басё было обидно.

А по осени Басё и Дед надевали короткие войлочные ботиночки с молнией впереди. Их называли «прощай молодость». Теперь таких нет, а значит – нет и старости, а молодость не заканчивается никогда. Но, вполне возможно, с ней просто не прощаются.

Бросая снег или любуясь снегирями и жёлтенькими юркими синичками, Лариска думала, что на Новый год Дед обязательно принесёт ёлку, ну, то есть сосну, потому что елей в то время не продавали. Дед займёт очередь с раннего утра у мебельного магазина, где перед Новым годом устраивали ёлочный базар. Почему–то к дверям магазина из него всегда, даже зимой, выносили всякие кресла и стулья, накрывая их от снега полиэтиленом, а потом ребята из её класса, когда учились в началке, прятались за ними, играя в войнушку. Конечно же, ёлка у неё будет самая пушистая и большая – до потолка. Дед обстругает ствол, запихнёт ёлку в самодельный, неровно окрашенный им же синей краской металлический крест, который заранее принесёт из подвала, прибьёт огромными гвоздями прямо к дощатому полу, а потом начнётся настоящее веселье. Они с Басё будут наряжать её! Запах свежей хвои окутает всю их квартиру, забредёт в каждый её уголок.

Когда, наконец, привозили ёлки, Дед надевал под тёмно-зелёное пальто с серым каракулевым воротником, старенькую вельветовую жилетку на меху, байковую рубашку в коричневую клетку и валенки, но с калошами, а не как у них c Басё, в общем, напяливал всё тёплое, что было, и отправлялся за добычей. Он даже опускал уши у цигейковой старой шапки. Было–то у него из одежды, как сейчас понимаешь, совсем немного, просто необходимый минимум, да и не любил он наряжаться, несмотря на то, что Дед – майор. В отставке, разумеется. Верх шапки был из чёрной кожи, давно потрескавшейся и вытершейся, в связи с чем Дед периодически смазывал её каким-то маслом, скорее всего, подсолнечным. Как и Басё, он также не менял свои наряды в течение жизни, разве что рубашки, которые совсем разорвались, и Лариска уже не могла их зашить.

В этот день они у витрины долго стоять не будут, вернутся раньше, чтобы подождать Деда с огромной ёлкой дома. А возможно, вообще никуда не пойдут. Басё вытащит из кладовки ёлочные игрушки, они вместе бережно снимут с них клочки старых зачитанных Дедом газет «Правда», регулярно опускавшихся в их зелёный почтовый ящик, и разложат на круглом, стоящем посреди комнаты потрескавшемся жёлтом столе, чтобы всё было наготове. Со стола предварительно Басё снимет толстую клетчатую скатерть и расстелет газеты или старую простынь. Ведь это так здорово украшать ёлку! У них имелись даже раритетные игрушки, которые принадлежали ещё её маме. Их подарил ей друг Деда во время Великой Отечественной войны. Знала ли тогда Лариска, что такие игрушки впоследствии будут коллекционировать, и стоить они будут недёшево! Да разве возможно их продать? Потом игрушки выцвели, конечно же, на них появились мелкие пузырьки от потери цвета, но всё равно оставались любимыми, и Машка их застала. Там были: жёлтый самовар; жёлтый и белые чайнички; шишки; орешки и, какие–то матовые с непонятным загадочным узором шары, как в цирке, куда они иногда ходили с Дедом. Цирк Дед любил и всегда восторженно радовался, как ребёнок. Особенно вдохновляли его полёты воздушных гимнастов, о которых, забывая о присутствии открывшей рот Лариски, он восторженно говорил: «Вот сукин сын (ну или, наверное, дочь)!» Что, по его мнению, в переводе означало – «Высший пилотаж, да так и не бывает». В антракте же Дед покупал ей вкуснющее пирожное. Кроме того, он всегда к Новому году где–то «доставал» шоколадные конфеты. Конфеты они с Басё тоже вешали на ёлку на обыкновенной катушечной нитке, стараясь, конечно, чтобы та была зелёного цвета, как иголки сосны, проколов или обвязав конец фантика. Потом постепенно эти конфеты Лариска таскала и съедала, а фантик складывала, будто бы конфета всё ещё находится внутри. Кроме игрушек, конфет, серпантина и празднично блестящего дождика на ёлку разбрасывались кусочки ваты, обозначающие, разумеется, снег. Ещё вату можно было скатать в маленькие шарики и нанизать с небольшими интервалами на нитку, но уже белую. Получалось, что снег медленно падает. Эти незамысловатые конструкции привязывались на багеты, прикреплялись булавками к шторам и даже с помощью изоленты к рамам окна, чтобы они провисали на стёклах. Было необыкновенно красиво и сказочно. Между стенами хрущёвской арки натягивалась прочная нитка с разноцветными флажками с картинками, для чего в стены Дед каждый раз вбивал огромные гвозди. В декабре они с Басё всегда покупали ёлочные игрушки и мишуру в магазине «Спорттовары», который был в двух остановках от их дома. Басё называла это «подкупить игрушки». Туда отправлялись также на санках, которые Басё почему-то именовала салазками. Ну, на них, разумеется, сидела только Лариска, а Басё тянула верёвку. Потом игрушки, аккуратно сложенные продавцом в бумажный пакетик, Лариска прижимала к себе, чтобы не разбить, следуя обратно. Никаких разноцветных полиэтиленовых пакетов тогда и в помине не было.

Всё на их ёлке будет сверкать, а под ёлкой потом она найдёт, хоть маленький, но подарок. Но это только первого января. Накануне Нового года Басё, как обычно, испечёт свои пухлые румяные пирожки с самыми разными начинками, и в их хрущёвке на несколько дней поселится такой сладкий аппетитный запах! Басё называла их уменьшительно–ласкательно пирожочки. Через много лет эти самые пирожки Лариска будет носить в Университет и угощать ребят из своей группы, особенно тех, кто жил в общаге и вкусно поесть не имел возможности. Басё всегда просила обязательно угостить Ваню, завернув для него пирожки отдельно. Ваня был старостой её группы. Невысокого роста, худенький, отслуживший в армии и поступивший на юрфак после рабфака. Его светлые соломенные волосы всегда топорщились ёжиком, а усы были пышными и рыжими. Приехал он из какой-то деревни, теперь и не вспомнить, из какой именно. Он был спокойным и добрым, говоривший тихим голосом. Лариска всегда вспоминала его в немодной нейлоновой рубашке, на которой по чёрному полю были беспорядочно разбросаны зелёные, коричневые и белые узкие прямоугольники, да в таких же немодных коричневых брюках – клёш. Понятно, что гардероб у Вани небольшой, а эти рубашка и брюки – самые нарядные. Насколько это всё неважно…Потом Ваня женился и перевёлся на заочное отделение, чтобы содержать семью, а когда Лариска перешла на пятый курс, его не стало. Умер Ваня от рака.

Пройдёт много лет, прежде чем Лариска вспомнит о бабушкином рецепте пирожков, который когда–то просто потребовала ей продиктовать, и будет выпекать их сама. Впоследствии рецепт пройдёт этапы усовершенствования, от чего тесто станет воздушнее, а пирожки ещё вкуснее. Жаль только, что ни Басё, ни Дед их никогда не попробуют…Правда, когда немного подросла и, особенно, когда уже окончила школу, Лариска пекла разные торты, пироги и печенья, чем всегда подкупала Деда. Тот частенько раскладывал на лоджии или прямо в коридоре перед туалетом инструменты и принимался подбивать кусками резины, которые приволакивал неизвестно откуда, сбившиеся каблуки своих заношенных ботинок. Резина и мелкие сапожные гвозди постоянно падали, Дед психовал и бормотал под нос никогда не произносимые дома словечки. Данный процесс папаша обычно именовал «разговаривать с умным человеком». Когда эта бурная деятельность одолевала, а прекращать её Дед не собирался, так как стоял насмерть, Лариска подходила и сообщала, что сейчас будет печь пирог, и будет им счастье. Моментально после такого известия сапожная мастерская с сопутствующими причиндалами сворачивалась, а Дед постепенно перемещался в кухню и, доверчиво заглядывая Лариске в глаза, интересовался, что там выпекается и, когда будет готово. Он был сладкоежкой, впрочем, как и сама Лариска.

По квартире потихонечку распространится и запах мандаринов, которые, кстати, тоже «доставал» Дед, и несколько штук также частенько вешали на ёлку. А уж если повезёт, а везло почти всегда, они с Басё за несколько дней до наступления Нового года, сцепившись за руки, преодолевая, как тогда казалось, высокие сугробы, то есть, обходя их стороной, пойдут в соседний с их домом гастроном, и купят несколько тоненьких, в плотной фольге шоколадок. На фольге будут красоваться яркие зайцы и белки, нарядные матрёшки и, разумеется, Дед мороз и Снегурочка! Шоколадки они припрячут, и ни одной до праздника Лариска есть не будет, даже мысли такой у неё не возникнет, чтобы попросить хотя бы кусочек. Впрочем, те шоколадки на дольки не делились.

Ёлочные игрушки хранились в стареньком, можно даже сказать, старинном чемоданчике, сделанном из фанеры, и обитом тёмно-коричневым дерматином, оторвавшимся во многих местах, да что там, попросту висевшим клочьями. Углы на чемоданчике были металлические, как и ручка, причём всё было какое-то вычурное, а замки сломались, наверное, очень давно, отчего он был перевязан простой ненужной старой верёвкой, которая уже и форму не держала, а просто расплеталась на отдельные нити и была не совсем чистой. Чемодан тоже был раритетным, так как именно с ним её мама и Басё уезжали в эвакуацию в Узбекистан. Деда же в то время воевавшего под чужой фамилией, отозвав с линии фронта, заслали в тыл к немцам, когда их город оккупировали. Он был с радистом, с ним и вернулся, хотя их уже не ждали, а давно похоронили, так как говорили, что вернуться оттуда при том раскладе было невозможно. Это она слышала от Басё, которая тогда, в отсутствие Деда, периодически ходила к гадалке Марфуше, обещавшей, что Дед вернётся вопреки всему. Дед же рассказывать про войну не любил, даже спустя многие годы, всегда важно говорил, что это – военная тайна. Потом Лариска поняла, что в основном все, кто воевал, о войне говорить не любили. Деда наградили орденом Красной Звезды. Видимо, сведения, которые он добыл, оказались ценными для освобождения их города и дальнейшего продвижения Армии. Рассказывал Дед только о бомбёжке, во время которой они с радистом укрылись в землянке, а какой–то чужой дед вёз на подводе зерно и, несмотря на уговоры её Деда, остался его охранять. Так и убили его. Лошадь взбрыкивала, как могла, а из одного разорвавшегося мешка медленной жёлтой струйкой сыпалось зерно. Но лошадь Дед взять не мог. Всё-таки он был на задании. Видимо, эту историю Дед поведал исключительно из любви к лошадям. Сам он прекрасно ездил верхом ещё с гражданской войны, да и имя его переводилось как «Любитель коней». Ларискина тётка всегда вспоминала его верхом на лошади и называла дядя Чёрный, когда он приезжал к Басё ухаживать. Тогда волосы у Деда были густые и, как рассказывают, чёрные. Лариска этого не застала, так как поседел Дед рано – к сорока годам. А вот густота осталась навсегда, в связи с чем лысин он не терпел.

Спустя очень много лет, от родственников Деда Лариска узнает, что именно в райцентре, где он родился, который оккупирован не был, в здании администрации (ну это по новому, а тогда, видимо, райисполкоме или сельсовете) был штаб фронта. Все знали, что ждут сведения разведки о том, где расположены орудия немцев в их области и соседней, ну и сколько их. А когда Дед вышел из окружения, вернувшись с того самого задания, в грязной, рваной крестьянской косоворотке, с отросшими и вшивыми волосами, все поняли, кто был тем самым разведчиком. Ведь Дед был местным жителем. Никто до этого, да, скорее всего и после, ничего не знал о том, чем именно он занимается. Почти все его браться были на войне. Старший Андрей пропал без вести, Иван побывал в плену, но вернулся, с остальными вроде всё обошлось. Но Дедом гордились больше всех и говорили, что он был на особо важном задании. Кстати, фотографии в той самой косоворотке, совсем малюсенькие, с заломами от угла до угла и подписями чернильной ручкой на оборотной стороне с именами Басё и мамы сохранились. Это тоже была память. Ох, как бы выпытала она у него всё сейчас, совершенно легко, Дед бы и сообразить ничего не успел, но нет… Давно нет ни Деда, ни Басё.

Чемоданчик Лариска не выбросила, хотя считала своим долгом выбрасывать весь хлам, ну это в отличие от Деда, который скупердяйничал до последнего и, если от чего–то уж прям невтерпёж, как нужно было избавиться, то это происходило в его отсутствие. Вот здесь, как раз гороскопы не подводили, потому что по гороскопу Дед был крысой. Потом на его вопрос Лариска округляла глаза и невозмутимо отвечала, что он сам что–то куда–то и припрятал, а она, конечно в помине не видела, поскольку за его вещами не следит. В общем, врала во благо остальным жителям квартиры, которую Дед мог захламить до самых верхов, то есть работала по Станиславскому. Дед верил.

А вот чемоданчик остался навсегда. Ведь это тоже была память, да ещё какая! В нём, таком маленьком, помещалось всё имущество Басё и мамы, а, возможно, и та буханка хлеба, которую именно Басё поровну разрезала на всех в товарном вагоне, когда они ехали в Узбекистан. А было ей в то время немногим больше тридцати лет. Она, рассказывая об этом, гордо говорила, что резала ровно, и все были довольны. Конечно, в чемоданчике все игрушки, мишура и ёлочный блестящий разноцветный дождик не помещались, а поэтому требовались дополнительные пакеты. Вот они периодически менялись. На пакетах красовались и заснеженные ели, и яркие рябиновые гроздья с теми самыми снегирями, которые, почему-то давно перестали прилетать в город, и модные Деды морозы со Снегурочками, на которых были чудесные, обычно красные, сапожки на вычурных каблуках.

В детстве почему-то кажется, что всегда будет так, как есть, если, конечно, тебе хорошо, да и не задумываешься, что там за тем поворотом, а особенно, что с тобой будет. Зачем вообще над этим думать, если всё кажется бесконечным. Всё будет так, как и должно быть, то есть хорошо.

Летом, после проливного дождя, в небе будет перекинута, словно коромысло, огромная, будто прозрачная радуга, с переходящими один в другой иногда блёклыми, а иногда яркими цветами. Жаль, что пробежать под ней не удавалось никому, хотя Лариска много раз пыталась. Потом будет светить горячее солнце, превращая её белую кожу всего за одну неделю в тёмную, с бронзовым отливом. Когда тепло, можно высоко взлетать на качелях, поджав под сидение ноги, ничуть не опасаясь перевернуться, да просто, потому что не страшно!

Осенью лягут ковром на землю жёлтые, пурпурные, багряные, оранжевые кленовые листья, которые Лариска активно расшвыривала в разные стороны облупившимися носками сереньких ботиночек, проносясь по асфальтированным дорожкам парка Авиационного завода, где работала мама и, куда частенько они наведывались с Басё. Те листья, которые не успели засохнуть, а только что оторвались от ветки и лежали под деревьями влажные и совсем ещё живые, она бережно собирала в букет, делая дома свой гербарий, перекладывая их между страниц старых журналов и газет, а сверху придавливая тяжёлыми книжками. Будут осенью и кислые, но необыкновенного, просто непередаваемого запаха, антоновские яблоки. Яблоки Басё, одетая в простенькое ситцевое платье, сшитое её сестрой бабой Таней, всегда как–то особенно торжественно выкладывала на стеклянную синюю вазу, которая тоже осталась вместе со старинным чемоданчиком и ёлочными игрушками. Правда, эти яблоки Лариска не ела, уж больно они были кислые. Но такого запаха сейчас почему–то тоже нет. Антоновские яблоки есть, а запаха нет. Так вот. А тогда запах гулял себе по всем уголкам их маленькой квартирки.

Зимой она, визжа, будет нестись на санках, как казалось тогда, с очень высокой горки, ведь деревья тогда были большими, а позже, когда пойдёт в школу, чертить под громкую музыку замысловатые линии фигурными коньками на расположенном рядом стадионе и всего–то за десять копеек, получив в кассе синенький узкий билетик, переобувшись под трибунами и, сдав в раздевалку, войлочные сапоги. Вокруг неё будет взлетать плиссированная синего цвета юбка, ведь модных штанов или брюк, как у нынешних детей, у неё не было. И плевать, что ботинки коньков не белого, а тёмно-бежевого цвета. Дед смог «достать» только такие, хотя, чего уж там, хотелось, конечно, белые.

На майские праздники, как обычно, в парке включат фонтан, как теперь понимаешь довольно бедненький, в центре которого стояла, разумеется, устремившаяся в космос к неизведанным планетам с облупившейся краской ракета. Но других фонтанов Лариска в раннем детстве видеть не могла и с удовольствием смотрела на упругие тонкие струйки воды. Ей всегда хотелось смеяться, бежать вокруг фонтана и черпать ладошками выброшенную из ракеты воду, отмывавшую запылившуюся за осень и зиму разноцветную весёлую мозаику чаши. Воробьи, сбившиеся в оголтелую стаю, шлёпали по краю чаши, осторожно дотрагиваясь до воды, а потом, напуганные Ларискиным бегом, вылетали из неё и топали по мокрому песку своими крошечными худенькими лапками. Первомайскую демонстрацию они, как обычно, встретят вместе с Басё с красным флажком и заранее надутой Дедом охапкой воздушных разноцветных шаров, стоя на своей троллейбусной остановке, провожая идущие к площади колонны. Потом шары Лариска, бегая около остановки, разбрасывала по ветру, чтобы всё вокруг становилось ярче и праздничнее.
1 2 3 4 5 >>
На страницу:
1 из 5

Другие электронные книги автора Лариса Филиппова