Три школы политики. Макиавелли, Руссо, Ницше

Введение

Политическая мысль столь же стара, как и человечество; первый человек, произнесший выражение вроде “ты не должен…”, был и первым политическим мыслителем.

Под политической теорией люди зачастую понимают всестороннее размышление о политической ситуации, ведущее к предложению общего политического курса. Подобные размышления апеллируют к принципам, принятым общественным мнением или значительной его частью. Каждый разумный взрослый человек в известной степени обладает политическим знанием. Каждый знает что‐нибудь о налогах, полиции, законе, тюрьмах, войне, мире, перемирии. Каждый знает, что цель войны есть победа, что война требует огромных жертв и многих других лишений, что храбрость заслуживает похвалы, а трусость – порицания. Любому известно, что покупка рубашки, в отличие от голосования, сама по себе не является политическим действием.

Предполагается, что простой человек обладает меньшим политическим знанием, нежели люди, сделавшие своим занятием снабжение его информацией и руководство им в том, что касается политических предметов. Он наверняка обладает меньшим политическим знанием, нежели очень умные люди с обширным и разнообразным политическим опытом. На верхней ступени этой лестницы мы обнаруживаем великого политика, обладающего политическим знанием, политическим пониманием, политической мудростью, политическим мастерством высочайшего уровня: политической наукой в исходном значении этого термина.

Все политическое знание окружено политическим мнением и переплетено с ним. Под политическим мнением мы понимаем здесь мнение в его отличии от знания о политических вещах: ошибки, догадки, убеждения, предрассудки, прогнозы и так далее. Политической жизни свойственно руководствоваться смесью политического знания и политического мнения. Вследствие этого вся политическая жизнь связана с более или менее последовательными и энергичными усилиями, направленными на замену политического мнения политическим знанием. Известно, что даже те правительства, которые претендуют на знание, превышающее человеческие возможности, прибегают к услугам шпионов.

На характер политического знания и требований, предъявляемых к нему, глубоко повлияли относительно недавние перемены в характере общества. В прежние эпохи умные люди могли приобрести политическое знание, нужное им политическое понимание, как прислушиваясь к мудрым старикам или, что одно и то же, читая хороших историков, так и осматриваясь по сторонам и посвящая себя общественным делам. Этих способов приобретения политического знания теперь уже недостаточно, поскольку мы живем в “динамичных массовых обществах”, то есть в обществах, характеризующихся большой сложностью и быстрыми переменами. Политическое знание становится все более труднодостижимым и устаревает куда быстрее, чем в былые времена.

В этих условиях появляется необходимость в том, чтобы некоторое число людей полностью посвятило себя делу сбора и освоения знаний о политических предметах. Именно эта деятельность сегодня часто называется политической наукой. Она не появляется, если помимо всего прочего не возникает понимание того, что даже те политические дела, которые не имеют никакого значения для текущей ситуации, заслуживают исследования и что оно должно быть проведено с максимально возможным вниманием: с особым вниманием, требующимся для того, чтобы противодействовать особым ошибкам, которым подвержены наши суждения о политических вещах.

Более того, люди, о которых мы говорим, вкладывают немало труда в то, чтобы придать политическому знанию форму учения, которое можно будет передать в учебных аудиториях. Кроме того, если даже самый неразборчивый политикан для того, чтобы преуспеть, должен постоянно пытаться заменить свое политическое мнение политическим знанием, то ученый, занимающийся политическими предметами, пойдет еще дальше, попытавшись обнародовать результаты своих исследований на публике, без всякой утайки и пристрастий: он будет играть роль просвещенного и патриотичного гражданина, не преследующего корыстных целей. Иными словами, научный поиск политического знания существенным образом вдохновляется моральным импульсом, любовью к истине.

Классические школы

Про классику как‐то сказали, что она характеризуется благородной простотой и спокойным величием. Классические философы видят политические вещи со свежестью и непосредственностью, не имеющими себе равных. Они смотрят на них из перспективы просвещенного гражданина или государственного деятеля. Им хорошо видны те вещи, которые просвещенным гражданам или политикам не ясны или же не видны вовсе.

Единственным основанием для этого выступает то, что они смотрят значительно дальше в том же направлении, что и просвещенные граждане или государственные мужи. Они не взирают на политические вещи издалека, как наблюдатели политической жизни. Они говорят на языке граждан или политиков: едва ли они используют хотя бы одно слово, неизвестное на рыночной площади. Поэтому их политическая философия является всеобъемлющей; это и политическая теория и политическое мастерство; она восприимчива как к юридическим, так и к институциональным аспектам политической жизни, так и к тому, что выходит за их рамки; она одинаково свободна от ограниченности юриста, жесткости специалиста, причуд мечтателя и низости оппортуниста. Она воспроизводит и доводит до совершенства великодушную уступчивость истинного политика, сокрушающего дерзких и жалеющего побежденных. Она свободна от всякого фанатизма, так как знает, что зло не может быть искоренено и потому ожидания от политики должны быть умеренными. Дух, оживляющий ее, может быть описан как безмятежность или возвышенная рассудительность.

По сравнению с классической политической философией вся более поздняя философская мысль, каковы бы ни были ее заслуги, носит производный характер. Это значит, что в более поздние времена произошло отчуждение от простых и первичных проблем. Это придало политической философии характер “абстрактности” и породило, таким образом, взгляд, что философское движение должно быть движением не от мнения к знанию, не от здесь и теперь к тому, что есть всегда и вечно, но от абстрактного к конкретному. Считалось, что благодаря этому движению к конкретному недавняя философия преодолела ограничения не только современной, но также и классической политической философии.

Здесь должно быть достаточно одного примера. Сегодня в определенных кругах считается, что основной задачей политической или социальной науки является понимание наиболее конкретного человеческого отношения, и называется оно Я-Ты-Мы-отношение. Ясно, что Ты и Мы выступают дополнением к картезианскому Эго; вопрос в том, может ли фундаментальная неадекватность картезианского Эго быть устранена при помощи каких‐либо дополнений и нет ли необходимости вернуться к более фундаментальному или природному началу.

Феномен, теперь именуемый Я-Ты-Мы отношением, был известен классикам под названием дружбы. Говоря с другом, я обращаюсь к нему во втором лице. Но философский или научный анализ говорит не с другом, то есть с данным индивидом здесь и теперь, а с каждым, кто подобным анализом озабочен. Подобный анализ не может считаться заменой совместной жизни с друзьями; в лучшем случае он может только указать на подобную жизнь или пробудить желание к ней. Говоря о ком‐то, с кем у меня близкие отношения, я называю его своим другом, а не своим Ты.

Адекватное “говорение о” в аналитической или объективной речи должно быть обосновано и продолжаемо в манере “говорения о”, присущей человеческой жизни. Говоря “Ты” вместо “друга” я пытаюсь сохранить в объективной речи то, что не может быть сохранено в ней; я стараюсь объективировать то, что невозможно объективировать. В “говорении о” я пытаюсь сохранить то, что может быть действительным в “говорении с”. Следовательно, я совершаю несправедливость по отношению к феноменам; я неискренен с ними; я упускаю конкретное. В то время как я пытаясь заложить основание подлинной человеческой коммуникации, я сохраняю неспособность к ней.

Классическая политическая философия отличается своим непосредственным отношением к политической жизни. Наиболее бросающееся в глаза различие между классической политической философией и сегодняшней политической наукой состоит в том, что последняя более не озабочена тем, что было направляющим вопросом для первой: вопросом справедливого политического порядка. С другой стороны, современная политическая наука необычайно занята тем типом вопроса, который был куда менее важен для классической политической философии: вопросом метода. Оба различия должны быть отнесены к одному основанию: к различной степени непосредственности, в какой политическая философия, с одной стороны, и нынешняя политическая наука – с другой, относятся к политической жизни.

Классическая политическая философия пыталась достичь своей цели, принимая основные различия, сделанные в политической жизни, именно в том смысле и с той ориентацией, которые были им в этой политической жизни присущи, продумывая их до конца, понимая их настолько совершенно, насколько это было возможно. Она не начинала с таких основополагающих различий, как, например, различие между “естественным” и “гражданским состоянием”, “фактами” и “ценностями”, между “реальностью” и “идеологиями”, между “миром” и “мирами” различных обществ или между «Я, Ты и Мы». Не пыталась она и привнести порядок в тот хаос политических “фактов”, который существует только для тех, кто рассматривает политическую жизнь с внешней точки зрения, то есть с точки зрения науки, которая сама по себе по сути не является элементом политической жизни. Вместо этого она внимательно и даже скрупулезно следовала соединению, присущему и даже естественному для политической жизни и ее целей.

Первичные вопросы классической политической философии и термины, в которых она эти вопросы сформулировала, не носили специфически философского или научного характера; это были вопросы, поднимавшиеся на собраниях, советах, в клубах и кабинетах; причем они выражались словами, понятными и знакомыми по крайней мере всем разумным взрослым, словами, заимствованными из повседневного опыта и употребления. Эти вопросы обладали естественной иерархией, обеспечивавшей политическую жизнь, а следовательно, и политическую философию основополагающей ориентацией. Нельзя было не провести различие между вопросами меньшей, большей или первостепенной важности и между вопросами момента и вопросами, всегда присутствующими в политических сообществах; а разумные люди и различения эти применяли разумно.

Равным образом можно утверждать, что и метод классической политической философии также был выдвинут самой политической жизнью. Политической жизни свойственны конфликты между людьми, которые выдвигают противоположные друг другу требования. Люди, которые выдвигают требования, обычно верят в то, что требуемое хорошо для них. Во многих случаях они верят и во многих случаях говорят, что требуемое ими хорошо для общества в целом. Практически во всех случаях требования предъявляются, иногда искренне, а иногда не очень, во имя справедливости.

Противоположные требования, следовательно, основываются на мнениях о том, что хорошо или справедливо. Чтобы оправдать свои требования, противоположные партии выдвигают аргументы. Конфликты взывают к третейскому суду, разумному решению, которое даст каждой стороне то, чего она в действительности заслуживает. Часть материала, требуемого для подобного решения, предлагается самими противоположными партиями, и сама недостаточность этого фрагментарного материала – недостаточность, очевидно обусловленная его узкопартийной принадлежностью, – указывает путь ее восполнения третейским судьей. Таким третейским судьей по преимуществу и выступает политический философ. Он пытается уладить политические противоречия, обладающие первостепенной и неотложной важностью.

Этот взгляд на функцию политического философа, согласно которому он не должен быть “радикальным” приверженцем какой‐либо партии, предпочитающим победу в гражданской войне третейскому суду, также имеет политическое происхождение: в обязанность хорошего гражданина входит прекращение гражданского раздора и установление согласия между гражданами путем убеждения.

Политический философ впервые попадает в поле зрения как хороший гражданин, который может исполнять эту функцию хорошего гражданина наилучшим образом и на самом высоком уровне. Чтобы исполнять эту функцию, он должен задавать вопросы, идущие дальше обычного, вопросы, которые никогда не поднимаются на политической арене; однако, делая это, он придерживается своей основополагающей ориентации, присущей политической жизни как таковой.

Политическая жизнь требует различного рода навыков, и в частности того, несомненно, высочайшего навыка, который позволяет человеку разумно управлять делами политического сообщества в целом. Этот навык – это искусство, благоразумие, практическая мудрость, особенное понимание, которым обладает прекрасный государственный муж или политик, – а не “совокупность истинных утверждений” о политических делах, передаваемая учителями ученикам, – вот что исходно подразумевалось под “политической наукой”.

Человек, владеющий “политической наукой”, не просто способен надлежащим образом разобраться в огромном разнообразии проблем своего собственного сообщества; в принципе он способен разумно управлять делами любого другого политического сообщества, хоть “греческого”, хоть “варварского”. В то время как политическая жизнь является по самой своей сути жизнью того или иного политического сообщества, “политическая наука”, принадлежащая политической жизни, по самой своей природе поддается переносу из одного сообщества в любое другое. Такой человек как Фемистокл был обожаем везде, где бы он ни появлялся; к нему прислушивались не только в Афинах, но также – после того, как он вынужден был бежать из Афин, – и среди варваров.

Подобный человек обожаем, поскольку способен дать дельный политический совет везде, куда бы он ни приходил.

«Политическая наука” исходно означала умение, посредством которого человек мог бы разумно, при помощи слова и дела, управлять делами политических сообществ. Умение говорить превосходит умение делать, так как всякое осмысленное действие исходит из обсуждения, а элементом последнего является речь. Соответственно, ораторское искусство было той частью политического навыка, которая первой стала предметом обучения. «Политическая наука” в более точном смысле, то есть навык, по существу усваиваемый, впервые появился в качестве риторики или как ее часть. Учитель риторики не обязательно являлся политиком или государственным деятелем; однако он был учителем государственных деятелей и политиков. Поскольку его ученики принадлежали к самым разным политическим сообществам, содержание его учения не могло быть привязано к определенным чертам какого‐либо конкретного политического сообщества.

«Политическая наука”, на уровне, достигнутом в результате упражнений риторов, является более универсальной и даже в еще большей степени “передаваемой”, нежели “политическая наука”, как умение выдающегося государственного деятеля или политика: если чужестранцы как государственные деятели или политические советники представляли собой исключение, то в роли учителей риторики они были правилом.

Классическая политическая философия отвергала отождествление политической науки и риторики; она считала, что риторика в лучшем случае является только инструментом политической науки. Однако она не опустилась ниже уровня всеобщности, достигнутого риторами. Напротив, после того, как эта часть политического искусства, являющегося искусством слова, поднялась до уровня отдельной дисциплины, классические философы смогли ответить на этот вызов, только возведя “политическую науку” целиком, насколько это было возможно или необходимо, в ранг отдельной дисциплины. Сделав это, они стали основателями политической науки в точном и окончательном смысле слова. И способ, которым они сделали это, был обусловлен соединением, естественным для политической сферы.

“Политическая наука” как искусство отличного политика или государственного деятеля состоит в правильном подходе к конкретным ситуациям; его непосредственными “продуктами” являются эффективно выраженные приказы, постановления или советы, направленные на разрешение определенной проблемы. Однако политическая жизнь знает более высокую разновидность политического понимания, связанную не с конкретными случаями, а с тем, что касается каждого предмета такого рода, со всеми случаями, чьи непосредственные “продукты” – законы и институты – считаются постоянными.

Подлинные законодатели – “отцы Конституции”, как сказали бы современные люди, – устанавливают, так сказать, постоянные рамки, внутри которых может существовать правильный подход хороших политиков или государственных деятелей к изменяющимся ситуациям. Хотя правда, что превосходный государственный деятель может успешно действовать внутри самых различных рамок и институтов, ценность его достижений в конечном счете зависит от ценности дела, которому он служит; и это дело является не его работой, а работой его или тех, кто создал законы и институты этого сообщества. Законодательное искусство, таким образом, является самым “архитектоническим” политическим искусством, известным политической жизни.

Каждый законодатель в первую очередь озабочен конкретным сообществом, для которого он пишет законы, но он должен также поднять определенные вопросы, рассматривающие все законодательство. Эти наиболее фундаментальные и наиболее универсальные политические вопросы естественно подходят для того, чтобы стать субъектом самого “архи-тектонического”, поистине “архитектонического” политического знания, являющегося целью политического философа.

Эта политическая наука представляет собой знание, которое дало бы человеку возможность учить законодателей. Политический философ, достигший своей цели, является учителем законодателей. Знание политического философа “передаваемо” в наивысшей степени. Платон продемонстрировал это в своем диалоге о законодательстве, представив под видом незнакомца философа, обучающего законодателей. Он весьма недвусмысленно проиллюстрировал это сравнением политической науки и медицины, часто встречающимся в его работах.

Именно будучи учителем законодателей, философ преимущественно и выступает в качестве посредника. Все политические конфликты, возникающие внутри сообщества, если и не отталкиваются от основополагающего политического спора напрямую, то по крайней мере так или иначе связаны с ним; спор этот идет о том, какого рода люди должны управлять сообществом. И правильное разрешение этого спора оказывается основой отличного законодательства.

Классическая политическая философия имела прямое отношение к политической жизни, поскольку ее основным предметом был предмет политического спора, происходившего в дофилософской политической жизни. Поскольку все политические споры предполагают существование политического сообщества, то для классиков не играл первостепенной роли вопрос о том, существует или должно ли существовать политическое сообщество и почему; поэтому вопрос о природе и цели политического сообщества для классической политической философии не является основным.

Подобным же образом ставить под вопрос желательность или необходимость выживания и независимости чьего‐либо политического сообщества обычно означает совершать предательство; иными словами, предельная цель внешней политики не является по существу спорной. Следовательно, классическая политическая философия не руководствуется вопросами, затрагивающими внешние отношения политического сообщества. Прежде всего ее заботит внутреннее устройство политического сообщества, поскольку оно, по сути, является предметом такого политического спора, который, по существу, таит в себе опасность гражданской войны.

Действительный конфликт групп, борющихся за политическую власть внутри сообщества, естественным образом порождает вопрос о том, какая группа должна править или какой компромисс был бы наилучшим решением, – то есть, собственно говоря, вопрос о том, какой политический порядок был бы наилучшим. Либо противоположные группы являются просто фракциями, созданными из людей одного типа (как, например, партии знати или приверженцы враждебных династий), либо же каждая из противоположных групп представляет собой особый тип. Только в последнем случае политическая борьба доходит до основ политической жизни; только тогда из повседневной политической жизни каждому становится ясно, что вопрос о том, кто должен иметь решающее слово, является предметом наиболее фундаментального политического спора.

Группы или типы, чьи претензии на власть рассматривались классическими философами, состояли из “достойных” (заслуженных людей), богатых и знатных, и “толпы”, или бедных граждан; на переднем плане политической сцены в греческих городах, так же как и в прочих местах, находилась борьба между богатыми и бедными. Притязание на власть, основанное на заслугах, человеческом достоинстве, на “добродетели”, оказалось наименее спорным: храбрые и искусные военачальники, неподкупные и беспристрастные судьи, мудрые и бескорыстные чиновники, как правило, пользуются предпочтением.

Таким образом, “аристократия” (власть лучших) представляет собой естественный ответ всех достойных людей на естественный вопрос о наилучшем политическом порядке. Томас Джефферсон выразил эту мысль так: “Наилучшей является та форма правления, которая наиболее действенно обеспечивает чистый отбор естественной аристократии (aristoi) на должности в правительстве”.

Те, кого нужно было считать “достойными людьми”, также известны из политической жизни: достойные люди – это те, кто хочет и способен предпочесть общий интерес своему частному интересу и предметам своих страстей. Это те, кто, будучи способен понять в любой ситуации, что является достойным и правильным, делают это потому, что это достойно и правильно, а не еще по какой‐либо скрытой причине.

Под наилучшим политическим порядком классический философ понимал политический порядок, являющийся таковым везде и всегда. Это не значит, что он представлял себе этот порядок как необходимо хороший для каждого сообщества, как “совершенное решение на все времена и для каждого места”: данное сообщество может быть столь жестоким или столь развращенным, что только очень несовершенный тип порядка сможет “сохранить его”. Однако это означает, что качество политического порядка, реализованного в любом месте и в любое время, может быть оценено только в терминах такого политического порядка, который является абсолютно наилучшим.

“Наилучший политический порядок” не является, следовательно, собственно греческим: он ничуть не более греческий, нежели здоровье, что показывает параллель между политической наукой и медициной. Однако точно так же, как может оказаться, что члены одной нации с большей вероятностью являются здоровыми и сильными, так может оказаться, что одна нация обладает большей естественной пригодностью для политического величия, нежели прочие.

Когда Аристотель утверждал, что греки обладают большей естественной пригодностью для политического величия, нежели народы севера или Азии, он не утверждал, конечно, что политическое величие тождественно качеству быть греком или производно от него; с другой стороны, он не мог оценить учреждения Карфагена столь же высоко, как и учреждения наиболее прославленных греческих городов. Когда Сократ спросил у Главкона в “Государстве”, будет ли основываемый им город греческим, и получил настойчиво утвердительный ответ, никто из них не сказал больше того, что город, основанный греками, обязательно должен быть греческим.

Целью этого трюизма было заставить воинственного Главкона подчиниться определенной умеренности при ведении войны: так как общий запрет на войны был неосуществим, то, по крайней мере, война между греками должна была удерживаться в определенных рамках. Тот факт, что совершенный город, основанный Главконом, должен был быть греческим, не подразумевает, что любой совершенный город обязательно был греческим: Сократ считал возможным, чтобы совершенный город, который в это время определенно не существовал где‐либо в Греции, существовал в то же время “где‐либо у варваров”.

Ксенофонт зашел столь далеко, что описал перса Кира как совершенного правителя и предположил, что воспитание, полученное Киром в Персии, превосходило даже спартанское; и он не видел ничего невозможного в том, что человек, подобный Сократу, мог бы появиться даже у армян.

Поскольку политические споры велись о том, что можно считать “достойными” и “справедливыми вещами”, классическая политическая философия естественно руководствовалась соображениями “достойного” и “справедливости”. Она исходила из моральных различий повседневной жизни, хотя и знала лучше догматических скептиков нашего времени о серьезных теоретических возражениях, с которыми эти различия могли встретиться. Подобные различия, как, например, между храбростью и трусостью, справедливостью и несправедливостью, человеческой добротой и себялюбием, мягкостью и жестокостью, вежливостью и грубостью, в большинстве случаев понятны и ясны для всех практических задач, и они обладают решающим значением в управлении нашими жизнями: это достаточное основание, чтобы рассматривать в их свете фундаментальные политические вопросы.