Боевые пловцы Сталина. Воспоминания адмирала ГРУ

© Бекренёв Л. К., правообладатели, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Глава I. В начале пути

Значусь я уроженцем города Ярославля, хотя местом моего рождения является слобода Коровники, отстоящая от центральной части города в трех-четырех километрах вниз по течению реки Волги, отделенная от центральной части города незастроенными полями, ежегодно заполняемыми вешними водами, и рекой Которосль. Слобода находилась под административным управлением Ярославских властей. Так что я волжанин, ярославец, хотя проживал в этом городе всего лишь 17 с половиной лет.

Родился 2 марта (15 марта по новому стилю) 1907 года. Моя сознательная жизнь зарождалась в преддверии крупных социальных событий, на стыке двух эпох – дореволюционной и послереволюционной. Пришлось быть свидетелем и участником ряда крупных общественно-исторических событий. Встречаться, а иногда и беседовать со значительным количеством людей из числа советских и иностранных политических, военных, общественных деятелей, в той или иной степени, по тем или иным причинам известным мировой истории. Пришлось побывать в ряде стран, познакомиться с жизнью, деятельностью, культурой, условиями проживания их народов. Прошел многолетнюю военную службу. Словом, жизнь дала мне немало доброго материала, которым я и намерен поделиться.

В августе 1914 года началась Первая империалистическая мировая война. В России ее поддержали фабриканты, буржуи. Им она была выгодна, а народ все чаще получал с фронта «казенные письма-похоронки».

Надо заметить, что и церковь тех времен, известная своей черной, реакционной сутью, немало обогащалась на народном горе.

Все это я лично видел и слышал. И не только при случаях, когда мать приводила меня в церковь, но и в те три или четыре месяца 1916 года, когда, будучи учеником церковно-приходской школы, прислуживал в церкви. При каждом богослужении церковь собирала деньги – добровольные подаяния прихожан, панихиды, молебны, таинства (исповедания, причастия), похороны, свадьбы, продажа свечей, просвир (белых маленьких хлебцов), другие поборы в итоге складывались за сезон в десятки, а может, и в сотни тысяч рублей.

Эшелон за эшелоном прибывали в Ярославль поезда с ранеными. Их размещали в помещениях учебных заведений, в некоторых учреждениях, приспособленных для этих целей.

Население посещало госпитали. Одни шли, чтобы навестить родственников или близких, оказавшихся среди раненых, другие – чтобы спросить у раненых, не встречались ли на их ратном пути родной или близкий вопрошающего. С такой целью посещали госпиталь мать и наша старшая сестра, питая надежду узнать хоть что-то о зяте и муже, мобилизованном и направленном на фронт.

Редко кому выпадала случайность узнать что-либо о близком человеке. А вот информацию о положении дел на фронте народ получал от раненых довольно разностороннюю. В слободе, в которой мы проживали, шли разговоры о том, что некоторые бои с германцем, несмотря на храбрость солдат и даже на близость победы, не достигали успеха, поступали приказы отойти с занятых позиций. Говорилось о необеспеченности войск оружием, боеприпасами, о бездарности воинских чинов и даже о предательстве со стороны части фронтового и тылового начальства, завербованного германскими шпионами.

Так уносились сотни, тысячи, а в конечном счете миллионы солдатских жизней за интересы, чуждые трудовому народу. А на фронт отправлялись все новые и новые отмобилизованные возраста. Признаков окончания войны не просматривалось. Условия жизни трудящихся ухудшались из года в год. Росли цены на продукты и товары первой необходимости. Деньги обесценивались. В 1916 году наравне с денежными знаками стала ходить 10-копеечная почтовая марка обычного, малого размера, синего цвета с портретом Николая Второго. Но на эти 10 копеек уже нельзя было купить небольшую булочку с названием «школьная», которая прежде стоила семитку – 2 копейки. Огромные размеры приняла спекуляция. Закрылись продовольственные и товарные магазины, домовые лавки, булочные. Обозначились признаки голода. Народ роптал, возмущался, устраивал демонстрации, хлебные бунты.

Наша семья проживала в рабочей слободе с названием Коровники. На правом берегу Волги, километрах в трех-четырех вниз по течению реки от центральной части Ярославля.

Рано утром 6 июля 1918 года при хорошей солнечной погоде мать пошла на кладбище, что было на Туговой горе, посетить могилу своего мужа – нашего отца. Взяла меня с собой.

Пересекая значительное открытое поле между слободой и Туговой горой, мать обратила внимание на иногда слышимые, но непонятные свистяще-жужжащие, как шмель, звуки. Слышалась оружейная и пулеметная стрельба. Мать еще сказала, что, наверное, стреляют в тире кадетского корпуса, близко находившегося от Туговой горы. В его помещениях располагалась какая-то воинская часть.

При приближении к кладбищу нас окликнули и взмахами рук поторопили к себе люди, скопившиеся у церковной стены на противоположной стороне от центральной части города. Они-то и сообщили нам, что центр города захвачен белогвардейцами, что отряды вооруженных рабочих (красной гвардии) и красноармейцев ведут бои с белогвардейцами, и что звуки, которые мы слышали при пересечении поля, – это звуки шальных пуль. От них-то и укрылись люди у церковного здания.

Минут через 20–30 стрельба заметно поредела. Толпа стала расходиться, прикрываясь домами, заборами, строениями. Мы тоже поспешили домой через то же самое поле, так и не побывав на могиле отца.

В Коровниках уже знали о событиях в городе. Здесь тоже слышались звуки шальных пуль. Жильцы закрывали досками окна домов, обращенные в сторону города. Мы сделали то же самое.

К вечеру того же для по нашему Заводскому переулку прошли одна за другой с небольшим интервалом три-четыре группы мужчин по 4–5 человек в каждой, разношерстно одетых, небритых, ранее в слободе не встречавшихся. Спешили, оглядывались, прижимались к домам и оградам. Видимо опасались тех же шальных пуль. Из города доносилась стрельба. Шли в сторону того же поля, которое утром проходили мы с матерью. За полем – подлесок. За ним – лесной массив, через который проходили железная и проселочная дороги на Кострому, где, как после стало известно, тоже планировался белогвардейский мятеж. Женщины спрашивали их: «Кто вы? Красные или белые?» Ответ был уклончив: «Свои, свои». Я лично видел те группы мужчин и слышал их ответы на вопросы женщин.

На следующий день по слободе пошли разговоры о том, что вчера при содействии белогвардейской агентуры из числа чиновников тюремной администрации убежала из тюрьмы большая группа осужденных советским судом за контрреволюционную деятельность. А бежали к белогвардейцам, кстати сказать, не только осужденные контрреволюционеры. Из Коровников, к примеру, сбежали к мятежникам сын коровницкого попа Малиновского и сын домовладельца коммерсанта Кубасова.

Ярославль после мятежа 1918 г.

Огромный ущерб был нанесен городу. Разрушено и уничтожено 14 фабрично-заводских предприятий, 2147 жилых домов и строений из общего числа 7618, 9 школьных зданий. Из 128 тысяч жителей Ярославля 40 тысяч осталось без крова. Сгорел и Демидовский юридический лицей. Многие памятники древней архитектуры, живописи, стенописи оказались разрушенными или серьезно поврежденными. Демидовский лицей стоял на мысе стрелки, был хорошо виден из Коровников, большое красивое здание его главного корпуса. И вот… мы наблюдали как он горел, выбрасывая огромные языки огня, периодами закрываемые черным густым дымом. Народ говорил: «Горит библиотека». Признаками этого были мощные потоки, приносимые ветром, обрывков кусков обуглившейся бумаги, формировавшие над Волгой и слободой буквально тучи. Куски обуглившейся бумаги ложились черными пятнами на поверхность Волги, на крыши домов слободы, на землю ее переулков и набережной. Через несколько дней пошли разговоры, что эти черные листы бумаги «долетали» до селений, расположенных в 10–15 верстах от Ярославля.

А в лицее была самая большая библиотека со множеством ценнейших и древнейших изданий из всех библиотек русских высших учебных заведений.

Перхуров – главарь мятежа – был судим. В конце 1919 года при окончательном разгроме колчаковских войск в Сибири Перхуров был опознан среди арестованной свиты «Верховного правителя и главнокомандующего сухопутными и морскими силами России», как величали царского адмирала Колчака интервенты-империалисты и белогвардейцы. Перхуров был уже в чине генерал-майора. Суд над ним состоялся летом 1922 года в Ярославле в зрительном зале драматического театра им. Ф. Г. Волкова. Процесс был открытым, длился несколько дней при переполненном зале, на нем присутствовали рабочие ярославских предприятий.

В то время я уже работал учеником-электриком на Ярославской городской электростанции (ЯГЭС) и с одной группой рабочих присутствовал на судебном процессе.

Члены трибунала и общественные обвинители, прокурор и адвокат, обвиняемый Перхуров сидели в положенном порядке на сцене. Около Перхурова была охрана. В зале, как говорится, стояла звенящая тишина. Через несколько дней узнали, что Перхуров приговорен к расстрелу. Приговор был встречен всеобщим одобрением ярославских трудовых коллективов.

Ярославль я оставил в 1924 году, но никогда не порывал и не порываю с ним связь. При наличии возможностей почти ежегодно посещал родной город. И каждый раз непременно посещал родную слободу Коровники и Заводской переулок, в котором проходило, ныне далекое, мое беспечное, бездумное детство.

Глава II. В Ярославской губернской пролетарской школе

В конце 1918 или начале 1919 года в Ярославле была открыта губернская пролетарская школа-интернат (ЯГПШ). Размещалась она в помещениях бывшего кадетского корпуса и использовала его материальную базу. Имела отделение мальчиков и отделение девочек, общая численность которых составляла примерно 100–120 человек. Действовала по планам и программам средней школы: 1–4 классы являлись первой ступенью обучения, 5–9 классы – второй ступенью обучения.

В школу зачисляли детей, оставшихся без родителей или потерявших с ними связь в период Первой мировой войны, революционных событий, гражданской войны, а также детей из многодетных, материально не обеспеченных семей. Будучи, видимо, причисленным к детям последней категории, я был зачислен весной 1919 года в ЯГПШ, в 5-й класс, а мое обучение в церковно-приходской школе (3 класса) засчитали как 4 класса в средней школе.

Возрастной показатель учащихся был от 12 до 20 лет, порой чуть старше. Такие великовозрастные обучались и в пятом, и в шестом, и в других классах, так как часть ребят в силу «заботы» батюшки царя и его чиновников о своих «верноподданных» оставались полуграмотными или вовсе неграмотными. Конечно, из среды рабочего класса.

Однако школа, хотя и называлась пролетарской, принимала в те годы на обучение и детей других сословий. В старших классах обучались дети мелкого и среднего чиновничества дореволюционных лет, дети бывших офицеров старой армии, обучавшиеся в бывшем кадетском корпусе: Лавров и Окенчиц, к примеру, имели дворянское происхождение. В этом тоже проявлялась гуманность советской власти. Раз дети оказались в беде, не отказывать же им в помощи.

Кстати сказать, большинство из них, окончив ЯГПШ, пошли на обучение в военные учебные заведения, дослужились до полковничьих и генеральских званий, активно участвовали в боевых действиях Великой отечественной войны, стали коммунистами, несколько человек погибли в боях. Другие пошли по гражданской линии, стали инженерами в различных областях деятельности, науки и техники. В годы войны тоже были на фронтах, а некоторые – руководителями промышленных предприятий.

Первоначально нас одевали во все нижнее и верхнее, что осталось от запасов бывшего кадетского корпуса: белье, мундир, брюки, шинели, фуражка, обувь (сапоги). Кстати, форма наших суворовцев – почти копия (кроме знаков и эмблем) формы бывших кадетов. Отличие лишь в том, что у суворовцев брюки с лампасами, у кадетов были без лампасов. При износе форма заменялась гражданской одеждой.

Бытовые, классные помещения, в смысле площади, объема, были прекрасными, свободными. Но в зимние месяцы… было холодно. И в классах, и в спальных помещениях. Ряд окон имели «пробоины» – разбитые стекла, заменить которые было нечем, на складах стекла не было. А где-то поискать его, скажем, в строениях, разбитых в дни белогвардейского мятежа и неиспользуемого, видимо, «мысля» не доходила. Поэтому пробоины в окнах затыкались подушками. Но и это не спасало. Отопление было печное, а дров – далеко до их достатка. Тепло довольно быстро улетучивалось из помещений. На ночь сдвигали койки, чтобы максимально использовать ширину одеял, плюс накрывались всем, что под руку попадалось: занавесками, шторами, шинелями, а иногда и матрасами. Частенько спать ложились одетыми. В классах тоже сидели одетыми, все – и ученики и учителя. Можно было представить состояние гигиены в тех условиях. И этот фактор не прошел мимо нашего коллектива. Распространение по стране инфекционных заболеваний, особенно цепного тифа, источником заражения которым является в основном бельевая вошь, унесло жизни нескольких воспитанников нашей школы.

Численность постоянного кадрового состава школы была недостаточной. Особенно в части воспитания учащихся и надзора за их поведением, успеваемостью, занятиями в свободное от уроков время.

Директором был некто Калиниченко. Он очень редко бывал с нами – воспитанниками. Думаю, что не до воспитания было ему. Днями он находился в городе, ходил по учреждениям, выпрашивая для школы продукты, одежду, обувь, топливо, строительные материалы, медикаменты и т. п., и т. д., включая учебники, тетради, бумагу, карандаши, чего нам весьма не хватало, а также материалы и инструменты для занятий трудом. Нас приучали к труду: слесарному, столярному, малярному, а девочек – к швейному, вязанью. А меня обучали сапожному делу.

Педагогов видели только на классных занятиях. Все они были педагогами старой школы, многие, если не все, – педагогами кадетского корпуса. Учебный процесс страдал теми же недостатками для нового наступившего времени, что отмечалось мною по учебному процессу в школе в 1918–1919 году. Обучение в ЯГПШ было оторвано от политического и идеологического воспитания. О революции, о гражданской войне, о советской власти – ни слова.

В ЯГПШ был один единственный коммунист – директор школы. Был один единственный комсомолец – воспитанник Жиглов, паренек лет так 20–21, скромный, хороший товарищ. Был связан с райкомом комсомола, пытался создать в школе комсомольскую ячейку. Успеха, однако, не имел. Мешали два обстоятельства: воспитанники комсомольского возраста были в основном непролетарского происхождения, а среди тех, кто имел пролетарское или бедняцко-крестьянское происхождение, многие являлись нарушителями дисциплины, совершали самовольные отлучки из школы, не посещали классные занятия, замечались в мелком воровстве. Жиглов, видимо, не доверял ни тем, ни другим.

Кстати, спустя годы стало известно, что многие из недисциплинированных оказались крепко связанными с уголовным миром, были судимы за разбой и воровство и приговорены к весьма строгим наказаниям. Другой помехой Жиглова была его болезнь ног (язвы), которые он постоянно смазывал мазью с неприятным запахом. Это стесняло общение с ним воспитанников, они избегали его. Надо учитывать и то, что комсомол только зарождался, делал первые шаги, его подвиги в гражданской войне были еще мало известны. Несколько позднее, в годы восстановления народного хозяйства и первых пятилеток, комсомол проявит высочайшую активность и заявит о себе как о верном помощнике партии большевиков.

Были у нас, у мальчишек, два воспитателя: Павел Васильевич Моригеровский и Владимир Григорьевич Иноходов, оба бывшие офицеры царской армии, бывшие воспитатели кадетов. С расформированием в 1917 году корпуса они остались в Ярославле, а с открытием ЯГПШ им была предоставлена работа в данной школе. И они, надо объективно и справедливо сказать, много, очень много делали для воспитания обучавшихся, но лишь в плане эстетического воспитания, т. е. художественного, относящегося к чувству прекрасного, к красоте, не связывая его с идеологией. Да такая задача перед ними не могла и ставиться.

Был у нас школьный совет учащихся. Его основной задачей являлось поддержание дисциплины и контроль за посещаемостью классных занятий. Однако помощи от него администрации было очень мало. Большинство членов совета составляли взрослые школьники, основу которых формировали, как говорится, «бывшие», т. е. непролетарского происхождения. Они побаивались входить в конфликт с недисциплинированными, среди которых тоже были взрослые.

В двух сферах деятельности работы совета была заметной: в организации уборки классов и в художественной самодеятельности.

Среди постоянного состава были врач (женщина, забыл имя и фамилию) и медсестра. Прием и лечение больных осуществлялось в лазарете, где у мальчишек и девчонок имелось по 4 койки. Воспитанники с серьезными заболеваниями отправлялись в городские больницы.

Дела школьной, учебной работы в смысле ее эффективности обстояли неважно. Причин было предостаточно: и объективных, и субъективных. Многого нам не хватало: учебников, тетрадей, бумаги для письма, карандашей, сознания необходимости образования, питания для желудка, дров для отопления классов и спальных помещений, в которых ряд окон имели «пробоины», затыкаемые нами подушками. В спальном, да и в ротном помещении (название осталось еще с кадетского корпуса) очень часто пребывали в пальто. Все это не возбуждало тяги к образованию, не пробуждало интереса к наукам, не призывало к классным занятиям. Да и педагоги – мы же видели их состояние, – приходили на работу уставшими, утомленными, ослабевшими, видимо, от недоедания, а потому занятия вели вяло, без былого оптимизма, бодрости, без энергии внушать нам интерес к своему предмету.

Используя данную характеристику учебного процесса, я далек от того, чтобы умалять, принижать усилия педагогов, их старания. Нет. Находясь в тех тяжелейших условиях, испытывая холод и голод, переживаемые трудовым народом всей нашей республики, они делали все возможное для нас – учащихся – в меру их сил и здоровья. Да и воспитанники, стремившиеся к образованию, к знаниям, добивались успехов, обогащались научными знаниями, развивали свой интеллект, не расходовали бесцельно время, действуя в тех же тяжелых условиях. Свидетельство тому – сдача ими вступительных экзаменов после окончания ЯГПШ в высшие учебные заведения, получение дипломов квалифицированных специалистов.

Лучше обстояли дела с художественной самодеятельностью. В тех условиях она показала заметную свою притягательную силу не только для зрителей и слушателей, но и для желающих стать ее участниками в том или ином жанре.

Эстетическое воспитание школьников не ограничивалось самодеятельностью. Наши воспитатели, видимо, при содействии Аристарха Ефимовича Павлова, приводили в школу ансамбли профессиональных исполнителей симфонической музыки. Один-два раза в зимние месяцы устраивали концерты – уроки музыки, знакомя школьников с музыкальными инструментами, звучанием, тембром, диапазоном каждого из них. Знакомили с творениями великих композиторов России и мира, предваряя исполнение рассказом музыковеда о жизни и творчестве автора исполнявшегося произведения, с его темой, содержанием, формами и приемами выражения чувств, эмоций, событий музыкальными средствами. Словом, учили нас понимать музыку. И вместе с тем создавали полезный досуг, отвлекая нас от безделья, а может, и от дурных пороков.

Помимо концертов, раз-два в месяц устраивали вечера танцев. Поскольку искусство танцев неузнаваемо деформировалось, я выражу на этот счет свой, как говорится, взгляд.

Прошло почти семь десятилетий, а я и сейчас могу назвать относительно длинный список наименований тех танцев: падеспань, па-де-труа, па-де-катр, миньон, фанданго, хилватта, тарантелла, танго, мазурка, полька, краковяк, матлет, тустеп, суббота, вальс-бостон. Каждый танец имел свою конструкцию, свой рисунок, свой характер, темп, ритм, свою музыку.

Танец – это искусство, особенно бальный танец, в движении которого, положении корпуса, рук, поворота и наклона головы танцоры могут показать статность своих фигур, корпуса, элегантность, грациозность, подчеркнутость, внимание и уважение друг к другу. Они, такие танцы, держались, наверное, до конца 1960-х годов. Парни и девушки их танцевали на фронтах войны в перерывах между боями.

Нельзя переоценить роль, хотя и ограниченной, культмассовой, просветительной работы, проводившейся в ЯГПШ.

Ведь большинство из воспитанников, включая и меня, здесь впервые увидели рояль, скрипку, многие другие музыкальные инструменты, ноты. Впервые услышали симфоническую музыку, фамилии ее творцов, впервые слушали концерты, мелодекламацию, увидели театральные постановки. Это все вместе взятое пробуждало в нас и привило нам весьма полезные нравственные, духовные качества.

На летние месяцы нас вывозили в лагерь, в местечко с названием Тощиха, в 18 км от Ярославля по Костромской дороге. Строения лагеря до революции принадлежали Кадетскому корпусу, место называлось «Дача».

Прекрасное, красивое место: чищеный сосновый бор, смешанный лес, речка Туношонка с довольно высоким правым берегом, с чистой прозрачной водой. Масса различных лесных «певунов», дававших свои утренние концерты. Воздух – ни пылинки.

Ближе трех километров в округе не было никаких поселений, а дальше были две или три деревни. Некоторые ребята, что были постарше, «навещали» их картофельные поля и огороды. Крестьяне приходили с жалобами, говоря: «Скажите нам, и мы привезем вам овощей, а своими набегами вы больше губите, чем уносите с собой». В лагере мы питались лучше, чем в городе, плюс имели добавки в виде «даров леса»: грибы, орехи, ягоды.

Размещались в двух деревянных рубленых двухэтажных домах: в одном мальчишки, в другом девчонки. Было несколько хозяйственных построек: столовая, склад, погреб, административное здание, жилой дом обслуживающего персонала.

Большую часть времени проводили на зеленых лужайках, играя в лапту, в салочки, в «Гори, гори ясно, чтобы не погасло», в «чижика» и т. п., в походах по лесу, купаясь в Туношонке, вечером у костров на ее берегу с песнями. По субботам и воскресеньям устраивали концерты с участием «певиц» и «певцов», чтецов, декламаторов и духового оркестра, затем – танцы. С нами были и воспитатели. Мы, музыканты, устраивали в лесу сыгровки (репетиции), разыгрывали новые, малоизвестные нам музыкальные произведения, удивляясь чистому распространению звуков наших инструментов и возвращению их нам в качестве эха.

В конце августа возвращались в город, в здание школы.

В июне 1922 года ЯГПШ произвела свой первый выпуск воспитанников. По этому поводу был дан «торжественный» обед, отличавшийся от повседневного лишь тем, что каждому из нас была дана белая столовая салфетка, которой мы прикрыли свою грудь.

Среди выпускников должны были бы быть Маруся Вознесенская и Петя Беловодский. Но… первая скончалась весной 1921 года, а второй – чуть позднее, в августе того же года. Оба от сыпного тифа.

Мы, мальчишки, особенно жалели Петю, как человека трагической судьбы. Все школьники уважали его за скромность, доброту, душевность, товарищество, порядочность и, конечно, за сложившуюся у него жизнь. Мы дали ему, сказал бы, ласковое прозвище, вытекающее из его фамилии – «Белка». Петром или Петей не называли. Только – Белка, а иногда и Белочка. Был он старше меня на 5–6 лет. Его частенько можно было видеть в одиночестве. Пребывая в летнем лагере, он удалялся, также в одиночестве, в глубь леса со своим баритоном – музыкальным инструментом, и мы слушали доносившиеся до нас его лирические «напевы» собственной импровизации или из болгарского фольклора: нежные и грустные. Белка был музыкантом на профессиональном уровне. Он не играл, он пел на баритоне, настолько чистыми и «мягкими» были звуки его инструмента. Заниматься этим он начал еще в годы обучения в кадетском корпусе. Белка был болгарином.

Русская бездетная чета, офицер армии с женой, находясь в Болгарии в качестве туристов, увидели среди ребят, игравших на улице, понравившегося им малыша. Он оказался из многодетной, малообеспеченной семьи. Чета уговорила родителей отдать им мальчика на воспитание в Россию, на обучение. А когда подрастет, обучится – пусть сам выберет место своего проживания: Россия или Болгария. Так Белка оказался в России.

В конце 1914 года его отдали на обучение в Ярославский кадетский корпус. В том же году началась Первая мировая война. Офицер был направлен на фронт. Его жена осталась в Петрограде. Болгария воевала на стороне Германии, против России. Затем революция, Гражданская война. Кадетский корпус был расформирован. Связь с семьей офицера была утрачена. Белка остался, что называется, в единственном числе и был определен в ЯГПШ. Поэтому-то он и тосковал, чаще старался быть в одиночестве, хотя был уважаемым и желанным товарищем.