– Тогда убери этот никчемный выступ впереди, – предложил Агирра. – Что за нелепый нарост! Он портит весь вид.
– А мне он очень нравится, – встала на защиту зодчего Зуммуриада. – Он прелестный!
– Но он только удорожает строительство, – заметил Агирра
– Не прекословь, Мултан, – оказал Зармайр – бог с ним, с золотом, но строй без выступа, он портит весь вид.
– Выслушай меня, великий государь, – воскликнул зодчий высоким звонким голосом. – Да, я строил башни, и крепости, и храмы в Хинде, Согдиане, Бактрии, Парфии и Мидии. Но везде я делал лишь то, что мне приказывали, строил по веками устоявшемуся образцу. Лишь дочь твоя сказала мне: придумай что-то свое, Мултан, такое, чего нет нигде. Я увидел в твоей стране изобилие крепкого и мягкого известняка, камня, созданного богом для постройки дворцов и храмов. И то, что я выстрою из этого камня, простоит века. Десятки веков! Думаешь, я напрасно столько времени медлил, исходил все окрестности, копался в земле? Я изучал твое море. И убедился, что раз в несколько столетий оно имеет обыкновение подниматься и затоплять всё в округе. Так вот, когда оно поднимется в очередной раз, оно не сможет подмыть основание башни, а выступ её будет рассекать все набегающие волны. И я говорю тебе: века, тысячелетия простоит твоя башня, и всё это время люди будут восхищаться ею и славить твоё имя. Бросив золотой – не жалей медяка! Дай мне закончить работу, и ты увидишь, что через полгода здесь будет стоять башня, равной которой нет, не было и не будет в мире!
– Башня! – презрительно фыркнул Зармайр. – Что мне башня? Игрушка для мой девочки? На эти деньги я бы лучше выстроил с десяток крепостей для охраны народа.
– От кого ты хочешь защищаться? – с удивлением опросила девушка. – Мидийцы наши братья, парфянский царь ежегодно шлет нам дары, с армянами мы мирно торгуем, картлийцы сватаются ко мне уже третий год Ты боишься аланов? Этих дикарей и трусов? – девушка усмехнулась, губы ее задрожали а предательская слезинка, сверкнув в уголке глаза, скользнула по щеке. – Игрушка! Разве я дитя? Разве лишь мне одной нужна эта башня? Разве не послужит она укреплению и распространению гуманнейшей и прекраснейшей веры, которая объединит племена нашей страны в единый и могучий народ?
– Ты слышишь? Слышишь, что она говорит? – с немалым изумлением воскликнул царь.
– Я слышал речь не девочки, но царицы, – с поклоном промолвил маг. – Поверь мне, владыка, народ, объединённый единой верой, можно истребить, но покорить – никогда! Проникнись этой верой, просвети свои племена, истреби еретиков, возлюби Ахуру – и он исполнит все твои сокровенные мечты…
Взглянув на мага тяжёлым взором, царь хотел было что-то екать, но смолчал. В диковатом взгляде этого сухопарого сутулого человека было нечто, от чего обычный человек смущался, опускал очи долу и отходил в сторону.
– О, отец, – вся в слезах прошептала Зуммуриада, от нахлынувших чувств не в силах сказать ничего более. – Отец!..
– Идите, – оказал царь, тяжело вздохнув и усаживаясь в кресло. – Иди и молись Ахура Мазде о том, чтобы ничто больше не затягивало строительство храма.
Девушка и зодчий вышли. Дождавшись, пока шаги их стихли на лестнице, Зармайр резко повернулся и, смерив Агирру тяжёлым взглядом, спросил:
– О каких желаниях ты толкуешь? Что может исполнить для меня твой бог? Я – царь великой и богатой страны, с которой считается даже Парфия! Я – владелец несметных сокровищ! Я… – он осёкся под взглядом Агирры, под взглядом, который, казалось, ощутимо проникал внутрь его сознания, выворачивал наизнанку душу, достигая самых потаённых её уголков.
– Великие владыки, – сказал маг со странной усмешкой, – правят миром. Но они же – рабы своих страстей. Будь покорен Ахура Мазде, возлюби его и он раскроет перед тобой сады любви и наслаждений, дабы ты соединился с той, которая уже давно волнует твоё сердце, которая единственная достойна воссесть на троне рядом с тобой.
– Нет! – воскликнул Зармайр. – Это не любовь. Это бесовское наваждение… Это… позор… Я буду опозорен в глазах всего народа… Они не понимают… И никогда не поймут…
– Но ты и не обязан никому ничего объяснять, – возразил маг. – Этот брак – требование веры. Нет жертвы более угодной богам, чем «хваэтвадата» – сященный брак с близким по крови. И чем родство ближе, тем лучше.
Со двора послышалась песня. Звуки её, вначале нестройные, постепенно приобретали крепость и мощь, и вот уже тысячегласый гимн взлетел над столицей:
Ради молитвы этой
И жертвы снизойди
Со звезд, о Ардви-Сура,
К земле, Ахурой данной,
Приди жрецу на помощь,
Сойди к ладони полной.
Вершащей возлиянья.
Молюсь ей ради счастья
Я громкою молитвой,
Благопристойной жертвой
Почту я Ардви-Суру,
Пускай к тебе взывают
И почитают больше.
Благая Ардви-Сура.
И хаомой молочной,
И прутьями барсмана,
Искусными речами,
И мыслью, и делами,
И сказанными верно
Правдивыми словами.
Молитвы тем приносим, —
Кому призвал молиться
Ахура Мазда благом.[36 - Перевод И.М. Стеблин-Каменского.]
И Зармайру показалось, что в общем хоре голосов, доносящихся с подножия вечно пылающего алтаря, он может различить и звонкий, пронзительный голос Зуммуриады, восторженно славящей богиню и всё прекрасное и вечное, что она олицетворяла: Мир, Труд, Надежду и Любовь!
– Меня не поймут вожди племен, – покачал головой Зармайр, – они ждут, что я выдам дочь за агванина, за кого-то из них или их сыновей. Каждый из них по два или по три раза уже посылал ко мне сватов.
– Какая же участь предпочтительнее для твоей прелестной дочери? Выметать кибитку гаргара или лпина или же сверкая драгоценным убранством воссесть на трон. И кем ты хотел бы видеть своего внука? Пастухом или же наследным царевичем великого государства? Если же кто-то из вождей будет противиться твоей священной воле, то у нас достанет войска, чтобы привести его к покорности.
Увидев, что Зармайр задумался, маг сделал паузу и продолжил уже льстивым, вкрадчивым тоном:
– Если ты согласишься на это предложение, то на Праздник Ноуруз царь Пакор прибудет к тебе со всем двором. И мобедан-мобед, глава всех магов, совершит обряд бракосочетания по древним маздийским обычаям. Пышность твоего двора затмит всю роскошь Ктесифона и Пальмиры. С самых отдаленных стран ко двору твоему поспешат поэты и художники, скульпторы и строители, звездочёты и актёры…
– К чему вся эта суета? – рассеянной улыбкой заметил царь. – Да и не в радость все это будет, если она не захочет…
– Но рано или поздно сделать выбор ей всё же придется, – с легкой улыбкой заметил маг. – Нельзя противиться природе. Женщина должна стать матерью. И если она станет матерью царя…
– Мой внук не станет царем! – воскликнул Зармайр. – От меня отвернутся все племена. Подходит к концу мой третий девятилетний срок. В этот Ноуруз опять будут выборы. Да меня просто-напросто не изберут царем. Об этом ты подумал?
– Царей не выбирают! – жестко и требовательно произнес маг, встав перед Зармайром и решительно скрестив руки своей тощей и впалой груди. – Избирают вождей племен и старейшин родов в странах диких и отсталых. Царская же власть дана от бога и передается по наследству! Чем крепче она, тем сильнее страна!
– Что же ты предлагаешь мне? – шепотом спросил Зармайр ухватив мага за космы и притянув к себе. – Ты предлагаешь мне уничтожить все главные свободы Алуана? Повергнуть в рабство свободные племена, уничтожить, растоптать моих друзей?
– Ваша свобода продержится не долго, – прошагал Агирра, морщась от боли. – И для твоего народа лучше терпеть одного своего царя, чем чужих сатрапов, как Армении. Или тебе затмили взоры дары Вологеза? Или не знаешь ты, что только боязнь ромейских легионов удерживает его армии вдалеке от твоих границ? Но скоро эти псы сцепятся, и тогда один из них должен одержать верх. С ними-то тебе и придется бороться. Власти надо противопоставить власть, силе – силу, армии – армию, а не толпу охотников и пастухов. В противном случае войско ждёт поражение, страну – разруха, а жителей её – позорный плен и рабство…
В сердцах оттолкнув его, Зармайр поднялся и тяжело заходил по комнате. Тьма мыслей, водоворот чувств теснились в его душе, не находя выхода. Перед глазами его то сверкало пугающей белизной тело дочери, то появлялась дерзкая усмешка вождя кадуссиев Скайорди, то тяжелые золотые колонны тронного зала Вологеза, сказочная пышность двора и буйная зелень садов на крышах Ктесифона. Искушение обрушилось на царя… Искушение властью, гордостью, любовью… До чего же все-таки слаб человек…
Глава VII
О государь, всех звёзд превосходнейший
Разящий луком метче парфянина…
Клавдиан
Клавдий вышел из дома, когда солнце начало садиться. Лектику он не взял, до Палатина было недалеко. Наступал удушливый сентябрьский вечер. Легкий ветерок пригонял тучи комаров с Памптинских болот. Мошкара плотными роями вилась над бесчисленными фонтанами, наполняла уши пронзительным звоном. В эти вечерние часы, каждодневно бурлящие улицы Рима стихали, закрывались лавки, хозяева харчевен выталкивали на улицы засидевшихся бродяг, пустели площади и храмы. Подходя к Палатинскому взвозу, Метелл обратил внимание на толпу людей, сопровождавших внушительных размеров лектику-октофор, которую, подняв на плечи, несли восемь чернокожих носильщиков, В носилках, обмахиваясь веером из страусиных перьев, сидел багроволицый толстяк с надменным взором.
Один из толпы, сопровождавшей носилки, обернулся, взял Клавдия за руку и сказал с приветливой улыбкой:
– Рад приветствовать отважного покорителя германцев!