Не последний император
Мир Синюхаева умещался между поэзией и партией, которую он боялся начать.
Молодой человек с гусиным пером сидел за столом. Перед ним лежал чистый лист. Он должен был писать стихи о бессмертии, а думал о долгах. Он должен был писать о гении, а чувствовал себя ничтожеством.
Он взял перо, окунул в чернила. На бумаге появилось: «Я — ноль».
Взял перо и аккуратно приписал: «...но я стану единицей».
Смотрел на эти слова целую минуту. А потом взял перо и зачеркнул их обоих. Осталось только противная клякса.
Перо вырвалось из пальцев и вонзилось в ладонь. Из царапины выступила кровь, смешавшись с синими чернилами и растворив записи. Боль напомнила: он жив. А значит, может что-то изменить.
Синюхаев сорвал с себя очки и швырнул их на стол. Оправа звякнула — тонко, как стеклянный крик. Мир поплыл. Хорошо. Пусть не видит, как он дрожит.
Синюхаев глянул в зеркало — оттуда таращился бледный субъект с очками на носу. Субъект скривился, но с опозданием, словно раздумывал: а стоит ли вообще здесь находиться?
— Эй, — шепнул Синюхаев. — Ты кто?
Отражение чуть позже пожало плечами.
— Вот чёрт, — вздохнул поручик. — Я даже своё отражение уговорил быть призраком.
Отражение в зеркале вдруг подмигнуло. Синюхаев резко обернулся — в комнате был только он. Или нет?
Мундир нового образца висел на стуле чужой кожей, а не доспехами, ожидающими своего рыцаря. Пуговицы блестели не от света, а от того, что их ещё не касались потные лапы — будто ждали первого прикосновения, и первого предательства.
Начищенные до зеркального блеска сапоги звали выйти в свет.
— Ну, какой я поручик, — вздохнул Синюхаев, — мне никогда не поручали ничего важного. Только рапорты. Утром посчитать исправные шомполы в роте. И всё. Конечно, исправный шомпол – это судьба солдата в бою. Однако… Я лишний. Как шашка, забытая в углу доски. А ведь даже шашка мечтает быть замеченной.
В тишине послышался шорох метлы, сметающей снег. Синюхаев подбежал к окну. Никого. Он сел у окна. Смотрел на Неву. Очень долго. И в этой тишине он впервые почувствовал: прощение — это когда ты перестаёшь ждать.
Вернувшись к столу, он выдвинул ящик и достал шашечную коробку. Открыл крышку. Шашки были не костяные и не каменные — простые, деревянные, от долгой игры стёртые, хранящие тепло бесчисленных прикосновений. Одна шашка была надломана. Он положил её на ладонь. Это была его сила. Последняя.
— Ну что, старушка, — сказал он шашке, — опять в игру? Ладно, вперёд. Не подведи.
Шашка молчала. Но в ладони стало тепло — будто сердце бьётся.
Синюхаев подбросил шашку и вернул ее на доску. Игрушки понадобятся позже. Когда наступит время делать ход.
Правой рукой схватил перо. Взял маленькое зеркальце в левую руку. Увидел сутулого незнакомца, с тенями под глазами, с лицом, будто только что проснувшегося от кошмара.
Но с чистым и невинным лицом, не ведавшим ни острой бритвы, ни крепкой драки, ни дамского поцелуя. С таким лицом доживешь до старости — и ничего с тобой не случится.
Закрыв глаза, он увидел себя генералом — сильным и чужим. Лицо исчезло. Осталась только тень в синем мундире с золотыми пуговицами и эполетами. Хотел отвернуться — не смог.
— Да ладно. Я полупьяница и поэт без читателей. Вот и вся моя генеральская слава. Хочу... чтобы кто-то спросил, как у меня дела. И вправду дождался ответа. Но если я не уйду сейчас — я сгнию здесь.
Синюхаев вдохнул запахи синеньких чернил и старой бумаги, напоминавшие питерские туманы. Посмотрел на стихи в тетрадях. О бессмертии. О гении. О смысле. Каждая строчка спрашивала: «А ты? Ты кто?» Не генерал. Не герой.
Он хотел быть просто человеком, которого замечают, ждут, помнят.
Чернильница — полная, синенькие чернила свежие.
Перо — новое, без изъянов. Подсвечник — чистый, воск не растёкся. На стене — ковёр, яркий, как в день покупки, узор «белый двуглавый гусь».
В детстве папа рисовал ему на запотевшем окне гуся с двумя головами: одна — в клобуке, как монах, другая — в короне, как монарх.
— Вот наш двуглавый гусь, — говорил папа. — Одной головой молится, другой — крякает указы. Но обе — за Россию. За ту, что страдает, но не падает. За ту, что терпит, но не сдаётся. Вот гусь. Светлая вера и тёмная власть. И пока обе головы смотрят вперёд — империя жива.
— Он — чудовище? — спросил сын, - Почему он стал таким?
— Он – одна надежда. Гадкому утёнку скотный двор не позволил превратиться в лебедя. Пока вера и власть вместе, пока обе головы смотрят вперёд — Россия жива. А если разойдутся… тогда и гусь превратиться в дичь.
Синюхаев тогда засмеялся.
Теперь — не смеялся.
— Государь-гусь, — вспомнил он придворные сплетни об упрямстве и крикливости императора.
1.3. За окном
Тянуло на улицу — хотелось посмотреть, как прохожие убегают от падающего на них снега и скользят на ожидающем их льду. Синюхаев подошёл к окну и заметил грязную толстую нищенку, которая красной обмороженной рукой протягивала к небу рваную шапку — не прося милостыню, а бросая вызов судьбе.
Он прошептал Петербургу: «Моя судьба – ошибок цепь. Не то, не так, и не в ту степь».
Нищенка, будто услышав, резко повернулась. Подняла голову. Глаза – раскалённые угли. Она вытащила из кармана кусок чёрного хлеба и сожрала, не отводя от поручика взгляд.
Он хотел открыть окно. Сжал голову руками. Нищенка открыла рот. Её губы не шевелились, но он ясно услышал: «Твой ход, поручик. Не проспи».
Синюхаев отступил. Не от вида. От мысли: «Это не нищенка. Это чёрная дамка улиц. Её шапка — портал в теневой Петербург, где улицы стояли, а дома бежали. Никогда не хочу с такой пересечься! Это я через месяц, если не встану с дивана!».
Он машинально потянулся к плащу на вешалке. Но мысль «Что скажут? Я же офицер!» сжала его руку ледяным обручем. Он отступил от окна, будто обжёгшись. В кармане плаща щёлкнул смятый листок — счёт от портного. Сумма, втрое превышающая его годовое жалование. А внизу — подпись ростовщика и приписка: «До понедельника. Или — в часть, как несостоятельного должника. Ваш мундир не платит по счетам». Ржевский рекомендовал этого ростовщика «как человека своего круга». И теперь Ржевский смотрел на него в клубе тем же взглядом — холодным, оценивающим, как на вещь, которую скоро придётся продать с молотка. Синюхаев отпрянул — не от вида, а от ощущения: будто нищенка смотрит не на улицу, а прямо на него. Внутрь. Туда, где под мундиром он прятал не только стихи, но и растущий долг, и неминуемый позор.
Он посмотрел на папин шарф, висящий на стуле. Не петля, а намордник. И в тот миг ему захотелось не снять его, а затянуть туже. Он схватил шарф — не чтобы согреться. Чтобы задушить в себе желание открыть окно и крикнуть: «Что тебе нужно?!»
Вместо этого — смял шарф в кулаке. Шарф захрипел.
Схватил сапог и швырнул в стену. Громкий удар заставил вздрогнуть всю квартиру.
Он продолжал наблюдать жизнь на улице.
Петербург за окном напоминал паноптикум. Огоньки в полумраке мерцали свечами на чужих похоронах. А Синюхаев — всё ещё жив. Пока не начал дышать по уставу.
За окном — чугунная решётка. Завитки — змеи, сжимающие воздух.
Стужа из трещинки в стекле бил по щекам. Синюхаев прижал ладонь к стеклу. Ладонь замерзла. Он не отнял её. Хотел почувствовать — жив ли ещё.
За окном по грязи Миллионной улицы еле тащился генерал Стоянов. Шатался так выразительно, что прохожие, пожалуй, принимали бы его за маятник от часов Павла I. Вдруг генерал остановился, посмотрел на свой эполет, как на большую вошь, и, судя по выражениям на лице, смачно выругался. Потом сорвал эполет и запустил в канаву. Следом за ним гуськом маршировали мальчишки — руки по швам. Первый шлёпнулся в лужу, остальные перешагнули и продолжили топать, как ни в чём не бывало.
Усмешка, первая за неделю, исказила лицо Синюхаева и тут же застыла маской.
— Вот она, реальность, — подумал он. — Не на параде.
Над крышами шпиль Петропавловского собора воткнулся в небо, будто напоминал: кто-то всегда смотрит сверху.
Он прижал лоб к холодному стеклу. Этот пронзительный холод был единственным, что связывало воедино этот бредовый калейдоскоп: нищенку, генерала, кота, шпиль. Всё это — части одного большого, ледяного сна, из которого он не мог проснуться. И стекло было границей. Границей, которую он отчаянно боялся — и отчаянно хотел — пересечь.
За окном тявкала палевая собака. На заборе восседал чёрный кот. Безмятежный вызов всей питерской суете. Синюхаев задернул штору. Не от страха — он выбрал сторону: сторону кота, того, кто не лает, а делает ходы.
Он не хотел видеть прохожих и жизнь, которая шла мимо. Боялся, что игрок не заметит, как одна шашка исчезла с доски. Или, что хуже, заметит, и ей будет всё равно.
Лай рыжего пса под окном рвал тишину на части. Каждый лай — удар по нервам.
В подворотне появились собака палевого цвета.
Рыжий пес, словно по команде, бросился вдогонку и скрылся за углом.
Тишина наступила внезапно выдохом после выкрика.
Синюхаев почувствовал облегчение и услышал мяуканье кота. Миллионная улица за окном изогнулась змеёй. Дом напротив исчез, на его месте — чугунная решётка с монетами. Петербург вздохнул — в трубах застонал ветер, будто город пробуждался от кошмара.
Из тени раздался шёпот: «Думаешь, ты игрок? Ты — моя любимая шашка. Иди. Жду.»
В ушах звенел колокол — не от жалости, от страха.
Он еще не знал: страх — не конец, а начало.
Счастье, — произнёс Синюхаев, — это кот, появляющийся, когда перестаешь его ждать…
И написал на листке:
На коленях просили мы всяких щедрот,
Чтоб достались без стонов соленых,
Поминая заслуги, разинувши рот,
Но печально молчала икона.
Отвечала презрительно нам тишина –
Недостойным, пустым, лицемерным.
Наверху – чистота, а внизу – грязь одна,
А спасенье – в себе лишь, наверно.
Мало жертв мы приносим духовным богам –
Справедливости, Чести и Правде,
Слишком жадны к деньгам, беспощадны к врагам
И завистливы к первым средь равных.
Зря даяний мы жаждем, зря рвемся к весам:
Нищей совести боги не внемлют!
Воздеваю я руки к святым небесам
И роняю на грешную землю.
Медленно порвал листок со стихами и бросил его в камин. Пламя лизнуло бумагу, пепел упал. Синюхаев не шевелился.
Не то. Не боль, а поза. Настоящего отчаяния в них не было. Только страх его потрогать.
1.4. Вечер в офицерском клубе
Закрыл глаза. Вспомнил – вчера пили лафит, клялись в верности императору, резали ладони шашками по древней традиции. Он не резал. Он приложил ладонь к чужой крови — и этого хватило, чтобы его сочли своим. Он не был своим. Он был тенью. А тени не клянутся.
После баловались в шашки. Проиграл всем. Голицыну, Эмануэлю, Ржевскому. Не потому что не умел. А потому что не верил, что имеет право выигрывать. Победа требовала уверенности. Её не было.
Это была Академия Шашек Суворова, где партии решали не честь, а судьбу. «Побеждает не сильнейший, а первый сделавший ход», — гремел голос Суворова. «Штык — продолжение мысли офицера», — вторили курсанты.
«Шашка — это сжатая судьба», — доносилось из теней.
Суворов не подчинялся уставу — и побеждал любой ценой. «Меньше слов! Больше дел!» — его девиз.
Курсанты играли не за выпивку, а на память: кто первым сдастся — тот сбит с доски.
Открыл глаза, закрыл. В прошлую ночь, когда они впервые вместе напились до забвения, каждый из них впервые увидел в другом не сослуживца, а зеркало собственного падения.
Ржевский опрокинул стол. Голицын схватил графин. Эмануэль — нож.
Синюхаев — шарф. Драка началась. У Ржевского из кармана выпала табакерка.
Эмануэль поднял её и вернул Ржевскому. На миг их взгляды сошлись — без слов, без злобы. Вино лилось. Стекло хрустело. Шарф душил. Так закончилась предыдущая встреча. Вспомнился и ротмистр, его матерное предупреждение — первое и последнее для всех.
Тошнило. Во рту — привкус вчерашнего лафита. Голова раскалывалась. Он поклялся себе больше не пить — в очередной раз. Но понимал, что это ложь. В Петербурге трезвость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Питьё было единственным способом заставить дрожащие руки успокоиться, а совесть — замолчать.
1.5. Приглашение
Шорох у двери — лёгкий, почти неуловимый. Он обернулся. Половицы заскрипели под ногами. На полу — розовый конверт.
Он знал: если прочтёт записку — исчезнет. Если не прочтёт — исчезнет другой.
Он подошёл к зеркалу. Бледное, испуганное отражение. «Трус», — прошептал он и понял: выбор — это не между риском и безопасностью. Выбор — между жизнью, которую за тебя выбрали другие, и своей собственной, какой бы страшной она ни была.
Он закрыл глаза, открыл и не увидел своего лица. Он увидел чистый лист. И этот лист был страшнее любой маски. На него можно было написать что угодно. Или ничего.
Лист потемнел и превратился в тень.
— Я прочту, — сказал он тени в зеркале. Сделал шаг. Первый за всю жизнь — не от страха, а к себе.
Понюхал – «Кёльнская вода». Внутри — записка: «Дорогой поручик, жду сегодня в 8 вечера. Мадам Жеребцофф.
P.S. Вы — валет треф. А значит, успех!
Английская Набережная, дом 11».
Прочитал трижды. Один раз — как приказ. Второй — как ловушку. Третий — как шанс.
Интересно, кто такая мадам Жеребцофф, зачем зовёт.
Возможно, это его начало.
Фраза «валет треф» задела. Это был не комплимент. Это была метка. Карта. Символ. Он — не человек. Он — знак. Успеха. Чужого ожидания.
Его тянуло к зеркалу — последнему, кто видел его прежним; угнетала мысль о том, что рубашка под мундиром — единственное, что ещё не принадлежит чужой воле.
Подошёл к окну. Увидел, что по улице уходит женщина в светлом. Быстро. Бесшумно. Как сон, который не оставляет следа. Не успел её разглядеть. Но почувствовал — это она. Та, кто оставила записку. Хотел окликнуть. Не окликнул.
Что-то внутри шевельнулось. Не решимость. Не страх. Что-то между. Предчувствие. Ощущение, что сегодняшний вечер изменит всё. Или не изменит — и тогда он останется здесь навсегда, в этой тишине, с этим лаем, с этой запиской…
— Я не пойду, — сказал он. Голос дрогнул, как струна, натянутая до предела и готовая лопнуть от малейшего дуновения. Ведь могут стереть. А если не пойду — сотру сам. Нет. Да. Нет.
В ответ раздалось громкое презрительное «Мяу!». Кот — приказал.
Вспомнил себя семилетним. Мама укрывала его своим платком, когда за окном гремела гроза. Платок пах лавандой и тёплыми пирогами. Она гладила его по голове, и тогда страх отступал. Потом мама умерла. Платок исчез. А гроза осталась. Только теперь она гремела не за окном, а внутри, в груди. И укрыться от неё было уже нечем.
Мама, уже больная, шептала ему, держа за руку: «Не выходи из комнаты – совершишь ошибку, за дверью чужие. Смотрят, замечают, не туда посылают». Он спрятался в платяной шкаф, среди пальто, и просидел там до вечера, боясь дышать. Задыхаясь.
Вечером невысокий седой папа с глазами, видевшими всё и разуверившимися во всём,папа сказал: «Ты — синюха. Трава, что спасает, когда всё потеряно. Не прячься. Действуй.».
Кухня. Пахло чаем и свежим хлебом. Папа расставил шашки.
— Ходи. От тебя зависит, станет ли этот ход — легендой, — сказал. — Не бойся. Даже если проиграешь — ты всё равно мой сын.
Мальчик дрожал. Боялся сделать не так.
— А если я… никогда не стану тем, кого заметят?
Папа погладил его по голове.
— Заметят не за не за громкость, а за честность.
Смотри. — Он коснулся шашки. — Эта доска — целый мир. Четыре угла — четыре силы, которые управляют твоей жизнью.
Запомни, сынок, в жизни всегда есть четыре ветра.
Один дует в спину — это шанс.
Другой бьёт в лицо — это угроза.
Третий — это то, что у тебя в парусах, твой ресурс.
А четвёртый... четвёртый зовёт в сторону, на другую дорогу.
И самый трудный выбор — понять, какому ветру подставить плечо
— А что такое игра в шашки?
— Каждый хочет победить. Но для этого... — Отец взял сына за руку и вместе с ним передвинул шашку на последний ряд, перевернув её. — ...нужно дойти до самого края. Пройти всё поле. Иногда ценой других. Понимаешь?
Мальчик не понял до конца. Но запомнил. Запомнил навсегда.
Синюхаев потянулся к перу: «Напишу отказ. Маму надо слушать».
Кот прыгнул и бросил перо на пол. Перо улетело под кровать. Синюхаев замер, затем, не глядя на кота, шагнул к двери — и остановился. Повернулся. Подошёл к зеркалу. Поправил растрёпанные чёрные волосы и разгладил мундир. Потом — резко сорвал домашнюю рубаху, швырнул на пол. Схватил со стула мундир. Натянул. Сел.
Пробило семь ударов часов. Семь шансов передумать.
Он вскочил. Застегнул пуговицы — одну за другой, будто клятвы.
Швырнул записку на стол— словно хотел от неё избавиться.
Поднял — словно она сама его звала. «Пойду — сотрут. Не пойду — сотру сам.»
Спрятал в карман мундира — словно запечатал свою судьбу.
Пригладил волосы. — Или пойду.
Выпрямился. Стало легче дышать. Он не выбрал. Он подчинился. Тому, что внутри.
Вспомнил учителя из гимназии. Того, кто сказал: «Ты пишешь не для славы. Ты пишешь, потому что иначе задохнёшься». Тогда он не понял. Теперь — понял.
Если не пойдёт — задохнётся. Если пойдёт — умрёт.
Но ждать вечно — нельзя. Выбор был не между жизнью и смертью.
Выбор был между существованием и попыткой стать кем-то.
Он не знал, кем станет. Но прежний Синюхаев умер. Утонул в луже собственного страха.
Кот на подоконнике вдруг щёлкнул когтем по стеклу. Будто отсчитывал последний шанс. Синюхаев вздрогнул. Это был не просто выбор: пойти или не пойти.
Это был выбор: остаться Синюхаевым-тенью или стать Синюхаевым-ходом.
Даже если этот ход вел в бездну.
Посмотрел в зеркало. Лицо в отражении было бледным, испуганным. Он скривил губы — попытка улыбки. Затем нахмурился — гримаса решимости. Потом — пустота. Как у актёра, репетирующего свою роль перед выходом на сцену. За его спиной — тик-так, тик-так — отсчитывали секунды старинные часы.
Синюхаев потянулся к шарфу. Папа велел завязывать узлом внутрь — прятать.
— А я хочу, чтобы меня видели.
Он оставил узел развязанным — нарочно. Не стал выпрямляться. Просто сказал: «Я иду».
И сделал шаг. Первый за всю жизнь. И пошёл. Не к успеху. Не к женщине. К себе.
А за окном снова лаял пёс, и где-то далеко звенел бубенец на санях.
Чёрный кот ждал именно этого момента. Именно этого человека. Кот не мяукнул. Не двинулся. Наблюдал за выходом Синюхаева. В глазах кота отражалось будущее. Дверь захлопнулась. Кот моргнул — впервые за день. Ход. Первый из многих. Кот не смотрел вслед. Он уже знал: Синюхаев вернётся победителем.
В тот день, когда решишь, что жизнь кончена — она только начинается.
Конец — это всегда чужое начало.
Шашки слушают дамок, чтобы исполнять приказы.
Страх — не слабость. Страх — карта. А карта — путь. Главное — не стоять на месте.
Страх был его топливом. А топливо, как известно, имеет свойство воспламеняться.
Он шёл, и ему казалось, что он не отбрасывает тени. Он был пустой клеткой на доске, и в этом таилась странная, невероятная сила. Сила, которая могла либо сотворить его, либо стереть в порошок. И он еще не знал, что из этого страшнее
Он мысленно расставил четыре клетки.
Шанс — выйти за дверь — манил.
Угроза — навсегда остаться в клетке собственного страха — душила.
Ресурс — пустота, в которой можно стать кем угодно — пугал.
Альтернатива — сгнить в долгах и несбывшихся мечтах — была невыносима.
ГЛАВА 2. МАДАМ ЖЕРЕБЦОФФ и СУНДУКОВА
Первый ход на чужой половине
Локация: Английская набережная, дом 11.
Свидетель: Розовый конверт.
О чём эта глава? Он выпьет эликсир и станет всем. Или никем.
Сны становятся реальнее жизни. Но цена за ясность — его собственная душа.
2.1. Петербург
Это был не город, а идея, высеченная в камне на болотах. Гигантский часовой механизм, где люди были шестерёнками, а их судьбы — пружинами. Улицы сходились в линейки строками указов. Фасады дворцов за каменными гримасами скрывали труху несбыточных обещаний. Граждане непрестанно строчили доносы императору, в стены были вделаны глаза и уши. Шёпот в Зимнем Дворце подхватывал ледяной ветер Финского залива, эхо отзывалось в каземате Петропавловской крепости.
Петербург ворочался в лихорадочном сне, мокрой брусчатой впитывая шаги заговорщиков, чтобы потом их сбросить в ледяные воды каналов. Город всасывал души, и Синюхаев чувствовал, как трясина подступает к его горлу. Шпоры цеплялись за чугунные решётки мостов, в Неве тонули последние следы надежды. Фасады домов на Английской набережной, словно застывшие и гладкие щеки покойника, красил румянами закат. На шпиле Петропавловского собора барахталась душа империи. Как золотая бабочка на булавке в коллекции аурелиана.
2.2. Мадам Жеребцофф
Переступив порог дома мадам Жеребцофф, Синюхаев ощутил границу.
Он сделал первый ход на чужой половине доски.
Парадная — с бронзовыми ручками в виде львиных голов.
Пахло воском и дорогими духами. Тёмный зал прорезали блики свечей — остатки человеческого тепла, пытавшегося противостоять враждебному миру за стенами.
Мраморная лестница, ступени отполированы до зеркального блеска.
Потолочные розетки с позолотой, свежей, как утреннее солнце.
Над камином портрет императора. Взгляд не добр и не зол — он оценивал.
Будто уже знал, кто войдёт, и что с ним станет.
В кресле, словно на троне, восседала мадам Жеребцофф. Она была похожа на статую языческой богини, которую слишком добросовестно откормили к жертвоприношению. Розовый пеньюар обтягивал её так плотно, что, казалось, вот-вот лопнет не шов, а сама плоть. В одной руке карты, в другой — рюмка. Показала Синюхаеву в улыбке все зубы так, что у него внутри всё похолодело.
Мадам пальцами рассыпала искры, чтоб мужчины вокруг загорались, как сухие щепки. За спиной дрожало зеркало, пряча тень другого Петербурга — где дороги вели в Рим сквозь Венецию, а каналы пели баркаролы на языке забытых снов.
Она посмотрела — долго.
Его мысли вывернулись наизнанку, стали голыми и беззащитными.
Она жестом предложила ему сесть и выпить розовый чай.
— Многие ставят дома бюсты императора, — сказала хозяйка, небрежно поправляя пеньюар и бросая быстрый взгляд на портрет Павла, — а у меня дома только два бюста — задний и передний! Один — для гостей, другой — для предателей. Какой изволите, поручик?
Она заржала — громко, вызывающе, совсем как лошадь. Синюхаев дёрнулся. В детстве его лягнул пони в зоопарке, и с тех пор лошадиный смех действовал на него хуже любого окрика. Он не краснел от стыда — он бледнел от ужаса. Поэтому и уставился в пол — боялся, что она сейчас лягнёт.