Синдром Герды

– Ни в коем случае, – Лиам поднял руки. – Только с вашего разрешения.

– Боюсь, не мне разрешать. Сейчас вернусь.

– Простите, – обратилась к ней вежливо Молли, – не покажете по пути, где у вас тут уборная?

Лиаму показалось, что София уже была готова ответить что-то глупое вроде «у нас здесь нет уборной», лишь бы не оставаться с Молли один на один, но все-таки согласилась:

– Да, конечно, пойдемте.

В коридоре София стала тихой. Звук исчез, она шла осторожно, прижав к телу локти, и словно старалась стать меньше.

– Нашему университету сейчас совершенно не нужны проблемы, – пробормотала она. – У нас новый учебный год на носу, абитуриенты. Не дай бог будет какой-нибудь скандал.

Молли промолчала. Лицо Софии было белое, как снег, и секретарь спросила, стараясь скрыть дрожь в голосе:

– Я надеюсь, то, что я ляпнула, никак не повлияет на профессора Батчера? Просто все оказалось так серьезно, я растерялась и…

– О чем вы? – уточнила Молли, хотя сразу поняла, о чем речь.

– Про то, что он мог убить кого-нибудь.

– А он мог, как вы считаете?

– Нет, нет конечно! – вскрикнула София. – Это уважаемый человек, преподаватель, вы что, с ума сошли?

– Знаете, – ответила Молли, добродушно улыбнувшись, – Унабомбер* тоже был преподавателем.

Лиам еще немного посидел в тишине, а затем все-таки встал и прошелся, чтобы изучить преподавательскую получше. Он смотрел на полки с книгами и почему-то ощущал себя идиотом. Он не то чтобы не знал, но вряд ли раньше вообще спрашивал себя, что конкретно изучает социология и почему для этих штук есть отдельная наука. Он наклонил голову, чтобы рассмотреть надписи на корешках учебников. Эмиль Дюркгейм. Герберт Блумер. «Культурная память и значимость прошлого», «Риски ресоциализации в тоталитарных группах». Термины, которые он не мог прочитать с первого раза. Тоненькая книжонка с названием «Заметки о петушиных боях у балийцев». Лиам хмыкнул и прошел дальше вдоль стеллажа.

На стенах кроме грамот и дипломов висели фотографии. Выпускники, которые подкидывали шапочки, навсегда застывшие в воздухе в этом счастливом и полном облегчения моменте. Преподаватели факультета в полном составе. Лиам увидел на фото совсем молодых ребят и спросил себя, было бы ему неловко теперь сидеть перед каким-нибудь преподавателем лет на десять младше себя? Вряд ли. И слежку за дракой петухов он бы сейчас счел увлекательным занятием. Плевать, для чего это было нужно.

Лиам посмотрел на фотографию внимательнее, когда узнал в первом ряду улыбающегося Алана Батчера, и прищурился. Какая-то деталь показалась странной, но он никак не мог понять, какая именно. Будто кто-то стоял на другом берегу реки и пытался докричаться, но Лиам никак не мог разобрать слов. Он покачал головой, так и не найдя ответа, и прошел дальше.

Стол профессора стоял в дальнем углу комнаты. Когда Хюгге подошел, то сразу вспомнил вылизанный до блеска офис Фредерика Кертиса. То ли это была случайность, то ли уже закономерность, но у Батчера на столе, в отличие от других обитателей преподавательской, почти ничего не было. У края стола лежали лишь листы для заметок, табличка «Профессор А. Батчер» и золотая ручка «Паркер» с именной гравировкой, воткнутая в ажурную подставку, как меч Экскалибур в камень.

Лиам задержался напротив профессорского стола, задумчиво подперев рукой щеку, и смотрел на эту дурацкую ручку. Будь она неладна. Он взглянул наверх. Камера была только одна, развернутая к выходу.

– Черт с тобой, – сказал он себе под нос.

Он достал из кармана пару новых латексных перчаток и связку брелоков: сигнализация, полицейский трекер, карманный нож. Не то. Другой карман. Маленькая кисть, пленка и баночка порошка для дактилоскопии. Вот.

Коэн лично научил весь убойный снимать отпечатки с любой поверхности. Даже с завязанными глазами. В корыстных целях, разумеется. Он очень любил упрощать работу себе и своим ребятам из отдела криминалистической экспертизы. И очень не любил, когда вместо отпечатков ему приносили смазанные китайские иероглифы.

Лиам надел перчатки, взял ручку Батчера и поводил у ее основания кистью с порошком. На поверхности тут же выступило несколько черных узоров. Он помнил, что лучше снять немного, чем снять хреново. В коридоре снова громко хлопнула дверь, и Лиам дернулся от испуга. Он почувствовал, как запотели в перчатках ладони. Оторвал кусочек заранее разложенной пленки, перенес отпечаток с ручки и посмотрел на свет. Получилось, как ему показалось, вполне неплохо.

– Как два пальца, – сказал он довольно, убрав пленку с отпечатком в пакет, а затем в карман.

Лиам вытер о футболку остатки порошка с ручки, вставил ее обратно в подставку и попытался стянуть печатки, намертво прилипшие к коже.

– Ну давай же…

Он потянул за палец сильнее, и перчатка соскочила с руки, громко отстегнув по открытой банке с магнитным порошком и опрокинув ее. В секунду стол стал выглядеть так, как будто на нем только что взорвался кто-то маленький, оставив после себя только след от пороха. Как в старых рисованных мультиках. Краем футболки Хюгге постарался стереть порошок со светлого дерева, но сделал только хуже.

Тут дверь открылась, и Лиам застыл.

– Это кошмар, – сказала Молли, войдя в кабинет. Она держала в руках пластиковый стаканчик с кофе из автомата. – На вкус как гель для стирки. Хочешь попробовать?

Она подошла ближе к столу и наклонилась.

– Это что?

– Магнитный порошок.

Она долго молча рассматривала, как во все шероховатости на поверхности стола и узор на дереве забилась грязь. Затем распрямилась и сделала глоток из стакана.

– У тебя руки из жопы, – сказала она. – Ты в курсе?

– Очень смешно. Лучше помоги мне, – прошептал Лиам.

Молли немного подумала, затем достала из заднего кармана скомканную салфетку из «Вэндис» и протянула ему.

– Издеваешься?

– А у меня больше ничего нет.

В коридоре послышался голос Софии. Лиам ощутил, как быстро в горле стучит пульс. Он выхватил у Молли из рук стакан и с размаху выплеснул на стол в то место, где был рассыпан порошок. Лужа дымящегося кофе медленно растеклась по лакированному дереву и закапала на пол. Молли, не успевшая даже понять, что произошло, растерянно смотрела то на брата, то под ноги.

– Господа, – снова бодрым и звонким голосом сказала София, войдя в кабинет с мужчиной, – это мистер Рорбах, мы… ой.

На Лиама и беспорядок, который он вдруг решил учинить, теперь смотрели три человека. Хюгге подумал, что у каждого из этих людей в голове наверняка застыл неприличный вопрос, и, прежде чем кто-нибудь решился его озвучить, Лиам выдавил с почти искренним сожалением:

– Прошу прощения, мне очень неловко. Я случайно. Извините.

Магнитный порошок теперь совсем не было видно: он скрылся среди кофейной гущи. Лиам еле слышно выдохнул.

– Ничего, – сказала София, – я сейчас принесу тряпку.

Она убежала в коридор, но Лиам все равно продолжил вытирать стол бумажной салфеткой, уже совсем размокшей и начавшей разваливаться в руках.

– Не утруждайтесь, детектив. Хюгге, верно? Здесь все сейчас уберут, – мистер Рорбах расплывался в натянутой улыбке, обнажая неестественно белые зубы. От сильного напряжения у него даже подрагивала кожа на шее. Он был очевидно раздражен тем, что пришлось прервать свой выходной. Рорбах держал руки за спиной и внимательно смотрел на Лиама. Тот, в свою очередь, послушно оставил лужу в покое и боком отошел от стола подальше на пару шагов. – София уже передала мне известие о смерти Фредерика Кертиса. Я соболезную. Но пока не могу понять, при чем тут моя кафедра.

– Кертис, кажется, увлекался социологией, – сказала Молли. Она достала из кармана куртки несколько сложенных распечаток с разных сайтов, где профессор успел засветиться на одном фото с Фредериком, и протянула заведующему.

– Верно, – кивнул Рорбах. Он сделал вид, что заинтересованно листает бумаги, но все время держал их двумя пальцами, словно они были в чем-то испачканы, и почти сразу вернул их Молли. – Он часто посещал лекции. Спонсировал некоторые исследования. Но он был близким другом Алана еще с юности. Не удивительно, что мистер Кертис бывал здесь.

– Мы хотели бы поговорить с вашим профессором лично.

– Сожалею, но мне неизвестно, где он в данный момент.

– Вы же заведующий кафедрой, – не выдержала Молли и закатила глаза. – И не знаете, где ваш сотрудник, отвечающий за студентов магистратуры? Серьезно?

– Послушайте, – Рорбах вдруг перестал улыбаться. Его голос понизился, шея расслабилась и кожа провисла, выдавая возраст. Стало понятно, что заведующий вовсе не молодой и не такой уж доброжелательный. – Мы давно перестали обращать на этого сумасшедшего внимание. Он должен отработать этот год, принять магистерские работы у своих студентов и после подать в отставку.

– Добровольно? – спросил Лиам.

–Добровольно-принудительно. Мы предупреждали, что долго не станем терпеть его выходки и нежелание отчитываться за свои поступки и методы работы.

– Почему он не отчитывается?

– Считает, что имеет право. Часто спонсором его исследований выступал не университет...

– А Фредерик Кертис, – догадался Лиам.

Рорбах в ответ молча кивнул.

Вернулась София с тряпкой в руках. Она протерла лужу кофе, осторожно приподнимая по очереди каждый стоящий на столе Алана Батчера предмет. Затем бросила тряпку на пол, и, прижав каблуком, повозюкала ногой из стороны в сторону, собирая остатки кофейной гущи.

– Не знаете, не было ли между ними конфликтов последнее время? – спросила Молли, загипнотизированно наблюдая за уборкой. – Может, из-за денег. Или из-за научных разногласий.

– В общем-то, нет. – Рорбах пожал плечами. – Если только какие-то рабочие споры. Но я не думаю, что это серьезно.

– Например?

– Они однажды спорили после лекции. Здесь, в преподавательской. Кертис жаловался, что средств ушло уже много, а продвижения в деле нет.

– Каком деле? – уточнила Молли, наконец оторвав взгляд от Софии.

– На тот момент я решил, что речь об очередном исследовании, на которое мистер Кертис выделял деньги.

– Кертис посещал лекции просто по старой дружбе? – спросил Лиам. – Или почему он мог так интересоваться предметом?

– Вы знаете, область социологии Батчер выбрал для себя довольно специфичную, – пояснил Рорбах. – И он отличный специалист в изучении методов влияния, глупо спорить. Многие бизнесмены и политики зачитываются его статьями. Черпают для себя разные психологические трюки и фишки, способы оказания давления. Батчер изучает… власть. – Рорбах на мгновение ухмыльнулся, но затем почти сразу вернул себе серьезное выражение лица. – Скорее всего, он делился своими открытиями и с Фредериком. А тот, в свою очередь, использовал их в работе и строил бизнес. Думаю, его медийный образ и любовь публики частично, если не полностью, заслуга Алана.

Рорбах взял со стола табличку с именем профессора, и повертел ее в руках.

– Но арест студентов – это что-то из рук вон выходящее, – сказал он. – Мы кое-как замяли это дело и взяли с Батчера обещание уйти из университета без лишнего шума. Лишь бы не видеть тут ни его, ни этого Кертиса.

Близнецы молчали и пристально смотрели на Рорбаха, пока тот не понял, что на эмоциях сболтнул лишнего.

– Я не допущу, чтобы мою кафедру использовали как площадку для бизнес-тренингов, – добавил он строго. – Это понятно?

– Вполне. Спасибо за ответы, мистер Рорбах, – сказал Лиам. – Но все-таки нам теперь очень нужно поговорить с Батчером лично.

Заведующий задумался, покачал головой и неуверенно ответил:

– Его дочь, кажется, учится здесь на юридическом факультете. Я могу уточнить и дать вам ее номер. Возможно, она в курсе, где сейчас ее отец.

София давно закончила с уборкой, и все это время просто стояла в углу комнаты, совсем притихнув, и грела уши. Лиам подумал, что уже через час об их с Молли визите будет знать половина университета. С тряпки, которую София держала в руках, на пол снова успела натечь небольшая лужа.

– И, я надеюсь, – добавил Рорбах, когда все направились к выходу, – вы разберетесь с нашей проблемой быстрее, чем пресса. Вы же не просто так устроили весь этот цирк с кофе у стола профессора? Или мне показалось, мистер Хюгге?

– О, не переживайте, никакого цирка, – ответил Лиам, подыгрывая. – У меня просто руки из жопы.

– Значит, мы друг друга поняли.

***

– Как часто это повторялось?

– Сначала не очень часто. Только когда были тесты или экзамены. Когда я чувствовал, что устал.

– А потом?

– А потом я начал считать дни, когда не принимал.

Удивительно быстро мне надоело просто не быть идиотом. Я хотел чего-то большего, но никак не мог понять, чего именно. Лекарство не делало меня умнее. И сейчас, спустя много лет, я понимаю, что на самом деле потерял себя в тот момент, когда мне казалось, что я себя нашел.

Мне не нужно было ничего. Я забывал про сон, про голод, про все, кроме возможности учиться. В сутках появились дополнительные часы. Тело договорилось с разумом и отключалось, когда мне это было нужно. С каждым днем я все неохотнее возвращался в обычное состояние, где я просто был собой – слабым, неуклюжим и незаметным. Где меня выворачивало наизнанку, а руки тряслись.

– Началась абстиненция? Так быстро?

– Чего?

– Ломка.

– Не знаю. Может быть.

В школе ко мне обращались за помощью. Я сидел с одноклассниками после уроков за химией, математикой, физикой, чем угодно, просто потому что мне нравилось чувствовать себя лучше остальных.

Когда кто-то признавал это вслух.

Меня начали брать в школьные проекты, учителя говорили, что я наконец взялся за ум. Что они всегда видели, что я не глупый, а теперь я просто раскрыл свой потенциал.

Отец сначала злился, что я прихожу домой позже и постоянно наказывал меня за опоздания. Но ровно до тех пор, пока я не отдал ему свои первые заработанные на этом деньги. Пятнадцать долларов за час. Мать моего одноклассника, которому я больше месяца помогал после уроков, сама сунула мне купюры на парковке около школы и поблагодарила за то, что я «спас от исключения ее бестолочь». Я не хотел принимать такую благодарность, но женщина настаивала и все-таки сунула деньги в карман моей куртки.

Деньги мне были не нужны, но вот отцу, оплачивающему лечение, очень даже. Я нуждался немного в другом.

Отец не знал, что мы с ним заключили сделку. Он убирал лекарство в ящик за сахарницу. Не пытался ничего спрятать или типа того, просто хранил его в темном прохладном месте, как того требовала инструкция. Ему не было необходимости что-то скрывать. Так он считал.

Отец мне доверял, но не был слепым болваном. Рано или поздно он бы заметил, что его запас иссякает быстрее, чем обычно. Поэтому однажды после школы я зашел в какой-то магазин здорового питания и купил раствор мелатонина в таком же темном стеклянном пузырьке. Когда тем же вечером отец ушел из дома, я достал пузырек из рюкзака, зубами выдрал пластиковую вставку, которая помогала дозировать капли, и вылил содержимое в раковину. Потом в пустой пузырек перелил ровно половину того, что мне на самом деле было нужно. Капли отца ничем не пахли, не были горькими. Они напоминали слегка мутную воду. Я разбавил то, что осталось в отцовском флаконе, водой из-под крана и положил на место за сахарницу.

Свой же пузырек потом хранил в тайнике под тем самым подоконником. Много лет это место оставалось самым надежным в доме, ведь отец даже не переходил порог комнаты этого «Иуды». Так он называл Бобби до конца своих дней.

– Когда ситуация начала выходить из-под контроля? – спросила Радо.

– После того, как я встретил Лилит.

Никакой мистики или символики. Лилит стала еще одной моей одноклассницей, которой я помогал с химией. Не знаю, правда, насколько ей нужна была химия. В смысле, чтобы ей вообще что-то объясняли. Не потому что она была глупой или ничем не интересовалась. Наоборот, она была умнее меня, но это меня злило ее родители почему-то считали, что ей нужен репетитор.

Лилит настаивала, чтобы мы занимались у нее дома, потому что ей не нравилось задерживаться в школе. Из-за этого мне приходилось возвращаться домой довольно поздно – автобус до моего района от нее ходил раз в час.

Тогда мы в очередной раз сидели в ее комнате. Занятие давно закончилось, но я почему-то не уходил. Сидел на кровати и чувствовал себя откровенно хреново, балансируя где-то на грани между разумом и телом, и меня уже начинало потряхивать от этой неопределенности.

– Выбрал колледж? – спросила она вдруг. Лилит лежала на полу, закинув ноги на кровать, и жевала жвачку. Ее майка с эмблемой Йельского университета, куда она мечтала поступить, задралась чуть выше, и я увидел, как поблескивает в ее пупке свежий пирсинг.

– М?

– Выпускной скоро. Ты определился?

– Нет. Пока не думал об этом.

– Типа, не думал, куда поступать?

– Типа, не думал, кем быть.

– Серьезно? – вскочила она и удивленно посмотрела на меня. – Ты придурок?

– Почему?

– Тебя учителя с ног до головы облизывают. Что у тебя большое будущее, все такое. А ты еще «не думал»... Гордость класса, надо же.

Я ведь действительно не придавал этому значения. А для чего? Я был уверен, что сразу после школы просто найду работу, чтобы дальше помогать отцу. Но в тот вечер впервые задумался, что действительно мог бы продолжить получать то, что мне так нравилось. Знания. Ощущение значимости.

Лилит вдруг пересела на кровать, толкнула меня на спину и придавила своим весом. Она была тяжелее, чем казалась. Или я был таким слабым. Она уселась на меня сверху, и я ощутил тепло ее бедер.

– Торчишь? – спросила она.

– Чего?

– Брось. Я что, не вижу? Мальчик-гений с трясущейся ногой под партой. Что это?

– Не понимаю, о чем ты, – ответил я.

Я не мухлевал. Тогда я не считал, что делаю что-то не так. Поступаю неправильно. Аморально. Я просто пил лекарство, которое мне, как и отцу, помогло. Оно излечило меня от болезни, о которой я узнал, только когда она начала отступать.

– Ты меня раздражаешь. Не представляешь, как,– сказала она. – Чудила.

Она поцеловала меня, и я почувствовал вкус мятной жвачки на ее языке. Внутри меня все сжалось, я не заметил, как мои руки легли на ее спину, притянув ближе. Как она перевернулась и потянулась к моей ширинке. Я снова понял, что чувствую все тело. Мурашки, горечь во рту. Голод. Все возвращалось, когда Лилит касалась меня, и мне стало так тяжело и тошно, что я не знал, куда себя деть. Баланс, что я обрел между всеми началами, в ее руках начал рушиться, как карточный домик. Но вдруг, к моему облегчению, под окнами послышался звук мотора.

– Твою мать, – прошептала она, – это родители.

Она сбросила меня с себя, как одеяло, и велела убираться через выход на заднем дворе. У двери сунула мне две смятые купюры по пять и десять долларов за занятие, которое она бесполезно проплевала в потолок.

– Двадцать пять, – сказал я неожиданно для себя.

Она усмехнулась, затем ушла в комнату родителей и вернулась с еще одной десяткой.

– Сукин сын, – продолжала улыбаться она, снова коротко и мокро поцеловав меня. – Приходи в четверг.

Я вернулся домой и всучил отцу деньги. После ужина пробрался к брату в комнату и спрятал под подоконник лишнюю десятку. В тот вечер я решил, что буду копить на учебу и переезд.

Отец вскоре стал более хмурым, чем обычно. Он больше не убирался, взял больничный на работе, и целыми днями бродил по квартире, как неприкаянный, или лежал у себя в комнате. Почти не ел. Я испугался, что он начал догадываться: что-то не так с его лекарством. Однажды он долго при мне разглядывал пузырек на свет, и я почувствовал, как сердце у меня бешено забилось от страха. Он мог заметить, как расслоилась жидкость. Заметить воду. Мою ложь на дне в виде осадка, я не знаю. Но он убрал пузырек обратно за сахарницу, и, ничего не сказав, снова ушел к НИМ.

– Вы уже знали, в чем была причина?

Радо посмотрела на меня, ожидая, что я буду выглядеть грустным, раскаивающимся или расстроенным. Уверен, что я выглядел совсем иначе в тот момент.

– У него случился рецидив, – ответил я.

***

Адам Коэн при первой встрече всем казался строже и грубее, чем на самом деле. Его манера речи напоминала скорее лай собаки – не важно, рассказывал он о барбекю с семьей на прошлых выходных или раздавал команды на месте преступления, напоминая всем внимательнее смотреть под ноги. Огромными, как у орка, ладонями с толстыми пальцами он мог выполнять удивительно кропотливую работу с мелкими предметами: пулями, волосками и даже песчинками с ботинок подозреваемых.

Коэну и его ребятам, которых он как следует выдрессировал за много лет на посту руководителя криминалистической службы, все в убойном доверили бы собирать улики даже на месте своего собственного убийства. Каждую мелочь они фиксировали в отчетах так подробно и точно, что даже слепой с рождения человек ясно представил бы у себя в голове, как все выглядело.

Сейчас Адам сидел за микроскопом, заливаясь хохотом так, что все проходящие мимо кабинета заглядывали посмотреть, что же там такого забавного произошло. Громкий смех перебивала только музыка, которую он вообще никогда не выключал во время работы.

– Ты меня бесишь, – сказал громко Лиам, чтобы перекричать голос Тома Мейгана, доносившийся из колонок.

– Я это всем расскажу, клянусь.

– Вот уволят меня, вообще умрешь со смеху, – Лиам сел на корточки перед столом Адама и опустил подбородок на руки. Хюгге внимательно наблюдал за тем, как его пленку с отпечатком из кабинета Батчера готовят к экспертизе.

– Забей. Этот чувак дал понять, что заинтересован, чтобы вы с Марией как можно скорее разобрались, – сказал Адам. – Думаю, он закроет глаза на твои попытки поиграть в криминалиста без ордера.

– Я надеюсь, – Хюгге пожал плечами. – Ну что там, есть из чего выбрать?

– Скажу сразу: снял ты, конечно, как мудак. Тут слоеный пирог, а не отпечаток.

– Серьезно? Я, блин, спешил, для спешки это просто шикарное качество. Сраный «Эйч-Ди».

– Это с канцелярии или типа того?

– Угадал. С «Паркера».

– Хреново. – Адам перестал улыбаться и сделал сосредоточенное лицо. – Ну ладно, что-нибудь попробую сделать. Верхний слой вроде читается, его и попробую выделить.

– И сколько времени это займет?

– Буду смотреть вручную. Может, десять минут, а, может, три часа. Или пару дней, если его нет среди образцов с Инглиш-стрит и придется делать запрос в базу. Как повезет. Это вообще срочно?

– У нас все, что по Инглиш-стрит, срочно, – вздохнул Лиам. – Я хочу проверить Батчера. Вдруг его отпечатки были на пакетах, в которые завернули тела. Вы же с них тоже что-то сняли, да?

– О, там у меня целая коллекция. – Адам сказал так, будто хвастался. – Весь район их, кажется, перелапал. Сам видел, сколько бродяг сейчас роется в мусоре. Если не получится, мы сможем как-нибудь уговорить твоего подозреваемого на снятие нормальных отпечатков?

– Вряд ли. – Лиам покачал головой и посмотрел на потолок. Он недолго помолчал, а потом начал рассуждать вслух. – Пока нет оснований. Да и Батчер, кстати, смылся куда-то. Не знаю. Может, это он убил Кертиса и теперь скрывается?

Коэн пожал плечами, не отрываясь от монитора, где фото отпечатков было растянуто на весь экран. Лиам поморщился. И вправду, снял как мудак.

– Это ты у нас детектив, Ли. Сам-то что думаешь?

– Думаю, что мне нужно спасать Джозефа. Молли его будет допрашивать сегодня, и он для нее главный подозреваемый.

– А для тебя нет?

– А для меня нет, – Лиам расхаживал по комнате из угла в угол. Он схватил со стеллажа емкость с раствором. Жидкость для определения скрытых пятен крови.

– Положи на место, – сказал Адам, даже не развернувшись. – Разобьешь, я тебе руку сломаю.

– У тебя что, глаза на затылке?

– У меня глаза везде. Ну так?

– Джозеф больше похож на того, кто во что-то вляпался, и боится сказать. Как нашкодивший щенок, – продолжил Лиам, положив раствор на место. – А ты знаешь Молли. Она заставит этого недотепу признаться в том, что он грохнул Авеля, если захочет.

– Да уж.

– А где у нас улики по этому делу? Ты все описал?

– Еще нет. Часы пока не передали в хранилище. И еще несколько мелочей. Скотч, обертки. Мне кажется, что мы просто захватили с собой половину мусорки на всякий случай. Даже то, что лежало в другой стороне от трупа.