Леопард

Гравис управлял штурвалом (или «баранкой», как все здесь ее называли); вихор рыжих коротких волос трепал встречный ветер. Солнце ласково целовало его веснушчатое лицо, такое радостное и посвежевшее. Возмужавшее.

Кораблик шел в порт Акнивиса с очень удачным уловом: на сей раз косяк окуней был таким огромным, что им потребовались дополнительные сети — благо, ими Гравис запасся еще до выхода в море. Очередной показатель его капитанской проницательности. Это его не первая самостоятельная охота, зато первая с большой добычей. С прошлогодним сезоном китов она, конечно, не сравнится, но Гравис все равно был доволен.

Его личный корабль с командой, которую отбирал он сам, был его гордостью. «Волчонок» резво рассекал волны, но не был огромным трехмачтовым судном с великолепным носовым изваянием, о котором Гравис мечтал все детство. Увы, из-за королевского запрета такие корабли строиться не могли. Но когда-нибудь такое чудо у него будет.

«Волчонок» медленно причалил к гавани. Приветствие города в виде привычного запаха сырости и громкого базарного говора привел Грависа в чувства. Вот он — дом.

Якорь был сброшен, с палубы спустили трап на сушу. Он отдал распоряжение старпому и отправил второго помощника командовать отгрузкой бочонков и сетей, а сам накинул на себя полушубок и спустился на землю.

Почти всю зиму он пробыл вдали от дома и успел невольно соскучиться по устойчивости под ногами, когда жизнь не висела на волоске от грозного зимнего шторма, а еда у кухарки Сейр не имела вид слизи и водорослей. Вдали, на возвышении, развевалось семейное знамя с волнами, приветствуя блудного сына у своих берегов.

Толпа в гавани сгустилась, с любопытством наблюдая за погрузкой телег. Половина товара отправится в замок, на стол герцогу, а другая будет распродана на рынке — надо же чем-то платить его умелой команде.

— Хенри, бочки с копченостью я отправлю на прилавок к Фомре, — окликнул Гравис своего старпома, ответственного мужика и сварливого забияку, — остальные можешь сбагрить по своим связям, где больше дадут.

— Понял, капитан, — отозвался Хенри.

— Все остальные, как закончите работу, развлекайтесь.

«Волчонок» быстро опустошился и от тяжелого груза, и от снующих людей на палубе. Весь груз поспешно разложили по телегам и отправили по городу. Гравис и сам хотел было запрячь лошадку и отвести обещанное на рынок, но его отвлекли. Мальчишка с шапкой набекрень нетерпеливо топтался на месте и ждал, когда герцог обратит на него внимание.

— Ну, что такое? — нетерпеливо спросил Гравис.

— Послание от вашего о-отца, — мальчик заикнулся, его взгляд почему-то стал испуганным, — он велел вам срочно прибыть в замок. Оченьсрочно.

Гравис нахмурился. Отец прекрасно знает, что после каждого плавания нужно сперва разобраться с товаром, иначе горячие пирожки остынут прежде, чем появятся на прилавке, а уж потом заниматься другими делами. А поскольку корабль его и дарован лично отцом — вся ответственность лежала на нем, и каждая минута отлынивания обходилась слишком дорого. Он выучил это после многих лет плавания под руководством Фригора, а из него учитель Единый упаси.

Раз отец срочно звал его домой, то дело было серьезным.

— Беги, сообщи что я уже иду, — он дал мальчику медяк, а сам отправился на борт взять сумку с вещами.

Найдя старпома у фальшборта, Гравис окликнул его:

— Хенри, займешься остальным? Отец срочно вызвал домой.

— Без проблем, капитан.

Как всегда — немногословно и по делу. За это его все и любили.

Дорога из порта до Морской Твердыни была не длинной — всего лишь подняться по мостовой на главную улицу Ледоколов, а по ней прямо до крепости. Замок не находился в отдалении от поселения, наоборот, город строили так, чтобы быть подле его стен. Рудийцы никогда не мнили себя выше других.

Уже войдя в город, Гравис стал ловить на себе любопытные взгляды. Он тщеславно упивался ими всегда после месяцев голодного одиночества, и сейчас тоже. Гордый широкий шаг, расправленные плечи, белозубая улыбка — эталон мужской красоты. Ему было девятнадцать — самый расцвет юности и зрелости. Силы били в нем ключом, наливались энергией упругие мышцы под светлой кожей. Точеный подбородок, острые скулы, худое, но не изможденное лицо не раз были предметом разговоров у озорных девиц.

Вот две из них, втиснувшиеся между уличными зеваками, дерзко помахали ему расшитыми шелковыми платочками, и он ответил им довольной ухмылкой. Иногда у его положения были очень хорошие преимущества.

Жизнь за эти четыре года во многом изменилась, и изменения отразились не только во внешности. Внутри тоже все стало другим. Импульсивность, однако, осталась, зато добавилась толика мудрости, позволившая ему увидеть подозрительные перемены в народе.

Что-то здесь явно было не так. Слишком долго на него косились, и не сказать, что взгляды были теплыми — скорее, ожидающими чего-то. Янора заболела? Или что случилось с матерью? Хоть бы дома все было в порядке.

Так он и пришел в замок с перекинутой за плечом сумкой, в одежде с узорами из соленых разводов и кусочками чешуи после освежевания. Чертог встречал его сотнями свечей и треском поленьев в камине. Казалось, здесь собрался весь двор, будто приветствуя его по-королевски.

— Что здесь происходит? — спросил он, и все обернулись в его сторону.

Толпа мгновенно расступилась. Гравис заметил новоприбывших, стоявших поодаль от остальных, — людей графа Херса с эмблемами куниц на плащах. Гравис тут же ощетинился. Афрона Херса никто здесь не жаловал и не будет жаловать, пока Конгелаты будут живы вместе с их памятью. Херсы были предательскими приспешниками Салусов и одними из первых переметнулись в стан к врагу. Что они тут забыли?

Отец, сложив руки на груди, разделял его мысли. Однако взгляд, обычно наливавшийся ненавистью к злейшим врагам, теперь был обманчиво доброжелательным.

— Добро пожаловать домой, сын, ты как раз вовремя, — он взмахнул рукой и сделал шаг назад.

Позади него стоял мальчик. Юноша с длинными волосами и очень бледным лицом, будто он вот-вот упадет в обморок. Незнакомец смотрел на всех волком и весь вытянулся, пытаясь выглядеть взрослее и мощнее, но куда там его неказистой осанке и затравленным взглядом. Одно дело — зверек пытается выбраться из капкана.

— У нас в гостях принц Альберик Салус, — продолжил Фригор снисходительно-нежным голосом, которого Гравис не слышал за всю свою жизнь.

При своем имени гость подобрался, будто бы готовился отразить удар. Гравис невольно ухмыльнулся, чем удостоился от него проницательного прищура. Посмотрите-ка на него, первый Салус в Рудии за столько-то лет!

— И что он здесь делает? — спросил он небрежно.

— Его величество отправил младшего сына к нам на учение, — промурлыкал Фригор, тряхнув Альберика за плечи. Тот, как тряпичная кукла, чуть было не упал на пол и удержался на ногах только благодаря крепкой хватке герцога.

У Грависа даже отвисла челюсть от такого заявления.

— Он что, мозги потерял?

— Не нам обсуждать решения нашего короля, — подал голос граф Херс.

Мужчина одного возраста с Фригором выглядел куда моложе него: он не носил густую бороду, всегда оставлял небрежную, еле-заметную щетину, надевал узкие штаны и кожаное облачение — оно и понятно, пытался походить на имитийцев. И как куница на его знамени, вел себя так же — хитро, скользко и опасно. Глубоко посаженные глазки выглядывали из-под спадающей на лоб челки сурово и вызывающе. Гравис хотел было ответить ему и поставить на место, но отец его опередил:

— Не будем об этом. Раз Гетиберт Салус посчитал меня лучшим сопровождающим для его сына во взрослую жизнь — я оправдаю его ожидания. Благодарю за визит, граф, но вы, наверное, торопитесь вернуться обратно. Ужин еще не готов, так что не буду вас задерживать.

Афрон еле слышно фыркнул, но собрал людей и перед отъездом отвесил Альберику поклон:

— Если вам что-то понадобится, вы знаете, где меня найти.

И покинул чертог.

Краем глаза Гравис заметил Янору, болтающуюся в углу не только от нечего делать, но и из любопытства. Он точно спросит у нее, что же здесь было в его отсутствие.

— И вы тоже наверняка устали с дороги, мой принц, — обратился Фригор к своему новому подопечному. — Слуги успели приготовить ваши покои. Моя супруга вас сопроводит.

Умарра доброжелательно улыбнулась — не так как герцог, а по-матерински нежно и гостеприимно. В ее руках Альб расслабился и дал себя увести. Как только юноша скрылся из поля зрения, Фригор тут же посерьезнел. Их ждал очень серьезный разговор.

За сосновыми дверьми кабинета их никто не мог услышать: просторные комнаты со стеллажами и картами находились в конце коридора, а все остальное крыло было уделено личным покоям герцога. Никто кроме него и сына сюда не смел подниматься, даже уборку совершали строго под личным надзором. Вот и сейчас, зная, что они в полном одиночестве, оба разразились пылким обсуждением.

— Я понять не могу, он что, издевается над нами?! — воскликнул Гравис, вспоминая напыщенность Херса и жалея, что не ответил ему, когда был шанс. — На кой ляд нам сдался этот молокосос?

Фригор подал ему футляр с письмом.

На бумаге была личная печать Хранителя — символ королевской власти. Гравис медленно прочитал содержимое; честно сказать, после плавания все буквы теряли под собой строчки и расплывались в разные стороны, но он смог преодолеть вежливые нагромождения писаря и продраться к самой сути.

Все до этого казалось ему шуткой, но король действительно изъявил желание видеть сына учеником Конгелатов.

— Он добровольно отправил своим злейшим врагам самый удобный рычаг давления на долгие годы, — медленно рассудил отец, — это либо хитрый расчет, либо невероятная глупость.

— Может, он хочет нас испытать? — предположил Гравис. — Не убьем ли мы его сынишку? А если убьем, то он может по благовидной причине взять и истребить нас всех, как он того хочет.

— Гетиберт не такой умный, — фыркнул Фригор, — годы прошли, он не поменялся. И в совете нет у него дальновидных умов. Был Делицей, но он, как я знаю, сейчас занимается Альянсом и вторым отпрыском — ему не до королевских потех. Не думал я, что он такой ранимый: смерть жены отлично сыграла нам на руку.

— И что ты собираешься предпринять?

Отец обошел круглый стол, забитый кипами писем, важных бумаг и портуланов. Здесь же стояли его излюбленные стеклянные шары с нарисованными картами Адантии и Викурсия. Гравис вспомнил детство: тогда отец показывал их ему и Хоррену и рассказывал кровавые истории каждой бойни, сохранившиеся летописцами. После каждой такой побасенки они любили зарываться в волчью шкуру, которую отец постоянно вешал на стул, когда работал над очередным приказом. Сейчас она тоже тут была — тоскливо смотрела на него с другого конца кабинета.

— Мы примем Альберика как самого короля, — подал голос Фригор, смотря из раскрытого окна на раскинувшийся у подножия города порт, — и будем делать все, чтобы ему тут понравилось. Под моей крышей он не Салус, не сынок своего папашки, а наш шанс в безоблачное будущее. Ты должен с ним подружиться, показать ему замок и город. Будешь учить его нашим обычаям и культуре. И чтобы никакого пренебрежения. Ты меня понял?

— Но как же корабль? Скоро праздник. Я собирался через пару недель уплыть на китовую охоту. Хенри говорил, они как раз будут проплывать мимо острова Щупальцев

— Подождешь, — отец был непреклонен, — если найдешь с Альбериком общий язык и ему понравится перспектива гоняться по волнам, то поохотишься с ним. Но чтоб каждый день, каждое занятие вы были вместе. Не спускай с него глаз, контролируй его окружение. Меньше всего я хочу, чтобы такие как Херс завоевали его доверие прежде нас. Я уверен, в пути этот сученыш уже успел наплести про нас с три короба.

Честно говоря, Гравису не льстила перспектива быть нянькой бог знает сколько времени. Может этот Альберик вообще не захочет с ним общаться, не то что идти навстречу. Что теперь, ему роль шута исполнять, чтобы умаслить капризного ребенка? Он-то видел, как этот принц с золотой ложкой в одном месте нос морщил при виде грязных суровых северян — все это не по его вкусу, не по-королевски.

Но что делать — приказ есть приказ. Есть доля истины в словах отца. Если у них получится, то незваный гость станет их мостиком в лучшую жизнь. Ему всего пятнадцать — те же лета, когда Гравис прошел испытание и отправился бороздить свои земли. В такие годы юный ум впитывает все вокруг как морская губка воду. Можно надавить на его наивное сознание, сделаться близкими друзьями, а когда придет час, воспользоваться связями, чтобы улучшить их жизнь. Его, Грависа, жизнь. Как минимум, чтобы отозвали запрет строить всякие корабли больше жалкого когга — с таким не то что в ближайшие гавани причалить стыдно, но и в море далеко не уплывешь. И тогда-то, быть может, Гравис наконец-то обзаведется своим судном.

Да, тогда все встанет на свои места.

***

Гравис поднялся спозаранку, потому что запланировал для их нового гостя первое испытание. Привыкший к бурной жизни на корабле, он чувствовал себя прекрасно только после таза с холодной водой и легкой пробежки вокруг замка. Разгоряченный и полностью проснувшийся, теперь он стоял на тренировочной площадке и ждал мелкого Салуса на разминку. Чтобы не смущать его, он волей-неволей накинул на себя рубаху и со скуки начал кидать ножики по мишеням. А того все не было и не было

Как только ленивое зимнее солнце вышло из-за горизонта, Альберик пожаловал на испытательную арену весь опухший, сонный и раздражительный. Он причесал свои патлы (Гравис все еще не понимал, для чего имитийцы растят себе длинные космы, если они мешаются при каждом шаге) и оделся во что-то наподобие тренировочного костюма. Во что-то роскошное, элегантное и очень дорогое, словом, во что любят рядиться все столичные жители. Гравис присвистнул:

— От твоего нарядика к концу нашей тренировки ничего не останется.

— Не страшно, у меня есть еще.

Альберик ответил на его выпад весьма беспечно, не придавая тканям какого-либо значения. Он осматривался вокруг, словно загнанный зайчонок в капкан, оценивал и что-то прикидывал. В конце-концов он отвлекся и понял, что ведет себя невежественно, подошел и подал Гравису руку:

— Ну, меня ты знаешь, а ты, кажется, Гравис Конгелат, да? Или как к тебе стоит обращаться?

Гравис прищурился. Принц был почти на две головы ниже него. Невозможно было оценить, присутствовала ли в его жизни хоть какая-то физическая нагрузка из-за нахлобученных многослойных одежд как способ спастись от ледяного ветра. С ними он, скорее, походил на шерстяной шар, чем на мальчика. Лицо бледное, глаза впалые, красные, но дружелюбные. Но трясущаяся рука выдавала в нем страх и настороженность. Кто же ты такой, Альберик Салус?

— Обращайся как хочешь, — сказал Гравис и направился к сложенным деревянным мечам, чтобы один кинуть мальчишке, а другой оставить себе.

Тот, конечно, его не поймал, но спешно подобрал со снега.

— А зачем нам тренироваться? Я думал, ты сперва покажешь мне замок, город, ваш порт у вас очень красивые корабли, я даже слышал, и у тебя свой есть.

При его словах кровь в жилах Грависа прямо таки вскипятилась и прилипла к лицу.

— Отец твой отправил тебя сюда учиться, не так ли? — Ядовито сказал он, вставая в боевую стойку. — Я предпочитаю узнать человека не почесывая языками. На моем корабле, — он выделил последние слова как-то пренебрежительно, словно ему стыдно считать «Волчонка» своей гордостью, — я выбираю матросов в команду через испытание силой. Если человек не умеет за себя постоять — ему не место на моей палубе.

— Но я не хочу идти матросом да и вообще показывать свои умения силой, — нахмурился Альберик. — Я считаю это грубым, первобытным способом доказать свою правоту. У вас можно научиться много чему и без размахов кулаками.

Нет, в самом деле, Гравис не думал, что с ним будет так сложно. Он упирался в свои убеждения как баран — и откуда в таком слабом тельце такой сильный дух?

— Тогда тебе стоит захотеть, потому что у нас так принято, — сухо довершил Гравис и сделал первый выпад.

Альберик не успел отпрянуть и хоть как-то себя защитить — первый жесткий удар ребром обрушился на него неумолимо. Он покатился по протоптанному снегу, пачкая тяжелую соболиную шубу в песке и мелком гравии. Ему понадобилось собраться с силами и униженной гордостью, чтобы дать отпор. Но первый шаг уже сделан, и Гравис был этим очень доволен.

Принц отстегнул застежку, шуба спала с его плеч тяжким грузом. Следом полетели шелковые шарфики, перчатки, дублеты. Он остался в такой же, как Гравис, рубашке, без манжетов и кружев, и жгучий мороз уже не был его главной проблемой. Гравис вновь встал в стойку. Теперь маленький принц накинулся на него первым и даже замахнулся, но он был быстрее и смог перекатиться на другую сторону ристалища. Тяжелый удар обрушился на то место, где он был пару мгновений назад; во все стороны полетели щепки от меча.

— Неплохо, совсем неплохо, — одобрительно сказал Гравис, кидая ему новую деревяшку. — Какая-то сила у тебя есть, а то я думал, что ты полный хлюпик.

— Я занимался, — холодно произнес тот, и, словно пытаясь доказать, крутанул меч в руках.

— Это еще не показатель хорошего бойца, но все же лучше, чем ничего, — Гравис ловко настиг его, надавал по лодыжкам и отпрыгнул. — Странно получается: дома занимаешься, а здесь говоришь, что кулаками размахивать не хочешь.

Он хотел вывести его из себя, посмотреть, до какого предела можно дойти с ним в общении. После долгого плавания хочется разрядки, а ближайший публичный дом ему не будет светить еще очень долгое время, если только этот невинный заморыш не захочет пойти с ним.

Они сделали еще пару кругов. Справедливости ради, у Альберика сильный удар и хорошо получается перенаправлять вес с одной ноги на другую, даже когда Гравис пытался его запутать хитрыми маневрами. Только он больно нерасторопный. В будущем, если он будет так же тренироваться, у него будут широкие мускулистые плечи.

— Меня заставляли, — впопыхах бросил принц, когда они остановились отдышаться, — брат и отец. Они оба считали меня книжным червем, который тяжелее ложки ничего не может держать.

Гравис скрыл любопытство за ширмой усмешки. Вот и первые детали его «тяжелого» детства. Держи врага ближе, а злейшего — еще ближе. И он невзначай спросил:

— И что, действительно не умеешь?

Вместо того, чтобы взорваться и вновь броситься в атаку, тот хрипло рассмеялся и устало повалился на снег. Пот стекал с него ручьем, рубашка вся прилипла к его худощавой грудной клетке без единого намека на мужскую волосатость. Усталая улыбка очертила раскрасневшиеся щеки:

— Как видишь, что-то да умею.

Гравис откинулся на стог с сеном, служащим матрацем после изнурительной тренировки. Он смотрел на замковую стену, на крыши, блестящие в городе, слушал голоса челяди, вкушал запах свежей выпечки из кухни. Раздумывал, чего бы еще такого спросить, чтобы потом рассказать отцу. Но Альберик продолжил сам: усталость развязала ему язык.

— Я и предположить не мог, что меня отправят именно в Рудий. Я боялся этого всем нутром. Ну, знаешь, про вас много чего рассказывают: что вы дикари, убиваете своих детей, голыми руками охотитесь на медведей

— Ага, а еще акул заживо на костре печем, — фыркнул Гравис, втайне посмеиваясь и гордясь устрашением, которое они на всех навевают. Пусть лучше боятся и опасаются их.

— и наши семьи друг друга ненавидят. Наверное, тебе было бы легче, если бы меня убили, — принц продолжал свою исповедь уже серьезным тоном, без тени насмешки, — я так и думал, когда проделывал весь путь сюда — что меня убьют. Как месть моему отцу за его глупые решения. Хотя, по правде сказать, ему было бы плевать на меня. С этим расчетом он меня сюда и отправил: если со мной что-то случится, всем будет все равно. Он просто наказывает меня за то, в чем я не виноват, потому что это все, что он может сделать.

Гравис смотрел не на него, но слушал со всем вниманием. От неловкости момента он начал водить острием меча по снегу, вырисовывая узоры.

— А в чем ты не виноват? — вырвалось у него.

— В том, что родился не таким, каким он хотел меня видеть, — последовал расплывчатый ответ. — Но, впрочем, он утешается моим братом. Для него он идеальный сын. И я предпочитаю, чтобы впредь оно так и оставалось.

Они молчали какое-то время. Гравис обдумывал его слова. Значит, младший Салус не такой уж и любимый в семье. С одной стороны, это обесценивает Альберика как потенциального заложника, а с другой — что может быть лучше, чем перенаправить его отверженность в злость и силу против общего противника? Он обдумает это с отцом. За эти годы они часто беседовали вдвоем по общим делам Рудия. Пару лет назад, когда Гравис объезжал свои владения, он многому научился, и первый урок был всегда прислушиваться к мудрому голосу взрослого.

Он перевел дыхание, почувствовал, что время близится к обеду, и отпрянул от сена, чтобы пойти в замок. К его горлу был приставлен деревянный клинок.

— Да, что-то я все-таки умею, — улыбнулся Альберик и добродушно убрал опасное оружие. — Аквилон задувает с моря, мне уже холодно. Мы идем на обед или еще хочешь меня помучить?

Гравис невольно вздрогнул при его словах, но постарался вернуть себе прежний равнодушный вид, будто не услышал эхо Хоррена в его голосе.

— Да, идем, я и сам умираю с голоду. А потом, так уж и быть, могу показать тебе город.

— Так я прошел проверку?

— Это мы еще посмотрим.

Ближе к вечеру они вышли в город. Всю дорогу Альберик только и делал, что удивленно вздыхал, охал, говорил и говорил. Рот у него просто не затыкался. Сначала Гравису казалось это наигранным, но тот, похоже, искренне радовался возможности узнать Рудий поближе.

Улица Ледоколов была главной — именно по ней двигалась вся живность от ворот Акнивиса прямиком до порта. От нее протягивалось множество улочек-ответвлений. Так они спустились до «Рыбьих костей» — огромной таверне, служащей прибежищем как для моряков, так и для пьяниц города. И там они затерялись в толпе празднующих.

— А какой повод? — прокричал Альберик сквозь гул голосов и детских визгов.

— По весне мы устраиваем китовую охоту. Каждая уважающая себя команда корабля состязается в количестве пойманной добычи.

Похоже, тому это не понравилось.

— А приз? — осторожно спросил он.

— А нам призы не нужны, — не без хвастовства сказал Гравис, — само звание лучшего китобойца уже награда. Я тоже планировал поучаствовать в состязании

— Но приехал я.

Он промолчал, хоть и собирался сказать пару ласковых. Маленький Салус и так понимает, что попортил ему все планы, незачем окончательно доводить его до слез, тем более у всех на глазах.

Толпа рассосалась в «Рыбьих костях». Теперь моряцкий праздник будет сопровождать крепкая выпивка и соленые закуски. Они будут подтрунивать друг друга, бросать в эль рыбьи глаза и испытывать себя на прочность. Кто не проглотит — будет целый месяц мыть парашу на корабле. Однажды Гравис не смог проглотить третий глаз: настолько он был мерзким и будто живым, и ему пришлось сдерживать обещание. После этого Янора не пускала его в свои комнаты еще полгода, пока вонь дерьма полностью не ушла. Ну а что, он разве мальчишка какой-нибудь? И все равно, что он сын герцога — уважение своего народа иначе не заслужишь.

— Ты уже слюнки пускаешь, — заметил Альберик.

Гравис и правда засмотрелся на вывеску таверны.

— Ты будто создан для того, чтобы портить мне жизнь, — буркнул он, но отмел от себя сладостное наваждение и побрел дальше.

— Я заметил, ты не зовешь меня по имени, — нисколько не обидевшись, улыбнулся тот. — Зови меня просто Альб.

Неподалеку были прилавки с копченой рыбой, жареными моллюсками и крабовыми палочками. В животе одобрительно заурчало. Пришлось покупать большой сверток — и себе, и Альбу, который впервые видел щупальца осьминога на шпажке.

— Он не шуется, так и долшно быть? — спросил он с набитым ртом.

Нет, Гравис сойдет с ним с ума.

Он закатил глаза и вздохнул:

— Ты что, никогда не ел осьминогов? Ты, дома у которого самая лучшая кухня во всей Адантии? Просто глотай. На, бери крабовое мясо, оно помягче. Ей богу, будто дитя

— Нет, не ел. По правде сказать, я и рыбу-то почти не пробовал. У нас это просто не принято.

— А чем вы питаетесь?

— Бараниной, изредка кониной, домашними и дикими птицами. Утками, например.

— Звучит паршиво. Никогда не ел уток, — задумался Гравис. — У нас тоже есть скот, но он предназначен на то время, когда в море ходить опасно. Квиетские волны с поздней осени до середины зимы могут без проблем поглощать корабли во время шторма.

Альб с удовольствием слопал всех крабов и даже пальчики облизал. Но набитый живот не завязал ему язык, и он продолжил с прежним упоением: