– Нет.
– Папа!
– Разговор окончен. Ты перестал меня слушать. Я хотел быть сейчас помягче с тобой, но как вижу, все зря.
Он просто вышел из моей комнаты. Взрослым удобно: нет хорошо аргумента, зато есть громко хлопающая дверь. Сабли слов на побоище будней. На кухне опять забренчали стопки и бутылки. Меня пугает эта вечерняя традиция, заменившая ему, верно, объятия с мамой.
Следующий день перед школой стояла его машина. Мое сердце так сжалось, от мысли, что я сейчас возьму и пройду мимо! Сбегу от него и меня примут в приют. Но я не смог. Я сел в машину, молча, пристегнулся и сглатывал комок, мечтал о прощении Стефы. Только бы она не решила, что я просто взял и исчезнул из её жизни. Нет. Ни за что. Всего один день. Прости меня.
Белое здание. Коридоры, лестницы, ступеньки, схемы запасных выходов, окна. Острия света разрезали через жалюзи людей, столы, цветы, стены и нас. Мы заходим. Я ищу глазами Агату, надеясь, что в этот раз, она не на грани слез.
– Где Агата?
– Замолкни.
Вжал губы, что было сил друг в друга.
Я обошел её рабочее место, ведь я никогда прежде не видел его с другого стороны. Запоминал каждую мелочь, чтобы рассказать об этом Стефе. Папа уже зашел к себе, и я видел его через стеклянные прорези в двери. Я услышал шорох около входной двери и оглянулся.
– Агата?
– Тише, милый, подойди ко мне.
– Ты теперь здесь не работаешь? Почему? Может, я поговорю с папой и, ты вернешься.
– Пожалуйста, Гера, подойди ко мне, солнышко.
Она была похожая на одурманенную или погруженную в транс. Я не видела, чтобы она хотя бы раз моргнула. Руки тянулись ко мне. Она медленно подходила, словно я бабочка, а в руках её невидимый сачок.
– Агата?
– Послушай! – она в секунду приблизилась ко мне, обнимая своими ладонями мои, – пошли со мной. Хочешь к маме? Ты, я и мама? Хочешь?
– Чего?
– Герман, сосредоточься. Ты должен сделать выбор. Быть с нами или с ним. Пожалуйста. Я очень хочу, чтобы ты решил.
– Чего?
И тут все небо раскололась на до и до. На момент до того, что я увидел сейчас и на момент, того, что был до развода.
Я увидел маму в дверном проеме. Ее вечный ясный взор с высоты спускался на меня водопадом. Она обрезала свои густые черничные волосы. На лице была улыбка, и щеки были все в яблочном румянце и слезах. Она сжимала пальцами подол своего ярко-оранжевого платья. Я видел, как она губами зовет меня.
– Мама!
Я почувствовал, как мощные крылья за моей спиной оттолкнулись и понесли меня к ней. Вместо папиных рук-сетей, к моему рту прижалась ладонь Агаты, чуть не царапая лицо ногтями.
– Сумасшедший мальчишка! Не кричи!
Папа в кабинете услышал и тут же выбежал, с такой скоростью, что его галстук подлетел и лег на плечо. Он увидел маму в дверях. Агату, стоявшую на коленях и прижавшую ладонь к моему рту. И да, конечно же меня, с глазами, как два глобуса.
– Убирайтесь обе! Пошли вон! Не трогайте моего сына! – он подхватил под руку Агату и рывком поднял, буквально швыряя к двери, в которой мама скорее схватила её за руку и прижала к себе. Из её глаз лились ручьи. Агата тянула ко мне руку всеми силами. Она тихо, но среди всего этого кавардака невообразимо спокойно повторяла моя имя без устали. Агата обладала чудотворной эмпатией и маятник времени притормаживал.
– Герман, уходим.
Я хотел просто смотреть на маму.
– Герман.
И я смотрел.
– Умоляю тебя. Идем.
Мама немного отступила назад. Она поедала меня своими большими светлыми глазами, обрамленными рощей ресниц. Она шептала, и я читал по губам: «Ялюблютебяялюблютебя». Папа дергал меня за руку, ноги путались, и я не могу, не рухнув, дойти до двери. Он был в ярости.
– Ты убила нашу семью! Ты сдохнешь от голода, я обеспечу, чтобы ты не нашла не единую работу в городе! Я буду мстить тебе. Увижу еще раз вблизи парня, то убегай и молись, – он угрожал Агате, не маме. Это ставило меня в тупик. Она все еще тянула ко мне руку, а я все смотрел на маму. Я провалился и оказался где-то под водой в этот момент. Я думал, что не смогу уместить это все в словах для Стефы. Дрожащие губы мамы, что-то сказали Агате. Они развернулись и ушли, крепко держась за руки. Я смотрел им вслед. Папа бросил на меня грубый взгляд. Я видел его боковым зрением, но решил не отвечать, ибо не думал, что во мне сейчас хватит твердости это сделать.
Мама и Агата?
Я сейчас решил опустить в себе этот момент.
Вполне достаточно чего-то крайне неясного и кроме этого безумства.
Каждую секунду я что-то упускаю. Я надеюсь, что смогу к этому вернуться. Как-то запечатлеть и уловить всю суть. Но все так и уходит с летним ветром.
Деревья и облака скрывают свое безразличие и отворачиваются. Мрачные желания. Я сижу и беспечно с виду болтаю ногами, хотя и вытягиваю из себя на это последние силы. Я словно махаю мечом, пока не рухну замертво. Пытаюсь быть обычным и радужным, болтающим ногами. У Стефы такие синие вены, будто по сетке сосудов текут синие чернила. Моторчик в груди барахлит, и если бы я мог остановить момент, то это был бы он. Познаю ли я большей пустоты и обреченности.
– Я хожу в церковь каждое воскресенье. Плачу за прощение свечками. Бог есть. Он беспощаден. Он изучает меня как глупое насекомое. Я тихо сижу в своей коробке, пока кого-то душат в подворотне.
Пауза до моего ответа была дольше чем обычно, но я хотел излагать мысли короче и яснее.
– Я не на стороне ни Добра, ни Зла. Весь страх и ужас заложен глубже во Вселенной, нежели иллюзорные друзья. Церковь и Бог, только оправдания и некоторые грани. Нам ведь нужны грани.
– Зачем?
– Может за тем, чтобы, когда другие люди совершают вещи, для нас неприемлемые, мы могли сказать «Так нельзя!». Нам ведь хочется.
Стефа пожала плечами. По её взгляду было ясно, что она скептично отнеслась к моему ответу и что у неё найдется еще десять убедительнее.
– Иногда мне стыдно, что я имела наглость быть зачатой. С таким бескультурным прошлым я не смогу даже достойно выполнять базовые функции.
– Меня достала это тема. Правда перебор. Не стоит об этом думать. Не только у тебя прошлое подкачало. Еще много впереди времени.
– Всегда меньше, чем ты думаешь.
– Чего?
– Времени.