Моя единственная
– Не шлепнись, – киваю на палку под ногами и отпинываю ее куда подальше. Морщусь, потому что теперь и ботинок грязный. – Чтобы тако-ое построить, нам с Миром пришлось бы квартиры и машины продать. Кредитовать малый и средний бизнес в нашем государстве еще не привыкли.
– Вот как?
– А надо ведь жить по средствам, – поворачиваюсь к Тае, подмигивая.
Ее щеки становятся алыми, но на мой подкол она никак не отвечает. Хмыкает и отворачивается.
– Так, – вздыхаю, широко расставляя ноги и уперев руки в бока. – Ну что тут? Тип строительства, как ты знаешь, павильонный. Будет пять корпусов. Подготовительная школа с отдельным крылом для администрации, младшая, средняя и старшая. Плюс… вон там… спортивный комплекс с бассейном и двумя залами.
– С чего планируете начать работы? – по-деловому подключается она, извлекая из кармана телефон.
Зависает в нем, хмурится и просит:
– Можно мне минуту, Вань?
– Отчего же нельзя? Хоть час, – не сводя глаз с пульсирующей венки на шее, произношу, а затем, когда Тая отворачивается, пялюсь на ее ноги.
Веду себя как идиот. Притом со стажем.
Пытаюсь прислушаться к телефонному разговору, но у Таи какой-то магический голос, который так сразу и не разберешь. Вспоминаю, что можно не подслушивать, а подсматривать, и снова пялюсь на стройные ноги.
Прикурив, зажимаю сигарету между пальцев и нетерпеливо постукиваю пяткой. Новоявленный московский дизайнер заканчивает звонок, поворачивается и чуть испуганно смотрит:
– Ты что? Подслушиваешь?
– Пф… Вот еще. Мне ваши разговоры по барабану. Неровно дышишь к Янковскому?
Она оскорбляется, нервно теребит пояс пальто и убирает телефон.
– При чем тут Максим вообще? По-моему, это ты неровно к нему дышишь. Или попросту завидуешь…
Пф…
– Вот еще. Вы, москвичи, все время думаете, что мы вам все тут обзавидовались, а мы просто живем свою периферийную жизнь и думать про это не думаем, – легко отбиваю.
– Вот и живите, – задирает нос.
Вздыхаю с трудом. С ума меня сведет, зараза.
– Пошли к прорабу, – киваю в сторону синих вагончиков на небольшом островке. – Заодно разбудим. Девять часов, а у них и конь не валялся. Так до пенсии объект не сдадим, а я еще деньги с прибыли потратить хотел.
Двигаясь на расстоянии в пару метров, добираемся до Павла Александровича и следующие два часа проводим в активной работе.
Тая сначала пишет информацию на диктофон, а потом мы возвращаемся к машине, чтобы забрать ее чертежи. Смотрит на меня победно, типа: я же говорила!
Игнорирую, сколько есть сил.
Она намеренно двигается чуть поодаль, всячески указывает мне на выстроенную между нами дистанцию. Я внутренне себя одергиваю, чтобы не оберегать. С ней как-то всегда это по наитию. Естественно получается.
Долго проводим измерения и фиксируем недостающие габариты. Что-то договариваемся поменять, что-то оставить. В работе Тая мне… неожиданно нравится. Живая, участливая, неравнодушная. Не фыркает и не закатывает глаза при указании на ее же ошибки, но четко отстаивает свою точку зрения, когда мы касаемся спорных моментов.
Я довольно быстро с ней соглашаюсь. Не хочется давить авторитетом, да и проект подписывается каждым вторым сотрудником администрации. Вплоть до уборщицы, блин. Реально! Замахаешься пересогласовывать.
На часах уже за полдень, когда мы, уставшие, выбираемся из пыльного бетонного плена.
– Ну все, ребятки, я пойду, – весело сообщает прораб, помахивая каской. – Война войной, а обед по расписанию.
Отвлекаюсь на то, чтобы пожать ему руку, когда слышу треск чуть позади и резкий вскрик.
Да твою мать!
– Ну осторожнее надо быть, – выговаривает Павел Александрович с сожалением. Затылок потирает.
Развернувшись, качаю головой.
– Шлепнулась все-таки?
Смотрю вниз, пока Тая всхлипывает и через сапог поглаживает правую лодыжку. Ступеньку не заметила.
– Только попробуй сказать еще хоть слово, – цедит она, поднимая затуманенные глаза.
Жалко ее становится.
– Не буду, – обещаю, наклоняясь.
– Не надо, – робко просит, пока подхватываю ее на руки. – Я тяжелая.
– Нормальная, – прижимаю ее к груди, на секунду прикрывая глаза.
Этот день будто намеренно решил выжать из меня все соки. А я и так высохший. До дна.
Реально не дышу, пока тащу Таю до «Ренджа». Она сопит, всячески отодвигается. Не Янковский, понятно.
Посадив ее на капот, под редкие всхлипы аккуратно веду по лодыжке пальцами и сжимаю собачку на замке. Тая вздрагивает от боли, когда стягиваю сапог. С трудом, потому что ногу прилично раздуло.
– Сильно больно? – спрашиваю, на хера-то раздумывая: чулки это или колготки?
Поморгав, скидываю в пропасть этот абсолютно ненужный вопрос. Концентрирую все внимание на распухшей ноге.
– Больно, – вскрикивает Тая от легкого прикосновения. – Не трогай. Пожалуйста. Почему я такая невезучая?..
Неловко пытается отстраниться.
Но эту машину смерти уже не остановить…
Прихватываю ногу под коленкой и, нежно поглаживая, исследую кость. Это я так себе говорю. Сам же хаотично вожу рукой по тонкому капрону, уходящему под серую юбку. Замечаю кружево.
Чулки… Да е-мое! Молока мне три пакета за вредность. Напрягаюсь.
– Вань, – Тая жалобно зовет, щурясь от солнца. – Мне в больницу надо.
Усилием воли убираю руки и мрачно киваю. Исключительно на морально-волевых качествах снова несу будущую экс-Соболеву в салон. Там внутри уже столько ее запаха, что сигареты не помогут. Только химчистка.
– Не реви, – говорю, падая на сиденье рядом. На языке снова горечь. – До новой свадьбы заживет.
Глава 11. Таисия
– Долго еще? – спрашиваю.
Пробка. На часы посматриваю. Вечером у меня вылет. Как же теперь?..
Хочу удержать внутри жгучие слезы. Они терзают глаза и норовят вырваться наружу. От боли, от унижения, от душераздирающих воспоминаний.
Что за невезение?.. В чем я провинилась?
Потирая гудящую лодыжку и тяжело дыша, пытаюсь занять все системы организма одной единственной задачей – не смотреть на Соболева. Ничего не замечать. Ни оттеняющего смуглую кожу воротника белоснежной рубашки, ни того, как классно Ваня смотрится за рулем своей любимой машины.
И как они ему идут… И рубашка, и «Рендж Ровер». Очень ему подходят. И сигарета тоже, которую он мнет пальцами левой руки. Во всем проявляется присущая Ване мужская энергетика. Густая и концентрированная.
Нет. Я всего этого не забыла.
Но… Не хотела вспоминать.
Когда расстаешься с любимым человеком, у тебя находится слишком много ненужного: информации, фактов, ассоциаций – его любимый цвет, что он обычно ест на завтрак, как он целуется… Как он пахнет…
Боже. Как он пахнет!..
Взгляд непроизвольно скользит в сторону обтянутого черной тканью плеча и заляпанных строгих брюк. Последнее видится мне особенно милым, оттого и одновременно раздражающим. Никогда не считала неряшливость чем-то хорошим.
Внутри меня загораются красные огни. Сирена заходится воем.
Я не хочу.
Не хочу снова ничего к нему испытывать.
То, как этот мужлан только что меня облапал, пока я сидела на капоте и от неожиданности молча хлопала ресницами, – было просто невыносимо. Ужасающе… И… это вряд ли похоже на осмотр поврежденной конечности.
Ну нет.
Наша песня хороша, начинай сначала.
Этот спектакль вновь о том, что Иван Соболев вертел на одном месте все обстоятельства этого мира. Ему по барабану.
Ваня – как блестящая, стремительная, свистящая пуля – не видит никаких препятствий. С напором десантника идет на таран.
Хочет – трогает, гладит, мучает. И смотрит-смотрит-смотрит.
А захотел бы – трахнул прямо у прораба перед носом. И никто бы его не остановил. А главное, не уверена, что я сама была бы против.
Хороша дизайнер в «Формуле строительства». Ничего не скажешь!
Я вроде бы повзрослела. У меня появилась дочь, ответственность за сестру, серьезная работа. Только вот сейчас чувствую себя все той же дурочкой, которую раздели, зацеловали и облапали на жарком пляже в Турции.
Ничего не поменялось.
Мы – такие же…
Все тело дрожит от злости. Это реакция на собственную слабость. А вот Соболев серьезен и спокоен как никогда. Отодвигаюсь как можно дальше и отворачиваюсь, вспоминая знакомые улицы.
Правда, город будто стал меньше. Улицы – уже, проспекты – короче, высотки – ниже. Наверное, после Москвы так кажется. Привыкла.
Человек в итоге ко всему привыкает.
Улыбаюсь, вспоминая, как Ваня отзывается о нас, жителях столицы. Такой смешной, когда сердится.
Потом хмурюсь так, что брови неприятно сводит. Что я делаю? Снова думаю о нем?..
Расправляю плечи. Подобно центрифуге гоняю в голове только одну мысль.
Он. Меня. Обидел.
Сильно.
Не любил меня. И никогда бы не полюбил.
«Буду любить», – говорил Ваня, зная, что этому не суждено никогда сбыться. Увы, он однолюб…
Да, я скрыла нашу Элли. Нашу Алису. Девочку, которую рожала десять часов. В муках и слезах. Одна.
Да, я сбежала.
Соболев все это заслужил своим враньем. Заслужил.
Но…
Лишь иногда моя уверенность становится хлипкой и размазанной. Снова беседы с Яной Альбертовной вспоминаю.
Почему он тогда так страдал?
Пил? Сходил с ума? Много дрался на ринге и вне его?
Он с мамой практически не общается сейчас. Ее тогда чуть с должности мэра не сняли. Так громко шумел Ваня по ночам, что это и в Москве услышали.
В него будто бес вселился.
Или… я?
– Ну что ты ревешь? – прерывает он молчание первым. Улыбается по-доброму. – Хочешь, фотку Полкана покажу?
– Фотку? Ириски? – обернувшись, упрямо переспрашиваю.
– Полкана, – скалится, поправляя, но из внутреннего кармана все равно достает телефон.
Снимает блокировку и протягивает мне. Забираю так, чтобы не задеть его пальцы. Зачем нам лишние проблемы? Это бы разгрести.
Замираю, глядя на яркий экран. Смеюсь звонко. И провожу пальцем по кудрявой мордочке с черным носом. Надо же, сладкий какой вырос! Это похоже на встречу со старым другом.
Приятно.
Улыбаюсь, хоть и не собиралась.
– Как он? – спрашиваю, активно листая снимки.
– Нормально. Не жизнь, а малина. Спит, ест, гуляет…
– Спасибо, что заботишься о нем, – говорю тихо.
Фотографий пса у Соболева просто миллион. На прогулке, дома, даже в офисе. И… с маленькой Таей – дочкой Мирона и Мии. Девочку узнаю сразу, уж больно она на мою подругу детства похожа. Такая же темненькая, глазастая и красивая…
Когда неожиданно вместо малышки с Полканом-Ириской на снимке вижу полураздетую Алису Бах, вопреки здравому смыслу зависаю.
Душа, когда-то разорванная в клочья, воспринимает этот кадр как предательство.
Это моя собака…
И муж мой.
«Ты сама его бросила!» – вопит внутренний голос.
– Я не смогла сразу забрать щенка, – говорю, передавая телефон Ване. Он не любезничает, словно обнимает пальцами мою руку вместе с мобильным и кидает его на панель прямо перед собой. – Но сейчас я уже освоилась в Москве, если он тебе мешает… Я могу забрать…
Соболев громко хмыкает.
– Хер там, – кидает на меня темнеющий взгляд. – Это моя собака.
Ровно ту же фразу повторяет, что и я полминуты назад.
На светофоре смотрим друг на друга. Без злости, но оба непримиримо. Меня снова безнадежность накрывает. Он такой серьезный и уверенный в себе. Сильный. За два года только больше стал.
Как я могу ему сказать об Элли? Он меня никогда не простит.
Открываю рот, чтобы прозондировать почву.
– Собаку делим. Охренеть, – Ваня грубовато смеется. – Хорошо, что у нас детей нет. Их бы еще делили.
Зажмуриваюсь, облизывая пересохшие губы.
– Ты ведь хотел детей, – напоминаю.
– Хотел, – он поигрывает нижней челюстью и резко стартует с места. – Дураком молодым был. Много не понимал. Дети должны расти в любящей семье.
– Получается, больше не хочешь? – отстраненно интересуюсь, пока он паркуется.
– Больше не хочу, – усмехается.
В первой городской больнице быстро распространяется информация, что приехал сын мэра и… ее невестка. Сначала мы, как все, сидим в очереди, но потом к нам выходит главврач и вот меня уже везут на рентген и тут же выделяют отдельную палату.
Ваня отлучается, чтобы взять кофе в автомате на первом этаже, а я растираю зафиксированную бинтом ногу. Перелома, слава богу, нет. Но растяжение сильное.
Дверь хлопает, и я поднимаю лицо.
Без удивления с интересом смотрю на гостью в медицинском костюме и белых кроксах.
– Привет, мам, – равнодушно здороваюсь.
– Значит, это правда, Тая? Ты снова с ним? Просто поверить не могу, что ты все съела и простила его, – разводит руки в стороны мама.
Глава 12. Таисия
Черепная коробка трещит от мыслей, которые Соболев себе сейчас надумывает. Даже предположение, что я могла так поступить с нашим ребенком, абсурдно. Я ни минуты не сомневалась.
Ни секунды. Клянусь Алисой.
Таисия Соболева (Валеева)
– Ты отлично выглядишь, мам. Светишься вся. Я рада за тебя, – игнорирую гневный выпад в сторону Вани. Зятя, которого она боготворила ровно до тех пор, пока я не поделилась своей болью.
Сейчас понимаю, что, конечно, не стоило этого делать.
Глупо получилось.
Я была в раздрае, на эмоциях. Было так невыносимо, что срочно хотелось вывалить боль и смятение хоть на кого-то. Потоком, бурным течением, водопадом из слов и слез.
Ну, не на Мию же?.. Ива тоже мимо.
Будучи в таком состоянии очень важно оказаться рядом с правильными людьми. С людьми цельными. Неполоманными. Важно получить поддержку и сочувствие, чтобы принимать решения не в угоду обидам или слепой мести… Именно сочувствие, а не жалость. Здесь разница принципиальна.
Я ошиблась, приехав к маме. Не буду говорить громких слова о правильности своего поступка, но обратись я тогда к Яне Альбертовне – все бы закончилось по-другому.
Сердце замирает, а потом резко сжимается пружиной. Мясорубка из мыслей останавливается одной-единственной, самой верной: ничего уже не изменить.
Никогда.
Мама, приглаживая густые волосы, отвечает:
– Отлично выгляжу? Правда? Спасибо, дочь.
Быстро осматривает мое лицо, плечи, грудь и бедра. Молчит.
Я усмехаюсь.
Сидя на больничной кушетке, изучаю стройную невысокую фигурку. После смерти папы мама еще больше увлеклась здоровым образом жизни, записалась на танцы. Выглядит как всегда – уверенным в себе хирургом. Специалистом, каждый день спасающим человеческие жизни.
Такой, как она, хочется довериться. Хочется услышать, что все будет в порядке и бороться…
Перевожу взгляд на мамины руки. Тонкие пальцы трясутся, выдавая истинные эмоции. Мои, кстати, тоже. Мы не виделись с той самой ночи… И это самое длительное расставание в нашей жизни. Я, признаюсь, порой скучала. А она?
Хотелось бы, чтобы ответ был положительным. Несмотря ни на что.
Это никак не повлияет на сегодняшнюю Таю: независимую, взрослую и, надеюсь, сильную личность, но хоть капельку накроет трогательными объятиями и погладит по головке вчерашнюю девочку – маленькую и… искренне желающую, чтобы ее любили.
Достаточно юную, чтобы отвечать за ошибки отца, после смерти которого объявилась вторая семья. Еще одна дочь и еще одна любимая женщина.
Тогда, два года назад, мама была на эмоциях. Пережив что-то подобное, я даже больше прониклась к ней искренним уважением.
Мама очень сильная, а сила, подобно огню, выжигает все слабости под корень.
Я приняла, но не поняла.
Никогда не пойму.
Всякое существо на земле хочет любви. Всякое существо имеет на это право.
Моя беременность проходила сравнительно спокойно, если не считать бурных всплесков чувства вины и периодических мучительных метаний с рефлексией. Правильно ли я поступаю? Может, еще не поздно все исправить?
Долгими вечерами мне было чем заняться – я изучала много литературы, посвященной материнству. Тому, что совсем скоро мне предстояло и в чем я совершенно не разбиралась. Дополнительно посещала психолога. Недолго, потому что подготовка к родам – это не то время, когда стоит вскрывать гнойные нарывы в собственном «я».
– Как ты поживаешь? – спрашиваю, разглядывая ухоженное лицо с мелкими, еле заметными морщинками вокруг глаз.
– Как обычно. Дом, больница – больница, дом. А ты?
– Нормально, – пожимаю плечами.
– Что случилось? – кивает мама на мою забинтованную ногу и, заметив на столе снимки, идет прямиком к нему.
– Упала неудачно. Сказали, отек через несколько дней спадет. Буду как новенькая…
– Так и сказали? – Мама подносит один из снимков к свету, чтобы рассмотреть получше. Тут же превращается в серьезного врача. Вынимает из нагрудного кармана очки в тонкой золотистой оправе. – Действительно, все не страшно, Тая. Но тебе должно быть больно. Ногу обезболили?
– Нет…
– Я распоряжусь, сейчас медсестра подсуетится, – бросает на меня взгляд. – И вечером тоже.
Рассматривая удаляющуюся спину, вспоминаю про дочку, близко переживающую наше первое расставание, и подрываюсь с места:
– До вечера я здесь не протяну. У меня самолет, мам…
– Ясно, – она оборачивается и сжимает зубы.
Хочет что-то сказать, но тут же замолкает. Я тоже молчу.
Да где же Соболев?..
Тишина звучит особо остро с каждым мгновением. И она вовсе не о том, что нам с мамой здорово вместе помолчать. Нет. Эта тишина о другом: просто нам нечего сказать. Друг другу. Даже после долгой разлуки…
Увы.
– Снова уезжаешь, значит? Так… ты с ним? – спрашивает она уже чуть спокойнее, чем пять минут назад.
Мажет коротким взглядом по приоткрытой двери.
– Нет, мы не вместе.
Вздрогнув, сжимаю ладони в кулаки.
Просто невозможно. Зачем мне перед ней оправдываться?
– Я в городе по работе, – тем не менее спокойно продолжаю. – Возвращаться сюда не собираюсь, меня моя жизнь полностью устраивает.
Мама удивляется:
– По работе?
– Да, я устроилась дизайнером в одну фирму. Московскую, – не без гордости сообщаю. – У меня объект здесь…
– Московская фирма, значит, объект… – впервые за сегодня улыбается мама. Кажется, наконец-то довольна. – Всегда знала, что ты у меня далеко пойдешь.
– Там ничего особенного, – тут же выдаю и машу рукой.
Неловкая похвала попадает точно в цель…
Прикусываю губу, потому что вдруг чувствую прилив ностальгии.
Мама, папа, наша семья…
Детство, школа…
Все разом.
Оказавшись в городе, я даже дышать старалась через раз, чтобы только не вспоминать.
– Я все равно рада за тебя, – неловко признается мама. – Рада, что ты смогла, Тая. И в Москве прижилась. Горжусь тобой. Переступила через младшего Соболева и пошла дальше…
– Переступила, – шепчу замороженными губами. – И пошла дальше…
Мама довольно кивает.
– Все-таки я все правильно сделала. Аборт был необходим…
– Ма-ма! – вскрикиваю.
Обмираю, потому что в дверном проеме замечаю Ваню.
Нет. Ну не-ет. Пожалуйста.
И без того темное небо внутри меня обваливается. Обваливается вместе с тем, как на больничный пол с треском падает высокий пластиковый стакан, разбрызгивая тяжелые, светлые капли. На выкрашенные стены, на Ванины брюки, уже испорченные Ириской, и на светло-синие бахилы…
Судя по сладковатому запаху, это был мой любимый шейк из «Ростикса». Ума не приложу, где Соболев его взял здесь, в больнице.
– Вань, – мотаю головой, пытаясь хоть что-нибудь сказать.
Мама, ни на секунду не смутившись, поправляет белоснежный воротник и качает головой.
– Ва-ня, пожалуйста, – успокаивающе произношу, обнимая плечи руками.
Черепная коробка трещит от мыслей, которые Соболев себе сейчас надумывает. Даже предположение, что я могла так поступить с нашим ребенком, абсурдно. Я ни минуты не сомневалась.
Ни секунды. Клянусь Алисой.
– А что вы хотели, молодой человек? – назидательно выговаривает мама. С триумфом. – Не вижу повода для таких эмоций. Прерывание беременности на раннем сроке – не редкость.
– Хватит, – зыркаю на нее в ужасе.
Соболев, не обращая на маму внимания, отпинывает злосчастный стакан в сторону и смотрит на меня бешеными глазами.
Бешеными и пустыми – сочетание так себе.
Еще полчаса назад он шутил, показывал фотки нашей собаки и даже немного флиртовал. Успокаивал ласково, пока врач обследовал ногу. А сейчас смотрит так, будто я вселенское зло. Ненавидит…
Сжимаюсь в комок до состояния камня. Как-то разом понимаю, что это конец. Скрывать Алису больше точно не получится…
– Соболев, – не отвожу от него взгляда.
В моих глазах – в отличие от его – не пусто. Просто уверена, потому что я вкладываю туда все сожаление, какое могу собрать внутри.
Боже.
Мне правда жаль…
Глотаю застрявший ком в горле. Надо выпроводить маму и срочно все ему рассказать.
– Я все объясню, – хриплю.
Ваня хватает свое пальто и, поморщившись, громко цедит:
– Ну и сука же ты, Валеева! Просто конченая!!!
Вдыхая аромат манго и маракуйи, опускаю глаза и чувствую, как оглушительный стук двери, словно по щелчку, гасит мою внутреннюю лампочку.
«Он не поймет…» – думаю я обескураженно, представляя широкую спину в белоснежной рубашке, быстро удаляющуюся по узкому коридору.
Не поймет.
Но ему придется меня выслушать…
Глава 13. Таисия
– Же-есть, – тянет Адель шепотом. – Я в шоке. Вот урод этот твой папаша, Эл! И как от такого дебила могло такое чудо родиться?..
– Адель, хватит!..
Грозно взглянув на сестру, я продолжаю монотонно кормить дочь манной кашей. Знаю, что манка – самая пустая и бесполезная еда, но зато моя девочка ее любит. А так как со вчерашнего дня Алиса сопливит, ничего не ест и, вообще, ведет себя слишком нервно, будто вот-вот разболеется, я хочу ее баловать.
– Я просто в шоке, – произношу уже тише. – Так долго пыталась сказать Ване про дочь, что, кажется, опоздала. Просто поверить не могу. Он про меня подумал… подумал, что я могла избавиться от его ребенка.
– Так ему и надо, – зло выговаривает Адель. – Пусть помучается.
– За что, Дель? Я ведь сама ушла, сама все скрыла от него.
– И молодец. Я тобой горжусь, как классно ты его приложила.
Тяжело вздыхаю, поднимаясь.
Мы мусолим эту тему второй год, и позицию сестры я знаю. В силу молодости и категоричности она считает, что я во всем права и Алисе такой папа не нужен.
Находиться в среде с таким анти-Соболевским настроем было довольно комфортно. Но только не сейчас…
– Люди вступают в брак по зову сердцу, Адель. Они чувствуют сердцем, понимаешь? Надеются, что пронесет, даже если видят «красные флаги». А вот разводятся уже по велению разума. Хорошенько все обдумав и закрыв сердце на замок.
– Вот и закрой, – злится она. – Не слушай свое сердце, Тай. Соболев твой все-все-все заслужил. Я бы еще яйцо ему в тачку засунула, чтоб оно там стухло вместе с его физиономией и бабой этой белобрысой.
Останавливаю пламенную речь предупредительным жестом.
– Я ведь все видела, Дель, – вспоминаю. – Когда мы только начали встречаться. Умом понимала, что все не так, как должно быть. Ваня… он не врал. Никогда. Не договаривал, пытался выкрутиться. Но я упорно шла за сердцем. Влюбленный, приставучий слепень…
– Что именно ты видела?
Подозрительный взгляд сестры приводит в чувство.
– Да все, – машу рукой.
В разговоре мы неожиданно ступаем на зыбкую почву. Почву из моих сомнений и вранья самой себе. Мне в одиночку страшно по ней пройти, не зажмуриваясь. Но впускать туда другого человека слишком опрометчиво.
– Как ты со своей ногой доковыляла до аэропорта?
– Вызвала такси.
– А Инга что? Не могла тебя подкинуть?
– С мамой я поругалась, – сжимаю зубы.
В голове до сих пор не укладывается. Она ведь специально сказала про аборт, на который отправила меня два года назад. Я на сто процентов уверена, что это не было случайностью. Она знала, что Ваня услышит.
Я пришла в ярость и наконец-то высказала все, что думаю. Да. Папа обманывал ее много лет, но ни я, ни тем более Соболев в этом не виноваты. Хватит мстить нам за то, что она почти двадцать лет жила в неведении.
А еще я наконец-то сказала правду: мама, как и я, видела в поведении отца «красные флаги». Постоянные командировки, левые оплаченные счета, телефонные звонки – она просто не могла она этого не замечать. Но тоже предпочитала не обращать внимания. Быть слепнем.
Следующие дни я посвящаю дочке.
Отпрашиваюсь у Макса, беру больничный и пытаюсь вылечить Алису от появившегося кашля. Он, несмотря на все мои старания, не проходит. В какой-то из дней даже усиливается.
Я ругаю себя. Ругаю, ругаю, ругаю…