Моя единственная

Как в детстве. Маминым голосом.

Если прислушаться, то наш внутренний голос имеет те же интонации и тембр, что и у критикующего родителя. Увы. Так работает психика: стоит несколько раз в детстве услышать, что ты неуклюжая клуша, и до самой старости даже при самом случайном падении коварное подсознание будет проигрывать те самые слова нараспев.

Алиса болеет.

Мучительно кашляет. Просыпается по ночам. Мы делаем ингаляции и промываем носик. Посещаем участкового педиатра, сдаем все необходимые анализы, дожидаемся результатов. Они отличные. К концу недели нас направляют в пульмонологический центр, где кандидат медицинских наук, грузный мужчина лет пятидесяти, тоже не видит патологий.

В полнейшем бессилии я звоню Яне Альбертовне, хоть и избегала в последнее время любого общения с ней. Мы расстались, договорившись, что я расскажу Ване о дочке, но как это сделать, если человек назвал меня сукой и оборвал все контакты?

Не знаю… Да и не до этого сейчас.

Свекровь ругается, что я не позвонила раньше и отправляет нас к лучшему педиатру Москвы. Мы приезжаем в большой медицинский центр и без очереди попадаем на прием. Еще бы. Его стоимость равна оплате за три моих рабочих дня. Я отдаю деньги не задумываясь. Надо так надо.

Врач мне на удивление нравится. Долго расспрашивает об Алисе: как проходили роды, беременность, где мы наблюдаемся. Потом проводит осмотр, назначает необходимые обследования и рекомендует скорректировать лечение. В первую очередь отменить все сиропы от кашля. Я соглашаюсь.

Выхожу в коридор и с облегчением выдыхаю. Ровно до того момента, пока не замечаю девушку с ребенком – девочкой лет пяти-шести. Когда они направляются ко мне, понимаю, что отворачиваться глупо.

– Тая, – окликает Маша.

– Привет, – округляю глаза и замираю.

Дежурная улыбка старшей сестры Соболева спадает ровно в тот момент, когда она замечает Элли.

Мою Элли со светло-зелеными большими глазами и белоснежными кудряшками.

Мою Элли…

– Маш.

Сжимаю в руках дочку, наконец-то притихшую и внимательно разглядывающую своих родственников. Ксюша с интересом смотрит то на меня, то на маму. Затихает, чувствуя напряжение.

Маша делает шаг и касается ладошки Алисы. Не глядя на меня, пугающе безжизненным голосом произносит:

– Я в шоке, Тая… Даже не знаю, что сказать.

– Прости, – единственное, что могу сказать я. – Прости-те, – поправляюсь, вспомнив о Ване.

Дышу в сладкую макушку Алисы. Вокруг, как назло, никого.

Пустой коридор и нас четверо. Что за нелепая случайность?

– Я в шоке, – повторяет Маша и поднимает удивленное лицо на меня. Ее глаза… кажется, слезятся от искренней обиды за брата. И мои… тоже увлажняются. От неизбежного чувства вины, накрывающего с головой. – Нет… Я в ахере, Тая. Просто скажи мне? За что ты так с Ваней? Что такого тебе сделал мой брат?.. Что? За что так с ним?

На шум в коридор выбегает медсестра.

– Прости-те, – мотаю головой и, подхватив сумку с комбинезоном, быстро иду к лифтам.

Слава богу, я оплатила прием еще до его начала, иначе вряд ли бы вспомнила, какой стороной прикладывается карта к терминалу.

Улица. Парковка. Осенние лужи. Машина. Педаль газа.

Долгая дорога по серым московским улицам.

Подъехав к дому, медленно оборачиваюсь к мирно спящей в автокресле Алисе и вздрагиваю от звука входящего сообщения. Пальцы трясутся. Губы дрожат.

Планета – красивая и до сегодняшнего дня идеально круглая – деформируется.

Это он…

Нет никаких сомнений, что сделала Маша после того, как я сбежала.

«Я тебе сейчас позвоню. Трубку лучше взять. Предупреждаю сразу».

Человечество пока не научилось передавать ароматы с помощью СМС, но конкретно от этого пахнет паленым.

На звонок отвечаю, едва увидев имя мужа на экране.

– Да…

– Адрес, – цедит Соболев. – Быстрее…

Прошептав улицу и дом, убираю телефон и обессиленно падаю на руль. Не сдерживаясь, скулю в ладонь. Жалобно. Горько.

Тихо-тихо. Чтобы не разбудить дочку…