Ночь, когда ты приходишь
— Особенно к пациентам вроде вас.
— И что, я настолько очевидный?
— Вы много говорите.
— Я?
— Вы.
Он сделал вид, что искренне удивлён.
— Мне кажется, я совершенно нормальный человек.
— Конечно. Просто вы оказались в больнице впервые и пытаетесь компенсировать отсутствие других развлечений разговором.
На несколько секунд Максим замолчал. Елена увидела, как изменилось его лицо. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы понять: попала точно.
— Я действительно раньше не лежал в больнице, — сказал он уже спокойнее.
— Никогда?
— Никогда.
Он посмотрел в окно, словно вспоминая. — В детстве пару раз болел дома. Ангина, грипп, обычные вещи. Травмы были, конечно. Но чтобы вот так… с палатой, капельницами, обходами - нет.
Елена кивнула.
— Тогда понятно.
— Что именно?
Она присела на стул возле кровати.
— Почему вы всё время разговариваете.
Максим усмехнулся, но спорить не стал. Елена видела это не раз. Люди, которые привыкли самостоятельно решать проблемы, особенно тяжело переносили состояние, когда от них практически ничего не зависит. В обычной жизни Максим мог решить, куда ехать, кому позвонить, что делать и когда это делать. Здесь же его утро начиналось с того, что кто-то измерял ему давление, а день зависел от результатов анализов и расписания обследований. Для человека, который много лет работал пожарным, это должно было ощущаться особенно непривычно.
— Вам тяжело лежать без дела? — спросила она.
— Очень.
— А раньше вы вообще умели ничего не делать?
— Иногда.
— Когда?
Он задумался.
— Когда спал.
Елена рассмеялась.
— Тогда у вас был хороший план.
— Был. Но сейчас он почему-то перестал работать.
На этот раз она не стала шутить.
— Вы привыкнете.
— Не уверен.
— К больнице - не обязательно. А вот к тому, что иногда приходится принимать помощь, привыкнуть всё-таки стоит.
Он посмотрел на неё внимательно.
— Я не очень умею.
— Принимать помощь?
— Да.
— Почему?
Максим пожал плечами.
— Наверное, потому что обычно всё было наоборот.
Она знала, что он имеет в виду, но уточнять пока не стала. Бывший пожарный.
Сорок лет. Пенсия по выслуге. Головные боли, из-за которых пришлось оставить работу. Человек, который привык приходить туда, где другим нужна помощь, теперь лежал в палате и учился принимать её сам. В этой истории было что-то болезненно понятное.
— Ничего, — сказала Елена, поднимаясь. — Научимся.
— Вы так уверенно это говорите.
— У меня работа такая.
— Или характер?
— И то и другое.
Он улыбнулся.
— Хорошо.
Елена уже собиралась выйти, когда Максим вдруг добавил:
— Только с кашей всё равно надо что-нибудь делать.
Она остановилась в дверях.
— Я подумаю над вашим предложением.
— Вот. Уже чувствую пользу от лечения.
— Не обольщайтесь.
Она вышла в коридор, а за спиной почти сразу снова услышала его голос.
Елена покачала головой. Похоже, с ним действительно придётся разговаривать. Выйдя из палаты, Елена направилась к посту медсестёр, чтобы заполнить планшет. У стойки стояли две молодые медсестры - Таня и Катя, недавно перешедшие из хирургии. Они о чём-то шушукались, периодически хихикая и косясь в сторону коридора, где находилась третья палата. Елена поравнялась с ними и лениво бросила:
— Если вы сейчас обсуждаете, кому достанется последний кусок торта из холодильника, то я вас огорчу: я его съела.
Девушки вздрогнули и обернулись. — Елена Сергеевна! Нет, мы...
— Тогда что? — Елена остановилась, приподняв бровь.
Таня, самая бойкая, не выдержала и выпалила: — Мы про третьего. Из третьей палаты. Свиридова.
— И что, Свиридов перестал быть пациентом и стал темой для светской беседы?
— Да нет, просто... — Катя замялась, но Таня уже не могла остановиться.
— Ну мужик, Елена Сергеевна. Вот честно. Если бы мне так голову ломало, я бы вообще не выдержала. — Тише вы, — шикнула Катя. — Он услышит. — А что такого? Я правду говорю. Красивый. Высокий, плечи, голос... И как он так лежит, будто ему всё равно, а сам...
— Девочки. — Голос Елены прозвучал тихо, но так, что обе мгновенно замолчали.
— У нас терапевтическое отделение, а не клуб любительниц романтики. У третьего сейчас спазмы, бессонница и адская боль, а не фотосессия для журнала. Если вам так нравятся его плечи, можете пойти и предложить ему подышать через трубочку.
Медсёстры дружно опустили глаза. — Понятно. Извините.
Елена кивнула и пошла дальше, к ординаторской. Она уже собиралась толкнуть дверь, когда вдруг поймала себя на странном чувстве. Раздражение. Она злилась. Не на медсестёр, в конце концов, они молодые, Максим действительно объективно красив, и в больнице им скучно. Она злилась на себя. Потому что когда Таня сказала «красивый, плечи, голос», у Елены внутри неприятно, остро кольнуло. Как будто они обсуждали не просто нового пациента. Как будто они трогали что-то, что Елена почему-то считала своим. Еёпалату. Еёобход. Егоголос.
Она резко толкнула дверь ординаторской и выдохнула. «Что за ерунда, — мысленно одёрнула она себя. — Ему сорок лет, у него гипертонический криз, а тебе тридцать семь, и ты ведёшь себя как старшеклассница, которой не дали посмотреть на новенького. Стыд и позор».
К полудню больница вошла в привычный дневной ритм. В коридоре стало шумнее, начали приходить родственники, телефоны звонили почти без остановки, а в ординаторской на столе постепенно выросла небольшая гора бумаг, которая ещё утром выглядела вполне победимой. Елена сидела за компьютером и просматривала результаты обследований, когда телефон коротко завибрировал.
Сообщение было от ребёнка.
«Мам, ты сегодня вечером дома?»
Она улыбнулась и написала:
«Если больница меня не усыновит окончательно».
Ответ пришёл через несколько секунд:
«Тогда купи пиццу».
Елена покачала головой.
«А если я устала?»
«Ты всё равно меня любишь».
«Манипулятор».
«Твой».
Она отложила телефон, улыбаясь, и только тогда заметила в дверях Максима.
— Я вам мешаю?
— Вообще-то да.
— Тогда я вовремя.
Елена посмотрела на него с укором.
— Вам что сказали?
— После обследования ждать в палате.
— А вы?
— Ждал.
— И?
— Стало скучно.
Он говорил это так спокойно, что Елена даже не сразу поняла, насколько абсурдно звучит его появление в ординаторской.
— Максим Андреевич, это всё-таки больница, а не гостиница.
— Я знаю.
— Тогда почему вы гуляете по отделению?
— Я не гуляю. Я перемещаюсь.
— Очень существенная разница.
— Для пациента - огромная. Если сказать «гуляю», звучит так, будто я нарушаю режим.
— А вы его нарушаете?
Максим слегка подумал.
— Формально - возможно.
— Вот именно.
Она снова посмотрела на монитор.
— Возвращайтесь в палату.
Он не спешил уходить.
— А что вы там смотрите?
— Результаты.
— Мои?
— В том числе.
— Хорошие?
— Пока ничего критичного я не вижу.
Он заметно расслабился. Елена это заметила и вдруг поняла, что за всей его болтовнёй постоянно прячется одна и та же вещь: ему нужно знать, что происходит. Он задаёт вопросы не из любопытства. Он хочет понимать, что с ним будет дальше.
— Идите отдыхать, — сказала она уже мягче. — Вам сейчас полезнее полежать, чем ходить по коридорам.
— Вы очень убедительно это говорите.
— Потому что я права.
— Наверное.
Он сделал шаг к двери, потом остановился.
— Кстати, вы вечером домой?
Елена удивлённо посмотрела на него.
— Почему вас это интересует?
— Вы вчера говорили, что у вас ребёнок.
— Взрослый ребёнок.
— Это как?
— Это когда человек уже достаточно взрослый, чтобы жить отдельно, но всё ещё достаточно молодой, чтобы считать вашу квартиру круглосуточной столовой.
Максим улыбнулся.
— Понятно.
— А мой график вас зачем заинтересовал?
— Просто разговор поддерживаю.
— Конечно.
— Я вообще очень общительный человек.
— Я уже заметила.
Он вышел. Елена несколько секунд смотрела ему вслед, а потом вернулась к работе. Она сама не заметила, что улыбнулась.
Елена встала, взяла планшет и вышла из ординаторской.
В коридоре она почти столкнулась с Ольгой, которая несла поднос с лекарствами.
— Елена Сергеевна, вы как?
— Нормально.
— Вы выглядите так, будто только что с кем-то поругались.
— С собой.
Ольга удивлённо посмотрела на неё, но не стала расспрашивать.
Елена пошла дальше, к палатам и по дороге поймала себя на мысли, что ей хочется зайти к Максиму. Не потому что нужно проверить давление или спросить, как голова. А потому что она хочет его увидеть.
— Вот это уже совсем плохо, — пробормотала она.
После обеда состояние Максима изменилось. Боль вернулась постепенно, без резкого ухудшения, но Елена почувствовала неладное ещё до того, как вошла в палату. Утром он встретил её шуткой, днём успел нарушить режим и заглянуть в ординаторскую, а теперь лежал неподвижно, прикрыв глаза. Для человека, который умудрялся разговаривать даже во время измерения давления, такая тишина была достаточно красноречивой.
Елена подошла к кровати.
— Как голова?
Он открыл глаза.
— Семь.
Она сразу стала серьёзнее.
— Когда усилилась?
— Минут двадцать назад.
— Тошнота?
— Пока нет.
— Зрение?
— Нормально.
Она провела осмотр, уточнила характер боли, проверила необходимые показатели и вызвала медсестру. Максим отвечал коротко. Елена заметила это сразу.
— Вот теперь я начинаю волноваться, — сказала она, пытаясь немного разрядить обстановку.
Он слабо улыбнулся.
— Я тоже.
— Это уже честнее.
Лекарство ввели, но облегчение пришло не сразу. Елена могла уйти, оставив дальнейшее наблюдение медсестре, однако почему-то задержалась. Она сама не любила, когда врачи без необходимости превращали пребывание рядом с пациентом в формальность. Иногда человеку действительно требовалось просто знать, что его состояние кому-то важно. Она села рядом.
Максим лежал, закрыв глаза.
— Вы можете идти, — сказал он спустя некоторое время.
— Могу.
— Но не идёте.
— Пока нет.
Он открыл глаза.
— Почему?
Елена посмотрела на него.
— Потому что вам сейчас больно.
— Это не очень оригинальная причина.
— Я сегодня не обещала вам оригинальности.
Он едва заметно усмехнулся и снова закрыл глаза. Некоторое время они молчали. За дверью кто-то негромко разговаривал, по коридору прошла тележка, зазвенели металлические инструменты. Обычная больничная жизнь продолжалась, хотя в палате время словно замедлилось.
— Знаете, — произнёс Максим, не открывая глаз, — я думал, что больница будет совсем другой.
— Какой?
— Не знаю. Наверное, более… серьёзной.
Елена улыбнулась.
— А она недостаточно серьёзная?
— Она очень серьёзная. Просто в ней слишком много обычной жизни.
— Это потому, что люди не перестают быть людьми только потому, что легли в палату.
— Наверное.
Он немного помолчал.
— А я всё время думаю, что должен что-то делать.
— Вы сейчас делаете.
— Что?
— Лежите и выздоравливаете.
Максим открыл глаза и посмотрел на неё.
— Для меня это очень непривычная работа.
— Тогда придётся осваивать новую специальность.
Он улыбнулся.
— Я вообще плохо умею ждать.
— Я заметила.
— И плохо умею, когда кто-то решает за меня.
— Тоже заметила.
— Вы наблюдательная.
— Я врач.
— Иногда мне кажется, что вы меня насквозь видите.
Елена хотела ответить шуткой, но почему-то не стала.
— Это несложно, когда человек так много говорит.
Он тихо рассмеялся, но тут же поморщился.
— Осторожнее, — сказала она. — Смех тоже нагрузка.
— Вот теперь я окончательно понял, что больница - опасное место.
— А вы думали, здесь только лечат?
— Я надеялся.
Елена улыбнулась. Боль постепенно отступала. Она видела это по его лицу, по тому, как расслабились мышцы вокруг глаз. — Сейчас лучше?
— Да. Уже шесть.
— Прекрасная динамика.
— У вас очень странное понимание слова «прекрасная».
— Я врач. Мы радуемся малому.
Он посмотрел на неё и вдруг сказал:
— Спасибо.
Елена слегка кивнула.
— Пожалуйста.
Максим снова закрыл глаза. Елена ещё несколько минут посидела рядом, а потом встала. У двери она обернулась.
— Постарайтесь сегодня поспать.
— Постараюсь.
— И без самостоятельных прогулок.
— Это уже дискриминация.
— Это медицинская рекомендация.
— А если я очень тихо?
— Максим Андреевич.
— Понял.
Она вышла. Вечером Елена снова заглянула к нему во время обхода. Максим уже спал. Она остановилась у двери, некоторое время наблюдая за ним, и почувствовала неожиданное облегчение. В обычной жизни она бы, вероятно, не обратила на него особого внимания. Мужчина сорока лет, бывший пожарный, головные боли, бессонница, сильный характер. Таких пациентов за годы работы были десятки.
Но здесь, в больнице, человек очень быстро становился частью твоего дня. Ты начинал знать, кто просыпается от каждого шума. Кто боится анализов. Кто требует открыть окно. Кто звонит детям. Кто шутит, когда ему страшно. Максим шутил. Очень много и Елена уже начинала понимать почему. Ему было непривычно зависеть от других. Непривычно лежать и ждать. Непривычно быть человеком, которого кто-то спасает. Она поправила лежавшую на краю кровати простыню и тихо вышла из палаты. В коридоре было уже значительно тише. Ночь постепенно возвращалась в больницу, стирая дневной шум. Елена ещё не знала, что именно ночью ей предстоит узнать о Максиме гораздо больше, чем за все дневные разговоры. И уж тем более она не знала, что именно после полуночи эта больничная история начнёт приобретать странный оттенок, который сначала невозможно будет объяснить ни ей, ни ему.
Глава 3. Там где сильным тоже бывает страшно.
К третьему дню Максим уже начал немного ориентироваться в больнице. Это оказалось неожиданно легко. Утром его будил мягкий рассеянный свет, который пробивался сквозь жалюзи и ложился на белую стену длинными серыми полосами. Затем появлялись привычные звуки: открывалась дверь в коридоре, кто-нибудь негромко здоровался с медсестрой, где-то начинала гудеть тележка с завтраком, а через несколько минут отделение постепенно наполнялось голосами.
Он думал, что больница будет другой. В его представлении она почему-то десятилетиями оставалась почти такой же, какой он видел её в детстве: длинные коридоры с блестящим линолеумом, металлические койки с высокими спинками, тумбочки, которые хотелось мыть даже после того, как их уже помыли, и эти знаменитые стойки для капельниц, напоминавшие то ли тренажёр для наказаний, то ли оборудование из кабинета очень оптимистичного средневекового палача.
Здесь всё выглядело иначе. Крыло после ремонта было настолько новым, что первые часы Максим даже чувствовал себя немного неловко, будто его поместили не в больницу, а в дорогой медицинский отель, где забыли предупредить, что из номера нельзя выйти без разрешения. Кровать регулировалась кнопками. Рядом стояла аккуратная тумба, над которой располагалась панель с кнопкой вызова, светом и ещё несколькими устройствами, назначение которых Максим предпочитал не выяснять без необходимости. Стойка для капельницы выглядела почти прилично.
— Даже жалко, — сказал он в первый день Виктору Петровичу соседу по палате. — Я ожидал увидеть ту самую советскую конструкцию, которая одним своим видом заставляет человека признаться во всех грехах.
Виктор Петрович тогда рассмеялся и сказал, что если Максим так интересуется старой медицинской техникой, то лежать ему здесь долго. К счастью, прогноз не сбылся. Палата тоже была вполне нормальной: два окна, светлые стены, отдельный санузел, телевизор, шкафчики, удобные кровати. Всё чистое, спокойное, продуманное. И от этого происходящее казалось даже немного нереальным. Потому что можно было заменить старые койки, спрятать провода в стены, поставить современную мебель, сделать хороший ремонт, но одно в больнице оставалось неизменным. Ты всё равно здесь болеешь, а когда болеешь, тебе приходится доверять совершенно незнакомым людям. Максиму эта мысль нравилась меньше всего.
Утром Виктор Петрович, уже одетый и на удивление бодрый, сидел на своей кровати и изучал меню завтрака.
— Я вам одну вещь скажу, — произнёс он, не отрываясь от листка. — Если человек может выбирать между кашей и омлетом, значит, медицина действительно развивается.
Максим посмотрел на меню.
— А компот?
— Компот вне конкуренции.
— Тогда всё в порядке.
Виктор Петрович поднял глаза.
— Вы скоро станете местным.
— Я надеюсь, что наоборот.
— Не торопитесь. Вы всего третий день здесь.
Максим хотел ответить, но услышал в коридоре шаги -Елена Сергеевна. Наверное, по голосу. Она разговаривала с кем-то из медсестёр, негромко и спокойно, а затем появилась в дверях с планшетом для бумаг в руках. На ней был белый халат, под которым виднелась тёмная водолазка. Волосы -легкое каре небрежнее, чем обычно, несколько прядей выбились. Максим поймал себя на совершенно неуместной мысли: ему нравилось, как она выглядит утром. Без косметической собранности, без попытки производить впечатление, немного уставшая, занятая своими делами. Он быстро отвёл взгляд.
— Доброе утро, — сказала Елена, подходя к кровати. — Как вы сегодня?
— Значительно лучше. Сегодня ночью даже удалось поспать.
— Сколько?
— Почти пять часов.
Она подняла брови.
— Тогда сегодня я официально разрешаю вам считать себя героем.
— Спасибо. Я чувствовал, что заслужил.
Она улыбнулась и начала обычный осмотр. Пальцы на запястье. Давление. Несколько вопросов. Максим отвечал уже привычно, но сегодня почему-то больше замечал не сам осмотр, а её руки. Тонкие пальцы, уверенные движения, привычная точность. Когда Елена поправила манжету тонометра, её рука на мгновение коснулась его предплечья. Обычное профессиональное движение. Ничего особенного и всё же Максим слишком проникся.
Елена этого, кажется, даже не заметила.
— Давление хорошее, — сказала она, записывая показатели. — Как головная боль?
— Три.
— Ночью?
— Четыре, потом отпустило.
— Тошнота?
— Нет.
— Зрение?
— В порядке.
Она подняла на него глаза.
— Тогда сегодня продолжаем наблюдать.
— Вы знаете, что самое страшное в больнице?
— Даже боюсь предположить.
— То, что вы всё время что-нибудь спрашиваете, а мне приходится отвечать правду.
— Очень полезная система.
— А если я вам начну врать?
Елена посмотрела на него с лёгкой улыбкой.
— Тогда я это замечу.
— Это уже звучит угрожающе.
— Я же предупреждала.
Она сделала ещё одну запись и закрыла планшет.
— Не геройствуйте сегодня. Даже если вам покажется, что вы прекрасно себя чувствуете.
— Я вообще человек исключительно благоразумный.
С соседней кровати донёсся фыркающий смешок Виктора Петровича. Елена перевела взгляд на него, потом обратно на Максима.
— Да-да. Конечно.
Она ушла дальше по палатам. Максим посмотрел ей вслед.
— Хорошая женщина, — негромко сказал Виктор Петрович.
— Хороший врач.
— Я опять не об этом.
Максим улыбнулся.
— А разницы нет.
— Вам, может, и нет.
К середине дня Максим успел соскучиться по работе. Не по самому процессу - по ощущению, что ты нужен в конкретный момент. Здесь от него ничего не зависело. Он лежал, ждал обследований, пил таблетки по часам, слушал, как по коридору проходят люди. И это раздражало. Вскоре он понял, что раздражение было не на больницу. Оно было на собственное бессилие. На то, что он не мог просто встать и пойти туда, где мог бы помочь. На то, что его организм предал его, и теперь кто-то другой решал, когда ему вставать, когда есть, когда спать. В какой-то момент он уже начал подумывать о том, чтобы нарушить режим и пройтись по отделению - просто ради ощущения, что он всё ещё может сам решить, куда ему идти.
Именно тогда в коридоре стало шумно. Сначала он услышал быстрые шаги. Потом чей-то голос - встревоженный, напряжённый:
— Осторожнее! Голову держите!
Ещё один голос, уже из палаты напротив:
— Давление падает! Быстро!
Максим сел на кровати, прислушиваясь. Сердце забилось быстрее — старая привычка включалась быстрее, чем он успевал её остановить. Шум, голоса, паника — это был язык, который он понимал слишком хорошо.
Он встал. Не спросив разрешения. Не подумав.
— Вы куда? — услышал он голос Виктора Петровича.
Но Максим уже вышел в коридор.
Там было несколько человек. Медсёстры. Врач. Каталка с мужчиной, который задыхался. Лицо у него было серое, почти пепельное, губы посинели, глаза закатились. Он хватал ртом воздух, но воздух, казалось, не попадал в лёгкие.
Максим остановился в нескольких шагах от двери.
Он увидел Елену.
Она стояла у каталки, уже совершенно другая, чем несколько минут назад, когда заходила к нему в палату. Спокойная. Собранная. Сосредоточенная. Голос её звучал твёрдо, без паники.
— Давление?
— Сто на шестьдесят.
— Сатурация?
— Падает. Семьдесят.
— Вторая линия.
Она говорила коротко, отрывисто, и каждый её приказ был точным, как выстрел. Медсёстры выполняли, не переспрашивая. Максим видел таких людей в деле. Сотни раз. Командиры, которые не теряли голову в огне. Те, кто мог держать панику на расстоянии вытянутой руки, пока вокруг всё рушилось. Он смотрел на Елену и не мог оторвать глаз. А потом мужчина на каталке закашлялся. Судорожно, глубоко, с хрипом, который был слышен даже в коридоре. Изо рта пошла кровь - тёмная, густая, она стекала по подбородку, падала на больничную рубашку, оставляла на ней тёмные пятна.
Максим замер. Всё внутри него сжалось в один тугой узел. Он видел кровь. Много раз. На пожарах, в авариях, после взрывов. Он вытаскивал людей из горящих машин, перевязывал раны подручными средствами, ждал скорую, держал чужую жизнь в собственных руках. Но сейчас что-то было не так. Он смотрел на кровь и вдруг понял, что не может дышать. Воздух стал вязким, тягучим. В груди что-то сжалось, горло перехватило. Он отступил на шаг, врезался спиной в стену и не почувствовал боли. Он смотрел на мужчину, который захлёбывался собственной кровью, и в голове вдруг вспыхнула картина.
Он уже видел это. Год назад. Вызов. Квартира на пятом этаже. Кислородный баллон взорвался от жара, осколки разлетелись, и один из его ребят... он был рядом, совсем рядом. Максим не успел. Он помнил, как держал его, как кровь текла сквозь пальцы, как пытался что-то сделать, но времени уже не было.
Он тогда сказал себе: «Ты сделал всё, что мог», но он врал. Потому что до сих пор не мог забыть, как выглядит кровь, когда человек уходит прямо у тебя на руках. Он зажмурился, провёл ладонью по лицу. Рука дрожала. Он убрал её, сжал в кулак, но дрожь не проходила.
— Максим Андреевич?
Голос. Знакомый. Издалека. Он открыл глаза. Перед ним стояла медсестра та, что всегда заходила первой утром. Она смотрела на него с тревогой.
— Вам плохо? Идите в палату.
Он кивнул, но не сдвинулся с места. Смотрел на дверь, за которой скрылась Елена с каталкой.
— Идите, — повторила медсестра. — Вы только мешаете.
Он развернулся и пошёл обратно в палату. Шаги были тяжёлыми. Ноги не слушались. Он сел на кровать, опустил голову и несколько минут просто сидел, глядя в пол. Пытался унять дрожь в руках, но она не проходила.
— Что там случилось? — спросил Виктор Петрович.
Максим не ответил. Он закрыл глаза и увидел кровь. Снова.
К вечеру отделение немного стихло. Новый пациент остался под наблюдением, врачи и медсёстры несколько раз заходили к нему, состояние стабилизировалось. Максиму объяснили, что ситуация сложная, но контролируемая. Сам он неожиданно долго не мог избавиться от ощущения, которое появилось после этой сцены.
Страх. Не за себя. За то, что он впервые за много лет увидел ситуацию, в которой совершенно не понимал, что делать и это напугало его гораздо сильнее, чем он хотел признавать.
В семь вечера Виктор Петрович, собираясь ложиться, снова заговорил:
— А всё-таки странно.
— Что?
— Вроде взрослый мужик, а лежишь и нервничаешь из-за чужого пациента.
— Я не нервничаю.
— Конечно.