Кадота: Контроллеры реальности

— Господи... — выдохнула я, чувствуя, как по спине поползли мурашки. — Что с ним? Нарвался на толпу зараженных?

— Ты не слышала сводки? — мрачно спросил Рэд, глядя на закрытые двери операционной. — Это не зараженные. Какая-то новая группировка орудует прямо в городе. Ловят одиночек из СОФ на нижних кругах. Избивают, пытают, а потом... выжигают на груди свой символ. Раскаленным клеймом.

— Какие звери, — меня передернуло от отвращения. — Зачем? И что за символ?

Рэд повернул ко мне голову, его глаза были холодными и цепкими.

— Вот именно, что звери. И символ у них соответствующий. Голова оленя с рогами.

Я моргнула. Раз. Другой. Слова Рэда что-то задели в моей памяти.

Олень с рогами.

Мой мозг мгновенно вытащил из памяти образы, от которых я так старательно пыталась отмахнуться. Я где-то уже видела это.

Зоран. Он снился мне еще тогда, на острове, и в том сюрреалистичном кошмаре у него на голове были оленьи рога. А потом — этот недавний сон, где Зоран говорил со мной так живо, так реально... и на его шее была металлическая цепочка. С подвеской в виде оленя.

Боже.

У меня пересохло во рту. Это точно не могло быть просто совпадением. В этом мире, во всем есть свой больной символизм.

Но как? Разум отказывался принимать эту связь. В это я уже просто не верю. Я даже не знаю, где Зоран сейчас находится.

И... жив ли он вообще.

ЗОРАН

Три часа назад

Он стоял в тени старого полуразрушенного здания, сливаясь с темнотой. Холодный ветер забирался под плотную куртку, надо было одеваться теплее. Но тридцать пять лет, из которых большая часть прошла в борьбе за выживание, вытравили из него способность жаловаться на любой дискомфорт. Глубокий, ровный шрам, пересекающий его бровь, чуть тянул от мороза, а правая нога — вечное напоминание о том, как легко система ломает кости, — тупо ныла. Она всегда ныла.

Зоран только что закончил краткое собрание с ночными бродягами. Его люди уже растворились в лабиринтах нижних кругов. Бродяги не были просто бандой, они были зубами сопротивления. Группировка, собранная им из жителей деревни протестантов, каждую ночь покидала безопасные лесные укрытия и выходила в бетонные джунгли города. Их цель была простой и жестокой: ослеплять Совет.

Они методично уничтожали механических дронов, вырезали контроллеров и, если выпадал шанс, безжалостно убирали патрульных СОФ — особенно тех, кто осмеливался забирать людей из их домов.

Но сегодня Зоран, как и всегда, работал в одиночку. Ему претила идея передвигаться в парах, как это делали остальные. Одиночество делало его невидимым, а тишина позволяла слышать город. В другом секторе сегодня работал Родион — его приемный сын. Мальчишка, ставший для него единственным светом в этом темном мире после того, как несколько лет назад система отняла у него единственного родного сына. Михая застрелили бойцы СОФ прямо в спину, за сопротивление и попытку побега.

Над головой раздалось тихое, мерзкое жужжание. Патрульный дрон-ищейка сканировал переулок своими красными сенсорами. Зоран даже не изменился в лице. Он плавно, без единого лишнего движения поднял руку с зажатым в ней пистолетом с глушителем.

Хлопок.

Даже не выстрел, а сухой щелчок. Дрон искранул, его оптика потухла, и кусок металла рухнул в мусорный бак. Никого вокруг. Чистая работа.

Зоран собирался сменить позицию, когда периферийным зрением уловил движение. На пустой улице, в свете зеленоватых фонарей, показалась одинокая фигура в форме богоборцев.

Один? Здесь?

Зоран прищурился, его разум мгновенно оценил обстановку. Фигура двигалась странно — слегка припадая на одну ногу. Ранен.

Легкая добыча.

Зоран медленно скользнул следом, держась в слепых зонах. Он еще не решил, убьет ли этого богоборца или просто оглушит, чтобы забрать оружие и коды доступа. Богоборец явно направлялся к спуску в метро.

Зоран натянул на лицо черную маску, оставляя открытыми только глаза.

Он бесшумно спустился за жертвой по ступеням. Богоборец остановился у турникетов. Зоран в два длинных, быстрых шага преодолел разделяющее их расстояние. В его руке блеснуло длинное лезвие. Он замахнулся, готовый нанести точный, парализующий удар, и в этот момент фигура резко обернулась.

Капюшон спал.

Время остановилось.

Воздух выбило из легких Зорана, словно его наотмашь ударили чем-то. Пальцы, привыкшие убивать не дрогнув, внезапно разжались сами собой. Нож со звонким металлическим лязгом рухнул на пол.

Это было её лицо.

Дара.

Его Дара.

Перед ним стояла девушка, которую он считал мертвой. Его лучшая подруга детства, его первая, невыносимо болезненная юношеская любовь, ради которой он готов был когда-то выжечь этот город дотла, лишь бы увидеть её снова. Прошло десять лет. Может, больше. Но она нисколько не изменилась. Те же черты, тот же упрямый взгляд. Только теперь на ней была форма тех, кого Зоран ненавидел больше всего на свете.

Дара не видела его лица за маской. Узнала бы она его без неё? С этим уродливым шрамом, с глазами, в которых давно не осталось ничего человечного?

Она не стала ждать. Замешкавшись лишь на долю секунды, Дара развернулась и бросилась бежать вниз по ступеням, растворяясь в мраке станции.

Зоран инстинктивно рванул за ней, подхватывая с пола оружие, но изувеченная нога предательски подогнулась. Хромота, которую он научился контролировать, в момент шока дала сбой. Он тяжело, со всего размаху рухнул плечом на стену.

— Дара! — попытался крикнуть он, но из горла вырвался только сдавленный рык.

Он поднялся, тяжело дыша, но станция уже была пуста.

Загудел отъезжающий поезд. Её больше не было.

Зоран стоял, прислонившись к стене, и не мог поверить. Не может быть, чтобы это была она. Кто-то похожий? Клон системы? Нет. Он бы узнал её из тысячи, даже если бы ослеп. Это была она.

Внутри него тлело что-то темное, неконтролируемое. Бешенство, помноженное на шок. Он сжал кулаки и с размаху ударил в бетон.

Раз. Другой. Третий.

Он бил по стене, пока костяшки не содрались в кровь, пока боль в руках не пробилась сквозь туман в голове.

Она жива! Все это время она была жива!

Перед глазами вспыхнуло воспоминание, яркое, как ожог. Ее напуганное, но решительное лицо в тот день, когда её увозили из их родной, выжженной солнцем деревни Зеты. Она тайком заняла его место. Пошла на изгнание, чтобы спасти его. Он жил с чувством вины каждый проклятый день. Но что с ней стало потом? Как она выжила? И почему, черт возьми, здесь? Как она попала в ряды богоборцев?

Внезапно на его груди завибрировал коммуникационный бейдж. Зоран, тяжело дыша, с ненавистью посмотрел на мигающий диод и раздраженно нажал кнопку сброса, отключая питание. Сейчас он не мог ни с кем говорить. Ему нужно было время.

Зоран кое-как добрался до заброшенного ангара на окраине, служившего бродягам временной базой. Едва он переступил порог, как понял — что-то здесь не так.

Его люди не сидели расслабленно, пересчитывая трофеи, они толпились в центре напряженной группой.

Навстречу ему тут же бросился Гер, его правая рука и самый надежный боец. Лицо Гера было серым.

— Какого черта, Зор?! — рявкнул Гер, забыв о субординации. — Где ты был?

Зоран сдвинул брови, холодный разум мгновенно вернулся, подавляя эмоции.

— Что случилось? Говори четко.

— Мы пытались пробиться к тебе последние двадцать минут! Твой бейдж был вне зоны!

— Я отключил его, — процедил Зоран, стирая окровавленной рукой снег с лица. — Была причина. Докладывай.

Гер сглотнул.

— Облава в шестом секторе. СОФ устроили засаду. Мы успели уйти, но...

— Но что?

— Они забрали Родиона.

Тишина.

Зоран не поверил. Он медленно подошел к Геру, его глаза превратились в две ледяные бездны.

— Как. Это. Случилось.

— Они использовали новые сканеры, — тихо ответил Гер, не опуская взгляда. — Нас зажали в клещи. Род остался прикрывать отход. Если бы ты ответил на вызов, мы бы успели скоординировать удар тебе навстречу, но...

Зоран отшатнулся. Кулаки сжались так, что кровь снова закапала на грязный пол. Его приемный сын. Мальчишка, которого он обещал защищать. Сейчас был в плену у СОФ. В пыточных камерах Совета.

И все потому, что он отключил связь. Потому что отвлекся на призрака из прошлого. На Дару.

Это было точкой. Слишком много боли, чтобы выдержать её и не сломаться пополам.

Не сказав больше ни слова, Зоран развернулся и пошел в свой кабинет — небольшую подсобку в углу ангара. Он вошел, с грохотом захлопнул за собой дверь и провернул тяжелый засов.

А затем, упав на колени, закричал. Протяжно, с надрывом, разрывая голосовые связки.

Он вскочил на ноги, выхватил запасной нож из ножен на бедре и с размаху вогнал его в обшивку стены. Лезвие со скрежетом пробило металл. Он представлял, что это горло того ублюдка из СОФ, который сейчас держит Родиона.

Если бы не Дара... Если бы он не потерял рассудок на этой проклятой станции, он смог бы предотвратить облаву. Он бы вытащил сына.

Сука!

Минут десять спустя дверь подсобки открылась. Зоран вышел к своим людям. Он был другим. Собрал себя. Группа сразу расступилась перед ним.

— Мы сделаем облаву, — процедил он, и от его тона по спинам многих пробежал холодок. — На ту самую группу СОФ, которая выйдет в наш район в следующую смену. Мы вырежем их охранение, возьмем их в заложники и потребуем вернуть Родиона. Живым.

Один из молодых бойцов неуверенно переступил с ноги на ногу.

— Но, шеф... Это прямое нападение. Это слишком рискованно, они стянут сюда дронов и тяжелую технику...

Зоран медленно повернул голову. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заиграли желваки. Он молча сверлил парня взглядом, пока тот не опустил глаза в пол.

— Я не оставлю своего сына умирать.

Он отошёл в сторону, тяжело опираясь на больную ногу, и достал карту секторов. Гер подошел следом, останавливаясь рядом.

— Допустим, мы их возьмем. Что сделаем с группой СОФ, когда поймаем? — спросил Гер деловито. — Отпускать их потом будет рискованно, они сдадут наши координаты. Но и Родиона надо заполучить в целости, иначе Совет просто спишет своих. Какой план?

Зоран обернулся. Его губы изогнулись в неестественной усмешке.

— Никто никого не отпустит. Заберем их в нашу деревню. Будем держать в глубоких ямах. И если они не вернут то, что забрали у нас... Если хоть один волос упадет с головы Родиона... — Зоран сделал паузу, чеканя каждое слово. — Мы будем убивать их по одному. И отправлять их по частям, прямо на порог их гребаной Башни. Пока они не захлебнутся собственной кровью.

ГОРЕСЛАВ

Зима тихо урчала, свернувшись белым клубком на моих коленях. Я сидел в кресле, укутавшись в вязаный свитер, и бездумно гладил шерсть своей кошки. Внешне я был абсолютно спокоен, пульс держался в пределах нормы, но мысли в голове пульсировали, как оголенные провода. Я ждал. Ожидание всегда было для меня пыткой.

Когда зашифрованный коммуникатор на столе издал короткий треск, я сбросил Зиму на пол и схватил трубку.

— Да.

— Окно открыто. Владелец уехал на объект, — раздался в динамике искаженный голос знакомого лаборанта. — У тебя от силы три часа. И чтобы ни следа, Гор. Иначе нас обоих пустят на биоматериал.

— Я всегда стираю свои логи. Буду через десять минут.

Я бросил коммуникатор, накинул пальто, подхватил заранее собранный рюкзак и выскользнул в промозглые сумерки.

Лаборатория находилась в подвальном уровне старого медицинского комплекса. Я прошел через служебный вход, обойдя камеры по слепым зонам. Я запер за собой тяжелую герметичную дверь, провернув замок на два оборота. Никто не должен войти. Никто не должен знать. Сегодня либо подтвердится моя главная гипотеза, ради которой я жил последние месяцы, либо всё рухнет.

Я подошел к металлическому столу, включил точечный свет и осторожно, как величайшую святыню, достал из рюкзака герметичный зип-пакет.

Внутри пакета лежали окровавленные ватные диски и бинт. Её кровь.

Я смотрел на бурые пятна, и в груди болезненно заныло. Я всё просчитал. Всю эту встречу. Я изучил её маршруты, вычислил погрешности патрулей. Я знал, что она окажется в том квадрате, знал, что её взор зацепится за меня. Она должна была пойти за мной. Это была идеальная ловушка. Но я не рассчитал физику ветхих конструкций. Когда под ней провалился пол, мой собственный сердечный ритм чуть не остановился.

Я помню этот секундный паралич. Я едва сам не шагнул в этот провал вслед за ней, готовый переломать себе ноги, лишь бы вытащить её. К счастью, её падение оказалось недолгим. Но она поранилась. Рана была неглубокой, но вид её крови, стекающей по коже, едва не пробил брешь в моей заученной роли. Это было ошибкой. Но эта ошибка подарила мне то, что я не смог бы добыть иначе. Её биоматериал. Дар свыше, идеальная переменная.

Я запустил центрифугу и загрузил образцы в масс-спектрометр и генетический анализатор. Машина тихо загудела. На экране высветилось: «Расчетное время: 02:00:00».

Два часа. Я отошел от стола, стянул ушанку и принялся разминать затекшую шею. Хруст позвонков эхом отдался в тишине лаборатории. Я закрыл глаза, и на темной сетчатке мгновенно отпечаталось её лицо. Тот самый взгляд, когда она сидела на моем столе. Упрямый, недоверчивый. Я вспомнил, как мои пальцы касались её кожи. Как она напряглась, когда я снял пальто. Я видел, как она изучала мое тело, и это внимание прошило меня разрядом тока.

Образы становились ярче. Её губы, изгиб шеи, напряженные бедра под тканью формы. Воспоминание о том билборде, который когда-то остановил меня от шага в бездну, смешалось с реальностью сегодняшнего дня. Дыхание сбилось. Моя рука непроизвольно скользнула вниз, накрывая паховую зону. Ткань брюк стала тесной, внутри вспыхнул тяжелый жар. Я хотел её. Одержимо, до животного инстинкта.

Стоп.

Я резко одернул руку и с силой сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Эмоции — это слабость. Похоть — это потеря контроля. Я не животное.

Я развернулся, подошел к узкому окну под потолком и рывком открыл его, впуская внутрь отрезвляющий сквозняк. Прислонился лбом к стеклу, заставляя пульс замедлиться.

Усталость последних бессонных суток взяла свое. Я опустился на дерматиновый диван в углу и сам не заметил, как провалился в сон.

Меня выдернул из небытия пронзительный писк приборов.

Я подлетел к анализатору, протирая глаза. Экран светился неоновыми графиками и колонками генетических маркеров. Я впился взглядом в строчки кода её ДНК.

Аллели, резус-факторы, мутации нуклеотидов. Я читал дальше, и мои глаза медленно расширялись. Дыхание замерло в гортани. Я схватился за переносицу пальцами, чувствуя, что вот-вот сорвусь. Глаза внезапно стали влажными. Из-за выступивших слез цветные линзы на роговице сдвинулись, начав невыносимо жечь, царапая чувствительную оболочку.

Я отшатнулся от экрана и медленно, будто меня со всего размаху ударили по затылку чем-то, пошел в ванную комнату при лаборатории.

Что ж. Моя гипотеза подтвердилась. То, что я только что узнал, одномоментно сделало меня самым счастливым человеком во всем Ведасграде.

В ванной я включил воду. Оперся руками о раковину и посмотрел в зеркало на свое лицо. Осторожно подцепил края цветных линз — небесно-голубых, имитирующих радужку савиторийцев из рода Свагов. Я снял их одну за другой и спрятал в маленький футляр, который всегда носил в кармане. Наклонился и обильно промыл глаза водой, смывая жжение.

Выпрямившись, я снова посмотрел на свое настоящее отражение.

Без голубого камуфляжа мои глаза обрели свой истинный, природный цвет. Серые. Но не просто серые — с глубоким, холодным серебряным отливом, сияющим в свете ламп.

Цвет глаз четвертой расы. Самой древней, самой могущественной расы на четырех материках, которую Серые, захватившие власть, методично уничтожали, стирали из истории и подвергали кровавым гонениям.

Раса Дариев.

Чистая дарийская кровь. Серые правители всегда мечтали получить её. Раньше любой выявленный представитель дарийцев немедленно шел под скальпель для зверских опытов с ДНК. Серые всегда хотели забрать нашу силу, нашу генетическую память.

Я знал это не из пыльных архивов. Я видел это. Мои родители... они погибли, пряча меня в подвале нашего дома, когда на наш поселок совершили рейд серые инквизиторы. Я до сих пор помню запах гари и крик матери. В тот день я видел их в последний раз. Они оба были гениальными врачами, именно они успели привить мне, совсем еще ребенку, любовь к пониманию человеческого тела.

С того дня я прятался. Долго, упорно, сливаясь с грязью и тенями. Я забыл, как звучит мой голос — я научился говорить только к семи годам. И то лишь потому, что до этого мне просто не с кем было разговаривать.