Кадота: Контроллеры реальности

Мероприятие в башне

ДИ

Я вышла из ванной, кожа ещё хранила влагу после душа, и увидела Вика у окна — он стоял, опершись ладонью о стекло, и разглядывал огни города внизу. Я знала, что он не любуется панорамой, а думает о том, что случилось за последние дни и что ждёт нас через час на приёме, который организовали спонсоры «Кадоты» на днях.

Я подошла сзади, обхватила его руками и запустила ладони под его рубашку, медленно провела по животу, и он выдохнул, чуть откинув голову назад, но не сделал попытки отстраниться.

— Мы опоздаем, — сказал он, и его голос прозвучал лениво, хотя пальцы уже накрыли мои и прижали их к своему телу.

— Пусть ждут, — ответила я и потянула его развернуться ко мне лицом. Я провела кончиками пальцев по его щеке, спустилась к губам, он перехватил мою руку и поцеловал ладонь, потом запястье, и я почувствовала, как его дыхание стало глубже и чаще.

— Ди, — выговорил он, не отпуская моей руки. — Мы ведь собирались выйти через пятнадцать минут. Там будет пресса, Совет, все эти люди…

— Ты сам сказал, что мы уже никуда не торопимся, — перебила я и шагнула ближе, так что наши бёдра соприкоснулись. — Или ты хочешь пойти туда прямо сейчас, пока у меня всё ещё мокрые волосы?

Он усмехнулся и мотнул головой, его ладони легли мне на талию и потянули вверх край майки.

— Я хочу тебя. Сейчас. Остальное подождёт.

Я накрыла его губы своими и одновременно подтолкнула к кровати, он подхватил меня под ягодицы, я обвила его ногами, и мы рухнули на матрас. Он навис надо мной, его колено раздвинуло мои бёдра, рука скользнула по животу вниз, и я уже чувствовала, как намокает ткань между ног. Он стянул с меня трусы, не разрывая поцелуя, и я услышала, как его ремень звякнул, когда он расстегнул брюки. Я помогла ему, потянув их вниз вместе с бельём, и он вошёл в меня сразу, глубоко. К такому я ещё не привыкла. Я застонала ему в рот, а он замер на секунду, давая привыкнуть к ощущениям, и начал двигаться размеренно, медленно, при каждом толчке наклоняясь и целуя мою шею, ключицу, грудь.

Мои ноги сжались вокруг его поясницы, я подавалась навстречу, ловила ритм, внутри всё стягивалось в тугой горячий ком. Он ускорился, его дыхание стало прерывистым, я запустила пальцы в его волосы и притянула к себе для поцелуя, и в этот момент почувствовала, как меня накрывает, — я выгнулась, вскрикнула, и он следом сделал ещё несколько резких движений и замер, уткнувшись лицом мне в плечо, тяжело дыша. Мы лежали так несколько минут, его вес приятно давил на меня, и я гладила его по спине, чувствуя, как успокаивается сердцебиение у нас обоих.

— Может не пойдем, — предложил он, не поднимая головы.

— Боюсь, не получится.

— Мы спрячемся.

— Ещё минуту полежим, — ответила я, и мы остались лежать, пока он не поцеловал меня в лоб и не встал. Я надела платье, тёмно-синее, с открытой спиной, повернулась к зеркалу, поправляя лямки. Вик подошёл сзади и застегнул молнию.

— Ты такая красивая у меня, — прошептал он, глядя на моё отражение.

— Спасибо, ты тоже неплохо смотришься в этом, — я кивнула на его костюм, и он усмехнулся, одёрнув пиджак. Мы вышли.

Холл встретил нас гулом голосов и звяканьем бокалов. Я оглядела зал — мужчины в одинаковых тёмных костюмах, женщины в дорогих платьях, официанты с подносами закусок и шампанского, группы людей, которые улыбались друг другу, но глазами прощупывали, кто здесь главный. Вик взял меня за руку, и мы вошли в эту толпу. Почти сразу я почувствовала взгляды на нас — одни оценивающие, другие откровенно любопытные. Кто-то за моей спиной прошептал моё имя.

— Даряна! — раздался громкий голос, и к нам быстрым шагом подошёл Эрих Петро. Он выглядел так, будто уже выпил пару бокалов — лицо красноватое, глаза блестят, но держался прямо. — Какая неожиданная радость. Я надеялся вас здесь перехватить на разговор.

— Добрый вечер, господин Петро, — кивнула я, сжимая руку Вика. — Вы уже знакомы с Виком?

Петро коротко кивнул моему спутнику, но взгляд его остался на мне.

— Наслышан, разумеется. Вы оба главные герои сегодняшнего вечера. Тащили на себе всю нашу телеэпопею все три сезона. Скажите, Даряна, как вам вся эта шумиха? Не утомляет?

— Уже привыкла, — ответила я, опасаясь, что он захочет отвести меня куда-то поуединенней. — Но иногда кажется, что люди обсуждают именно нас.

— Я могу сказать, что так и есть. Это потому, что они видят только картинку, — Петро покрутил бокал в пальцах. — Им нужна история. А ваша история — это настоящий материал для легенд. Вы прошли через остров, через «Кадоту», и вот вы здесь, в башне, на финальном приёме. Как вам кажется, что будет дальше?

К нам бесшумно подплыл куратор Вика, отводя его в сторону. Вик зацепил мой взгляд, молча спрашивая, всё ли в порядке. Я кивнула ему, разрешая отойти от меня.

— Я не строю планов, — ответила я, провожая спину Вика взглядом. — Стараюсь жить сегодняшним днём.

— Мудро. — Петро поднял бокал. — За сегодняшний день, в таком случае.

В этот момент кто-то быстро прошёл сбоку, задел его плечо, и вино из бокала выплеснулось ему прямо на рубашку, расплываясь тёмным пятном по белой ткани. Петро чертыхнулся сквозь зубы и отступил на шаг. Виновник, человек в сером капюшоне и длинном пальто, низко надвинутом на лицо, бросил короткое «Простите» и скрылся в толпе, но прежде чем исчезнуть, его рука скользнула по моей ладони, и я ощутила, как в неё лёг сложенный лист бумаги.

— Неловко вышло, — пробормотал Петро, судорожно вытирая рубашку салфеткой. — Придётся искать теперь, где привести себя в порядок. Ещё увидимся, Даряна. Наслаждайтесь вечером.

Он ушёл, а я отступила к стене. Оглядела публику вокруг, нервно закусила щёку. Что ещё за игры? Что может быть в листке? Я медленно развернула его.

Это был портрет — мой портрет, нарисованный карандашом, очень точно, каждая тень, каждая прядь волос. Внизу была подпись «Даряна».

Я подняла голову и обвела зал быстрым взглядом, но серого капюшона нигде не было видно.

Кто это был?

Спрятав рисунок в сумочку-клатч, я поспешила раствориться в толпе. Надо было найти Вика, но куратор его куда-то увёл, а телефона под рукой не было — оставила в комнате.

Я нашла Элмиса у дальней колонны. Он стоял в тени, держа в руке бокал с водой, и наблюдал за танцующими парами. Я подошла и встала рядом, прислонившись спиной к колонне.

— Вы не танцуете? — спросила я.

— Раньше танцевал, — ответил он, не отрываясь от наблюдения. — Но здесь я скорее по обязанности. А вы? Почему оставили своего спутника?

— Вика забрал его куратор. Я решила пока передохнуть. Вы, кстати, смотрели финальную серию «Кадоты»?

— Смотрел. — Элмис отпил воды. — Интересно сделанная любовная линия, хотя и не для меня.

— Почему не для вас? — я повернулась к нему с легкой иронией во взгляде.

— Они были врагами, потом стали возлюбленными, но прошло много времени, и всё это время каждый из них считал, что он настолько ужасен или настолько виноват перед другим, что искренняя любовь невозможна. Это очень жизненно и потому грустно. Я такое уже много раз видел.

— Вы говорите обо мне с Виком или вообще?

— Вообще, — учёный пожал плечами. — Но если вам кажется, что это похоже на вашу ситуацию, я не стану спорить.

Я помолчала, потом решилась.

— Элмис, я всё хотела спросить. Что такое Совет на самом деле? Ода Гербель состоит в нём? Вы упоминали, что она старше многих в башне, и что Совет состоит из таких, как она.

Элмис долго смотрел в свой бокал, потом заговорил, точно взвешивая слова.

— Совет — это не просто группа стариков, которые сидят где-то наверху и принимают решения, если вы об этом. Это закрытая структура, её члены почти не показываются на публике. Они используют отдельные лифты, переходы, даже свою линию метро. Мы, учёные, называем её «Золотым Подземельем». Там, на сотом этаже, они следят за порядком, распределяют ресурсы, решают, кому жить в каком круге. Ода действительно одна из них, но она… как бы сказать, не совсем типичный представитель Совета.

— Интересно. Обычно от вас и слова не добьешься. Почему вы мне это рассказываете сейчас? — спросила я. — В прошлый раз вы сказали, что не можете раскрывать такую информацию.

— Я поощряю настойчивость. Я вижу, что вам это действительно интересно, — Элмис посмотрел на меня. — И потому что я думаю, вам нужно понимать, с кем вы имеете дело. Вы теперь часть этой системы, но вы же не хотите быть просто пешкой. Я прав?

— …Возможно, — призналась я. — Расскажите, что значит «Золотое Подземелье»? Что там?

— Там всё блестит, — он невесело усмехнулся. — Мрамор, позолота, чистота. Полная противоположность тому, что снаружи, особенно на нижних кругах. Идеальный мир, в который нет доступа обычным людям. Члены Совета считают, что заслужили это право своим возрастом и заслугами.

— А Ода? Часто там бывает?

— Бывает, но она чаще спускается вниз, в отличие от остальных. Она почему-то любит контактировать с жителями. Может, поэтому я ей доверяю больше, чем остальным.

— Доверяете?

— Я очень давно её знаю, чтобы не доверять.

Я кивнула, переваривая услышанное. Элмис допил воду и поставил бокал на поднос проходящего официанта.

— Если вам понадобится помощь, — добавил он тихо, — или информация, которую не стоит искать через официальные каналы, можете обращаться ко мне. Только осторожно. За мной тоже следят.

— Я рада, что мне хоть кто-то что-то рассказывает здесь. Но почему вы решили помогать мне?

Элмис задумался, надвигая круглые очки на нос.

— Пока сам не понял. Как пойму — дам вам знать.

— Хорошо, — сказала я, и он отошёл, растворившись среди гостей.

Когда мероприятие закончилось, я вернулась к себе. В комнате было тихо и пусто, и эта тишина давила на уши после гула толпы. Прежде чем переодеться, я достала рисунок из клатча и, присев на корточки, задвинула его в щель за тумбочкой у стены — туда, где никто не станет искать, даже если вздумает рыться в вещах. Только после этого позволила себе выдохнуть. Мысли снова и снова возвращались к незнакомцу в сером капюшоне. Он ведь не случайно толкнул Петро — специально, чтобы отвлечь его и вложить мне в руку записку. Значит, кто-то знал, что я приду, знал, где я буду находиться, и рассчитывал на мою реакцию. От этого становилось не по себе.

Я переоделась в графитовую форму богоборца и вышла на ночной патруль со своей группой. Мы двинулись по третьему кругу, и я слышала, как из приоткрытых окон доносятся обрывки разговоров, смех, плач ребёнка, ругань. Один из богоборцев, молодой парень с коротким ёжиком, мрачно заметил:

— Вечно они ссорятся. Никакого порядка.

— Они здесь живут, — ответила я. — Это нормально.

— Нормально — это когда спокойно, — не согласился он, злобно сверкнув на меня глазами.

Мы завернули за угол и наткнулись на компанию девушек. Им было лет по шестнадцать-семнадцать, они стояли у стены, курили и громко обсуждали что-то, активно жестикулируя. Одна из них, с ярко-розовыми прядями в волосах, говорила:

— Ты вообще поняла, что там случилось? Он её любил, а она взяла и умерла, и он не смог без неё. Это же так глубоко!

Я остановилась и подошла к ним, потому что тот парень с ёжиком решил подойти тоже.

— Что именно глубоко? — спросил он.

Девушки обернулись, увидели нашу форму с нашивкой в виде глаза и немного замялись, но розоволосая, видимо, была смелее остальных и ответила:

— Сериал, последняя серия. Там парень и девушка влюбились, но он сидел на чем-то и отталкивал её, а она не выдержала и выпила целую упаковку таблеток. Умерла. А он потом вернулся, понял, что натворил, и вскрылся прямо у неё на могиле. Смерть их связала. Это так романтично.

— И вы считаете это романтикой? — уточнила я, поражаясь такому кощунству.

— Конечно! — встряла другая девушка, худенькая, с тёмными кругами под глазами. — Он сделал это с собой ради неё. Это же значит, что она была для него всем. Дороже жизни. Я бы хотела, чтобы меня кто-то так сильно любил.

— А нахрена тебе, чтобы кто-то себя убивал ради тебя? — спросил мой напарник. — Что ты с этого получишь, если тебя уже не будет? Не думала об этом?

Девушка задумалась, а розоволосая её перебила:

— Ну, можно ведь сделать это вместе. Или устроить так, чтобы он думал, что ты умерла, а сам бы страдал. Это же красиво — такая сильная любовь, что без боли и смерти не бывает.

— Это не любовь, — подала голос я, стиснув зубы. — Это болезнь. Вам внушили, что страдание равно чувствам, но это не так. Любовь — это желание видеть человека живым, а не мёртвым рядом с собой. Смерть не решает ничего — она просто обрывает всё, оставляя после себя только боль и пустоту. И если вы думаете, что кто-то будет страдать после вашего ухода, то вы ошибаетесь — страдать будете только вы, потому что уже ничего не почувствуете.

— Вы не понимаете, — протянула розоволосая, закатив глаза. — Вы просто старая. У вас, наверное, никогда такой любви и не было.

Я опешила. Напарник рядом противно хрюкнул от смешка.

— У меня была разная любовь, — ответила я спокойно. — И я знаю, о чём говорю. Вы сейчас ищете боль, потому что вам кажется, что только через неё можно почувствовать себя живыми. Но можно и по-другому. Без смертей.

— Это скучно, — фыркнула третья, которая до этого молча курила.

— Скучно — это когда ты мёртв, — сказала я. — А пока ты дышишь, можно найти что-то получше, чем резаные вены. Вы романтизируете смерть, потому что не видели её настоящей. А я видела. И знаете что? Она не красивая. Она грязная, вонючая и окончательная. После неё ничего нет. Только пустота. И те, кто остался, проклинают тебя за то, что ты был эгоистом.

Девушки переглянулись, но больше спорить не стали. Я махнула патрулю, и мы пошли дальше. За спиной они продолжили обсуждать сериал, но уже тише, и мне показалось, что в их голосах появилась нотка сомнения.

Патруль привёл меня в трущобы последнего круга. Здесь пахло сырой землёй, плесенью и дымом от костров, которые жгли в бочках. Я отдалилась от напарника и шла по узкой улице, когда услышала звук гитары — простой перебор, немного фальшивый, но старательный. Я свернула на звук и увидела Катона, уже знакомого мне мальчишку: он сидел на перевёрнутом ящике и перебирал струны своей маленькой гитары.

Вспомнилось, как я его встретила. Четвёртый день моего патруля, конец смены, третий круг — самый край, где улицы сужаются до щелей между домами, а фонари горят через один. Рэд ушёл сдавать отчёт, и я осталась одна, доходить до угла. У одной из стен, в закутке между мусорными баками, копошился мальчишка — лет двенадцати, худой, в куртке на три размера больше. Он пытался починить сломанную гитару: струны провисли, колок болтался. Я присела рядом, спросила, чья это. Он насторожился, сжался, ожидая окрика или пинка. Я достала из кармана шоколадный батончик — единственное, что было с собой, — и протянула ему. Он взял, но не сразу. Сказал, что гитару нашёл на свалке, что умеет играть сам, немного. Я попросила сыграть. Он сыграл что-то простое, глядя на меня, а не на струны. Так мы и познакомились.

— Катон, — окликнула я. — Ты почему здесь ночью? Тебе разве не пора быть дома?

Он поднял голову и широко улыбнулся.

— Даряна! Я сейчас пойду к Флавии. Репетирую песенку для неё. Ей стало лучше, правда. Ей приносят лекарства, и она уже может сидеть и разговаривать.

— Кто приносит лекарства? — я насторожилась. — Кто-то продает вам лекарства?

— Нет, добрый волшебник в красной шапке не продает лекарства. Он не берет плату. Он приходит к нам раз в несколько дней, даёт таблетки и говорит, что Флавия скоро поправится. Он не похож на врача, но он очень помогает нам.

— В красной шапке? Покажи мне, где ты его видел, — попросила я.

Катон кивнул и повёл меня закоулками, пока мы не вышли к старому ангару. Он указал вперёд.

— Да вот же он! Вон стоит у стены.

Я разглядела в сумраке высокую фигуру в красной ушанке. Человек стоял у стены, и вокруг него тянулись руки. Десятки рук из темноты, жадные, худые, умоляющие. Он раздавал что-то из большого мешка, быстро, почти не глядя, и люди принимали это с торопливой, недоверчивой благодарностью.

Я двинулась к нему.

Он заметил меня раньше, чем я успела сделать третий шаг. Резко развернулся, и полы его пальто взметнулись, как крылья. Он быстро исчез в полумраке переулка.

Я рванула следом, на бегу выхватывая электрошокер с пояса. Он петлял между домами, нырял в проходы, перепрыгивал кучи мусора, и я слышала, как под его подошвами хрустит битое стекло. Но я не отставала. Дыхание рвалось из груди, ботинки скользили по мокрой земле, но расстояние между нами сокращалось в мою пользу.

Я вскинула руку и выстрелила в воздух. «Сирин» — компактный излучатель инфразвука, новинка для городских зачисток. Не убивает, не калечит, но валит с ног: ударная волна выбивает вестибулярный аппарат, и мир теряет опору.

Про беруши я забыла. Мне их выдали ещё на первом патруле, но я, самонадеянная дурочка, решила, что справлюсь и так.

Волна ушла в воздух и вернулась рикошетом от стен. Меня повело, я вцепилась в кирпич, но ладонь соскользнула. В ушах звон, перед глазами плыло. Теперь умнее буду.

Разряд настиг его в прыжке. Незнакомец споткнулся, повалился вперёд и упал лицом вниз, раскинув руки. Замер. Ни стона, ни судороги, ни движения. Только тяжёлое, безвольное тело на заснеженной земле.

Я подошла, присела и приподняла край его красной шапки. Молодой парень, тёмно-серые волосы, острые скулы, бледная кожа. На руках какие-то странные татуировки. Я тронула его за плечо и сказала:

— Вставай, я знаю, что ты жив.

Но он не двигался.

Я подошла ближе, держа его на прицеле, и надавила носком ботинка на плечо. Он не отреагировал. Я надавила сильнее, уже наклонившись, чтобы перевернуть его и заглянуть в лицо, и в этот самый миг он вскочил — пружинисто, всем телом, будто и не было никакого разряда. Меня отбросило на шаг, воздух вокруг вспыхнул руганью, и он снова бросился бежать.

Я помчалась за ним. Он нырнул в тёмный проём старой фабрики, и я вбежала следом, не разбирая дороги. Внутри всё пропиталось машинным маслом, под ногами хрустела труха. Я успела сделать шага три, прежде чем пол ушёл из-под меня.

Доски подгнили насквозь. Они не треснули, не обломились по краю — просто расступились подо мной, как мокрая бумага, и я полетела вниз, в чёрный провал между этажами. Удар о бетон выбил из лёгких весь воздух. В глазах полыхнуло белым, потом потемнело, и на несколько минут я выпала из мира.

Когда я открыла глаза, над головой качалась одинокая лампа на проводе, а в её жёлтом свете стоял он. Высокая фигура, красная ушанка, лицо в тени. Он смотрел на меня сверху вниз, потом медленно, без угрозы, протянул руку.

— Давай руку, — сказал он спокойно.

Я помедлила, разглядывая его лицо.

— Ты только что убегал от меня, а теперь помогаешь. Что происходит?

— Я не хочу, чтобы ты здесь скончалась, — ответил он просто. — Ты ранена?

Я оперлась на его ладонь, он рывком поднял меня наверх. На ноге у меня была ссадина, кровь пропитала штанину. Я осмотрела рану и спросила:

— Почему ты не напал на меня? Я же пыталась тебя задержать.

— Я наблюдаю за тобой уже давно, — неожиданно признался незнакомец. — Ты носишь их форму, но не делаешь того, что делают они. Ты не хватаешь людей просто так, не избиваешь, не запугиваешь. Ты отпускаешь тех, кто не виноват. Для серых все виноваты по факту рождения, а ты отличаешь.

— Зачем ты следил за мной? — я нахмурилась. — Кто ты такой?

— Я просто много где бываю, многое вижу. Ты другая. Твои глаза голубые, савиторийские, как у меня. Я сразу это заметил. Мы должны держаться вместе, все, кто из Великих Рас. Я решил тебе помочь.

— Великие Расы? — переспросила я. — Ты говоришь о Четырёх Землях?

— Да. Ты ведь оттуда родом, верно? Я тоже. Нас мало здесь, но мы ещё есть. Серых, конечно, всё больше.

— Ты член какого-то движения? — я кивнула на его клеймо на запястьях. — Что означают эти знаки на твоих руках?

— Это старинные обереги нашего народа. Они защищают носителя.

Он говорил без пафоса, обыденно, и я понимала, что он действительно верит в то, что говорит.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Гореслав. Но имя не так важно. Важно, что я могу помочь тебе.

— Почему ты решил, что мне нужна помощь?

Он посмотрел на мою ногу.

— У тебя идёт кровь, и если её не обработать вовремя, рана может загноиться. Здесь рядом есть место, где можно промыть рану и наложить повязку. Я могу проводить.

— С чего вдруг я должна тебе доверять? Ты раздаёшь какие-то таблетки детям, носишься по трущобам в странной шапке, у тебя татуировки каких-то оккультных практик. Ты не выглядишь как безопасный вариант. Прости.

— Я ещё не убил тебя и не дал упасть и разбиться, — он усмехнулся. — Для начала это неплохой знак. Нет? К тому же, если бы я хотел тебя сдать или подставить, я бы не рисовал твой портрет и не подсовывал его тебе в зале.

— Боже. Это был ты, — я вспомнила серый капюшон. — Значит, ты был на приёме. Как ты вообще туда попал?

— У меня свои способы. Важно другое: я хотел, чтобы ты знала, что ты не одна. Что есть те, кто видит в тебе не врага, а союзника.

Он снова протянул мне руку.

— Пойдём. Рана не ждёт долго.

Я посмотрела на его ладонь, на спокойное лицо, на старый шрам у него над бровью, который я заметила только теперь, и вложила свою руку в его.

— Ладно. Веди. Но если что, я вооружена, и мои люди знают, где я.

— Договорились, — слабо улыбнулся он и помог мне идти, придерживая за локоть.

В темных переулках

Мы шли по переулкам последнего круга. Воздух здесь был тяжёлый, стены покрывала въедливая плесень, а под ногами хлюпала грязь вперемешку с мусором. Гореслав двигался уверенно, зная, похоже, каждый поворот и каждую трещину в зданиях, а я держалась на шаг позади, готовая в любой момент выхватить оружие. Я всё пыталась разглядеть его, но получалось откровенно плохо: нелепая красная ушанка надежно скрывала его лицо, а длинное серое пальто делало фигуру бесформенной.