Кадота: Контроллеры реальности

Первый патруль

Рэд — мой напарник? Почему это он вдруг решил стать богоборцем? Не могу думать, что из-за меня, — ведь тогда это было бы очень эгоистично с моей стороны утверждать это. Мне ещё предстояло это выяснить.

Тренировочный зал находился на тридцать восьмом этаже, в левом крыле, где собирали новобранцев. Когда мы с Рэдом вошли, несколько человек уже разминались у шведской стенки, а инструктор стоял в центре, засунув большие пальцы за ремень, и ждал, пока мы подойдём. Мужчина лет сорока, седые волосы пострижены коротко, на предплечьях старые выцветшие татуировки.

— Новобранцы, — он обвёл нас взглядом, — сегодня ничего сложного. Разминка для оценки вашей физической формы. Посмотрим, кто на что способен, и на этом закончим.

Я переглянулась с Рэдом, он лишь едва дёрнул плечом.

— Начинаем с подтягиваний. Десять раз. Кто может больше — не стесняйтесь.

Я подошла к турнику, подпрыгнула, схватилась за перекладину. Ладони обхватили холодный металл, я подтянулась — раз, два, три — мышцы на спине включились привычно, без напряжения. К девятому повторению я поняла, что могла бы сделать ещё двадцать или тридцать, но инструктор уже махнул рукой.

— Хорошо, достаточно.

Я спрыгнула на маты, поправила рукава. Рэд занял моё место, подтянулся двадцать раз в быстром темпе, не сбивая дыхания, и спрыгнул, отряхивая ладони друг о друга.

— Двадцать, — отметил инструктор. — Отлично.

Я смотрела на турник и вспоминала лагерь ИСА. Там мы делали по пятьдесят подтягиваний на каждой утренней тренировке, по сто, когда Рэд был в плохом настроении. Здесь это выглядело так, будто мы пришли на урок физкультуры в школе.

— Отжимания, двадцать раз, — продолжал инструктор.

Я упала на руки, отжалась двадцать раз без паузы, локти вдоль корпуса, спина прямая. Тело даже не разогрелось как следует. Рэд сделал тридцать, потом встал, отряхнул колени и посмотрел на инструктора.

— Может, дадите что-то посерьёзнее? — спросил он ровно.

Инструктор нахмурился.

— Это базовая программа, вы должны адаптироваться к нагрузке.

— Мы адаптированы, — сказала я, поднимаясь с пола. — В лагере ИСА мы делали по сто отжиманий каждое утро, и это была только разминка.

Инструктор сморгнул, затем кивнул и сказал:

— Тогда скручивания. Пятьдесят.

Мы сделали пятьдесят скручиваний, потом ещё серию упражнений на пресс, потом выпады, потом планку. К концу тренировки я не вспотела, дыхание оставалось ровным. Рэд тоже выглядел так, будто только что вылез из постели — ни капли пота на лбу, ни сбитого вдоха.

Когда мы вышли в коридор и двери зала закрылись за спиной, я сказала:

— Это была их разминка? Они серьёзно?

— Похоже, для них это норма, — ответил Рэд, поправляя воротник. — Они не привыкли к тем, кто прошёл подготовку ИСА. Для обычных новобранцев такая нагрузка — потолок.

— Они бы не выжили в твоей секции.

— Ты же выжила.

— Я была у тебя на особых условиях. — зачем-то ляпнула я, прикусив язык. Хотела же не вспоминать наше прошлое.

Рэд усмехнулся уголком губ и ничего не ответил.

Я отправилась к себе, а он на обед. Мне хотелось отдохнуть.

Я вышла из лифта, и Валентин уже стоял в холле сорокового этажа, опираясь плечом на стену у двери моих апартаментов. На нём было тёмно-серое пальто, застёгнутое на все пуговицы, не кремовый костюм, который я привыкла видеть, и от этого он казался старше и жёстче, как человек, пришедший оформлять документы, а не обсуждать детали последних трендов в одежде. В руках он держал коробку из матового пластика, без надписей, без ручек, просто плоский прямоугольник, который он протянул мне, едва я подошла.

— Поздравляю с поступлением в ряды богоборцев. Твоя новая форма. Примерь, — он говорил, а я уже открывала крышку, проводя пальцами по шершавому краю. — Если где-то жмёт или висит, скажешь, заменят без проблем.

Внутри лежали вещи, сложенные плотно, без зазоров. Я вытащила пальто, потом брюки, потом водолазку, и всё это было одного глубокого тёмного оттенка, почти чёрного, но не совсем. На правом рукаве нашивка — стилизованный глаз в треугольнике, контур вышит серой нитью, которая чуть поблёскивала при свете ламп. Я провела по ней подушечкой пальца, нитки были гладкими и тугими.

— Брони нет, — заметила я, разглядывая ткань на просвет. — Почему?

— Богоборцы не таскают броню. Они не солдаты и не штурмовики, работают иначе, — Валентин сунул руки в карманы пальто, переступил с ноги на ногу. — Они — тени. Наблюдают, собирают данные, анализируют и выносят решения. СОФ — это те, кто ломает двери, кости, судьбы, они делают грязную работу по вашей наводке. Вы говорите им, кого брать и зачем, сами не пачкаете руки в прямом смысле.

Он сделал паузу, потёр переносицу двумя пальцами, потом добавил тише:

— Это лучше, чем СОФ, Дарян. Ты молодец. Там ты бы не выдержала долго. Не физически — физически ты справилась бы с чем угодно. Морально. Они каждый день видят такое количество дерьма, что оно просачивается в поры, оседает в голове, в каждом решении, которое им приходится принимать. А здесь у тебя есть шанс остаться собой.

— Сохранить себя, — я хмыкнула, — работая на людей, которые и придумали всю эту систему.

— Это сложно, я знаю. Но иногда, чтобы добраться до механизма и переделать его изнутри, приходится сначала надеть их форму и выучить их правила. Ты это понимаешь, наверное, лучше, чем кто-либо.

Я не ответила, просто засунула вещи обратно в коробку, прижала её к груди и направилась в ванную.

Ванная на этаже была просторной, но пустой, как операционная. Я поставила коробку на скамью, стянула через голову свою старую кофту, сняла штаны, оставшись в белье, и несколько секунд стояла босиком на холодном кафеле, разглядывая новую одежду. Начала с брюк — они сели точно по бёдрам, не давили на пояс, сидели хорошо. Потом натянула водолазку, она обхватила горло плотно, но без удушья. Пальто легло на плечи, выпрямило спину, полы достали до колен. Я застегнула три пуговицы и повернулась к зеркалу.

Форма сидела, будто меня обмерили во сне, каждую складку, каждый изгиб. Идеально. Я повернула голову влево, вправо, одёрнула рукава, провела ладонями по бёдрам.

Валентин ждал там же, прислонившись к стене. Он скользнул по мне взглядом с головы до ног, не быстро, но и не задерживаясь, и кивнул, будто ставил галочку в списке дел.

— Нормально. Теперь ты выглядишь как все мы.

— А чувствую себя так, будто украла этот костюм.

— Это норма, — он отлепился от стены, вытащил из внутреннего кармана планшет и протянул мне. — Все в первый раз ощущают себя самозванцами. Со временем привыкнешь, форма станет второй кожей.

Я взяла планшет, экран загорелся, показывая карту и список адресов.

— Сегодня будет ознакомительный патруль после обеда в третьем круге. Там несколько домов с зафиксированными аномалиями. Твоя задача — провести первичный опрос жильцов, ничего серьёзного, просто сбор информации. С тобой пойдёт напарник.

— Рэд?

— Да. Вот это сюрприз, да? Он уже ждёт внизу.

Мы спустились на лифте в главный холл первого этажа, и там, у стеклянных дверей, перекрывая выход, стоял Рэд. Его пальто было длиннее моего, до щиколоток, водолазка — тёмно-серая. Он заложил руки за спину, расставив ноги чуть шире плеч. Увидев меня, он улыбнулся. Я ещё не привыкла видеть его таким… не мрачным.

— Привет, напарница. Готова выйти наружу?

Я повернулась к Валентину, и он развёл руками, будто извиняясь за погоду.

— Удачного патруля.

— Спасибо, — я кивнула. — Надеюсь, выживем.

Рэд хмыкнул, но комментировать не стал, просто толкнул дверь плечом и жестом показал мне на вход в метрополитен.

— Сначала на метро одну станцию. Во втором круге нам выдадут личное авто.

Самоуправляемая машина оказалась старой, с продавленными сиденьями, обивка потрескалась по швам, но выглядела со стороны вполне сносно. Рэд сел напротив, откинулся на сиденье и смотрел на улицу. Я тоже повернулась к стеклу, наблюдая, как за окном проплывают здания. Второй круг был ещё приближенным к элите города. Но, конечно, не такой помпезный, как первый круг.

Через полчаса мы заехали в третий круг. Небо над городом было равномерно серым, без просветов. Люди на тротуарах жались к стенам домов, опускали головы, когда наша серая машина проезжала мимо, и я заметила, как одна женщина прижала к себе ребёнка и отвернулась к витрине, делая вид, что разглядывает пустую полку.

— Они нас узнают, — сказала я.

— На машине знак богоборцев, — ответил Рэд, не поворачивая головы. — Их страх оправдан.

Машина затормозила у высокого здания с облупившейся краской, подъезд был тёмным, дверь перекошена.

Рэд протянул мне планшет, сообщая информацию:

— Наш первый адрес. Квартира сорок семь. Женщина, тридцать пять лет, двое детей. Соседи написали жалобу о странном поведении.

Я пролистала файл, кивнула и повернулась к Рэду.

— Пойдём посмотрим?

Мы вошли в подъезд. Лестница была тёмной, ступени выщерблены, на стенах висели старые граффити. Мы поднялись на четвёртый этаж, остановились у двери с номером сорок семь, краска на цифрах облупилась, остались только контуры. Я стукнула костяшками два раза. Тишина. Подождала, постучала ещё. За дверью послышались шаги, потом лязгнула цепочка, и в щели показалось женское лицо — худое, с тёмными кругами под глазами и потрескавшимися губами.

— Кто?

— Богоборцы, — сказала я. — Нужно задать вам несколько вопросов. Откройте.

Дверь закрылась, цепочка звякнула, и через пару секунд дверь открылась полностью. Женщина стояла на пороге, кутаясь в вязаный кардиган с вытянутыми рукавами. За её спиной, из глубины квартиры, доносились детские голоса — один постарше, один совсем тонкий. Она отступила, пропуская нас.

Квартира была маленькая, почти пустая. На столе тарелка с кусками хлеба, на полу матрас, на котором сидели двое детей — мальчик и девочка, оба босые, в одинаковых серых футболках. Они смотрели на нас, замерев, и я заметила, как девочка вцепилась пальцами свою игрушку.

— Соседи сообщили, что вы не смотрите телевизор по вечерам, — начала я, открывая файл на планшете. — Почему?

— Он это… Сломался он, — испуганно произнесла женщина. — Я не могу его включить.

— Вы подавали заявку в ремонтную службу?

— Да, подавала. Они ответили, что это не срочно. Сказали, придут, когда освободятся. Прошло уже две недели.

Я перевела взгляд на планшет. Инструкция была прямой и жесткой: если житель не включает телевизор больше трех дней — это грубое нарушение, информация сразу передаётся в СОФ для дальнейших выяснений. Я прочитала эту строчку дважды, потом посмотрела на детей, на их босые ноги, на хлеб на столе.

— Мы передадим вашу заявку в ремонтную службу повторно, — сказала я и выключила экран. — Они заменят вам телевизор сегодня же. Но вы должны понимать, что просмотр обязателен. Если вы не будете его смотреть, к вам могут прийти уже другие люди.

— Я понимаю, — она опустила голову, потянула край кардигана, натягивая его на пальцы. — Я всё понимаю. Спасибо, девушка.

Мы вышли в коридор, и дверь за нами закрылась с тихим щелчком. На лестнице Рэд взял меня за локоть, развернул к себе и сказал негромко:

— Ты не отправила данные в СОФ.

— Нет.

— Почему?

— Потому что сломанный телевизор — это не преступление, — я высвободила руку и пошла вниз по ступеням.

— По закону — преступление, — он догнал меня, пошёл рядом.

— Знаю. Но я не обязана исполнять каждую строчку, если она бессмысленна. Я не хочу, чтобы у этой женщины были проблемы. Там дети, Рэд.

Он помолчал, пока мы спускались на первый этаж, потом сказал:

— Хорошо. Только будь осторожна. Если кто-то проверит твои отчёты и увидит расхождение, тебя могут отставить. Или кое-что похуже.

— Я понимаю.

После патруля я вернулась в башню. Усталость уже начала наваливаться, тянула плечи вниз, делала веки тяжёлыми, но идти в свою комнату не хотелось. Вместо этого я свернула в коридор, поднялась по лестнице на двадцать пятый этаж и толкнула дверь в библиотеку.

Внутри было тихо, горели тусклые лампы вдоль стеллажей. Я пошла вдоль рядов, проводя рукой по корешкам книг, когда заметила движение в дальнем углу. Не прямое — отражённое. В панорамном окне, которое выходило на серое небо Ведасграда, мелькнуло светлое пятно, и я остановилась, вглядываясь в стекло.

Это была девочка. Лет двенадцати, может, чуть меньше. Светлые волосы, почти белые, падали на плечи прямыми прядями, и она стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу, глядя вниз, на город, который почти не просматривался сквозь смог.

Я замерла. В башне я детей не видела ни разу — ни на своём этаже, ни в коридорах, ни в столовых, нигде. Они жили где-то в другом слое этого круга, в другом здании, о котором я ничего не знала. И теперь эта девочка стояла передо мной в отражении, и я не знала, можно ли к ней подходить, можно ли с ней заговорить.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Девочка не двигалась. Я подошла почти вплотную, и теперь в отражении стекла я видела её лицо — красивое, с большими глазами, слишком серьёзное для её возраста.

— Привет, — сказала я тихо. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Я просто хочу узнать, кто ты.

Она не ответила. Её губы продолжали двигаться, но я не слышала ни звука.

— Что ты там видишь? — спросила я.

Она повернула голову в отражении. Медленно, как будто преодолевая сопротивление воды. В отражении наши взгляды встретились. Её глаза были светлыми, и внутри них не было ни страха, ни любопытства — только ровная, спокойная усталость, как у человека, который давно перестал ждать чего-то хорошего. Она приоткрыла рот, будто хотела заговорить, и в этот момент я моргнула. Всего на долю секунды.

А когда открыла глаза, девочки уже не было.

Я резко обернулась. За спиной — ничего. Стеллажи, пустые кресла, тусклый свет ламп, пылинки в воздухе. Я прошла между рядами, заглядывая в каждый проход, приседая, проверяя пространство под столами. Никого.

— Нет, — сказала я вслух. — Она была здесь, я не выдумала.

В тишине библиотеки мой голос прозвучал громко.

— Кого-то ищешь?

Я вздрогнула и обернулась. В дверях стояла Ода Гербель — в своём обычном белом костюме, руки сцеплены перед собой, голова чуть наклонена. Она смотрела на меня с ледяным выражением, без удивления, без интереса.

— Здесь была девочка, — сказала я, стараясь собраться. — У окна. Светленькая, лет двенадцати. Я видела её минуту назад.

Ода прошла мимо меня, не глядя, остановилась у того самого окна и посмотрела вниз, на серую пелену.

— В башне нет детей, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты устала за патруль, это понятно. Первый день всегда выматывает.

— Я не устала настолько, чтобы видеть галлюцинации, — я подошла ближе. — Девочка стояла здесь, я видела её лицо, её глаза. Она смотрела на меня.

Ода повернулась, и теперь её лицо было совсем близко. Ни одна мышца не дрогнула.

— Даряна, комендантский час начался пятнадцать минут назад. Тебе пора вернуться в свою комнату.

— Я не хочу возвращаться.

— Это не обсуждается, — она говорила тихо, но каждое слово было как гвоздь. — Мы не можем требовать от жителей соблюдения правил, если сами их нарушаем. Иди на свой этаж. Сейчас.

Я смотрела на неё с раздражением, и понимала, что спорить бесполезно — она не скажет больше ни слова, даже если я простою здесь всю ночь.

— Хорошо, — я отступила на шаг. — Я ухожу.

Я дошла до двери и уже взялась за ручку, но остановилась.

— Девочка была здесь, — сказала я, не оборачиваясь. — И она была настоящей.

Я вышла, плотно закрыла дверь и услышала, как в библиотеке снова стало тихо.

В своей комнате я села на кровать, не раздеваясь, и не могла перестать прокручивать в голове то, что видела. Девочка с белыми волосами, её испуганные глаза, её беззвучный шёпот. Кто она? Почему исчезла, как только я моргнула? И куда вообще могут исчезать дети в здании, из которого не выходят просто так?

Я подошла к окну, прижалась лбом к стеклу, глядя на город внизу. Там, в серой мгле, жили люди, которые никогда не видели солнца, и где-то среди них была девочка, которую я не могла выкинуть из головы. Или она была не среди них. Или её вообще не было.

Гореслав. Пробуждение

СОН ГОРЕСЛАВА

Ему приснилось, что мир замёрз. Не тот привычный мир — серый, пропитанный влагой, с вечным паром из вентиляционных шахт, — а совершенно другой, белый и беззвучный. В этом сне любой звук сразу тонул в снегу, дома стояли под слоем льда, а люди на улицах превратились в неподвижные фигуры. Лица у них были перекошены в крике, но стояла полная тишина, потому что воздух тоже смёрзся в сплошную массу. Гореслав шёл между этими статуями, его ноги проваливались в сугробы, изо рта вырывался пар, но холода он не ощущал.

Он миновал женщину с ребёнком на руках, ребёнок смотрел прямо на него пустыми, остекленевшими глазами, и Гореслав попытался отвернуться, но не смог. В женщине ему почудилось что-то знакомое, он даже на секунду принял её за свою мать, хотя она была слишком молодой, но сходство в лице всё равно держало его на месте и пугало сильнее любого льда. Женщина произнесла его имя, и голос донёсся глухо, издалека, словно сквозь толщу снега, а потом добавила, что он тоже замёрзнет, если останется. Гореслав хотел ответить, но тело отяжелело и перестало слушаться, а снизу, от ступней, вверх пополз лёд, поднимаясь к груди и горлу, и тогда женщина велела ему просыпаться.

Он проснулся. В его комнате было прохладно, но не морозно. Свет от фонаря за окном пробивался через грязное стекло и выхватывал из темноты старый стол, стул с отломанной ножкой, стопки книг на полу. Гореслав лежал на матрасе под одеялом и чувствовал, как успокаивается его сердце. Он сел, потёр лицо ладонью и ощутил на коже испарину — после этого сна он всегда просыпался мокрым от пота. Этот сон повторялся уже несколько месяцев.

Он сказал себе, что это просто сон и мир на самом деле не замёрз, но тут же одёрнул себя, потому что знал, что это неправда. Внешний мир за барьером действительно лежал мёртвым, он видел документы, которые удалось выкрасть из архивов, — заражённые земли, радиоактивные пустоши, брошенные города, где ничего не росло и никто не жил, только ветер гонял пепел на снегу.

Гореслав запретил себе думать об этом, поднялся и подошёл к окну. Внизу, в серой дымке, угадывались очертания зданий девятого круга — самого нищего, грязного и забытого района, где селились те, кого не хотели видеть в других местах и кто не мог заплатить за чистоту соседнего круга. Он смотрел на улицу, и ему всё ещё казалось, что там, среди домов, продолжают стоять замерзшие фигуры людей из сна — белые, недвижные, с пустыми глазами.

От этого наваждения его отвлёк звук, протяжный и жалобный, он шёл откуда-то снизу, с лестничной клетки.

Сначала Гореслав не понял, что это, но сообразил через несколько минут — мяуканье. Кошка? Здесь?

Он вышел в коридор и стал спускаться по тёмной лестнице, где только одна лампочка мигала на втором этаже. На первом этаже он остановился перед дверью, которая была приоткрыта, и оттуда потянуло сыростью и жилой пустотой.

Он надавил плечом на косяк, дверь подалась, и он вошёл в тёмную комнату, освещённую только светом с улицы. Пыльная мебель стояла на своих местах, но из квартиры будто исчезло всё, что могло напомнить о людях, — ни одежды, ни посуды, ни фотографий. В углу у стены сидел маленький серый котёнок и смотрел на Гореслава круглыми зелёными глазами, продолжая мяукать тонко и жалобно.

Гореслав опустился на корточки и протянул руку, котёнок не убежал, только вжался в пол, а потом осторожно подошёл и ткнулся мокрым носом в его пальцы. Гореслав прищурился от понимания того, что скорее всего случилось с хозяевами животного.

Он знал, как это обычно происходило: ночью, когда люди спали, в дверь начинали колотить, кричали, вытаскивали жильцов на улицу, иногда забирали всех жильцов, иногда только одного, а квартира потом стояла пустая, и никто не возвращался.

Он взял котёнка на руки, тот почти ничего не весил, дрожал и пытался уместиться в ладони. Гореслав решил отнести его к себе, пообещал дать молока и поднялся обратно в свою комнату.

Дома он включил тусклую лампочку над столом, налил в блюдце молока из пакета, стоявшего на подоконнике, и поставил на пол. Котёнок подошёл, обнюхал блюдце и начал пить. Гореслав сел на стул и стал думать, как назвать зверька, а котёнок тем временем тихо урчал, не отрываясь от молока. Он выбрал имя Зима, потому что котёнок был серый, как снег, и потому что самого Гореслава всё время не покидал страх перед настоящей зимой, которую никто не переживёт. С этой мыслью он погладил котёнка по голове.

Телевизор в углу продолжал работать, Гореслав забыл его выключить, когда ложился. На экране шли официальные новости — гладкие, выверенные, дикторша с белой улыбкой рассказывала про рекордные урожаи синтетического белка. Гореслав подошёл, чтобы нажать кнопку, но рука замерла, потому что картинка сменилась и в кадре появилась ведущая, которую он помнил по прошлым передачам, — Александра Рима. Она сидела в студии, сложив руки на столе, и говорила о проекте «Кадота», о том, что участники шоу после долгого пути наконец прибыли в Ведасград, и теперь многих из них ждёт новая жизнь в башне.

На экране замелькали лица, Гореслав узнал Рэда, Эну, Вика, но задержался взглядом на той, кого раньше видел только на плакатах и в старых записях популярного телешоу.

Даряна.

Девушка стояла на фоне панорамного окна в тёмном пальто и смотрела куда-то мимо камеры, лицо у неё было спокойное, а в глазах сквозила усталость. Гореслав опустился на пол перед экраном, упёрся ладонями в колени и не мог отвести взгляд от её лица, повторяя себе под нос, что она здесь, в Ведасграде.

Александра Рима продолжила обсуждать отношения между участниками, заговорила о том, что Рэд всегда воспринимал Даряну как маленькую, как ребёнка, которого нужно оберегать и прятать от правды, не считался с её мнением и не слушал по-настоящему, делая её объектом заботы, а не партнёром. На вопрос ведущей про Вика приглашенная звезда ответила, что у тех двоих общение построено иначе, на равных, что они слышат друг друга и между ними настоящий партнёрский диалог, а с Рэдом Даряна на экране словно меркнет, становится беспомощной, и она это чувствует.