Тане казалось, что она уже давно не любила родителей, а только тащила на себе, как баржу, этот груз, называемый семейными узами. И эти узы иногда душили ее не хуже удавки. Мать разговаривала с ней полуприказным тоном, легко переходя на истеричный крик при малейшем выражении неудовольствия или возражения с Таниной стороны.
Как же она достала, эта гусыня! – думает Таня, слыша недовольные выкрики матери: «Что ты обувь разбросала, иди убери! А посуду в посудомойку я за тебя убирать должна?! И на что ты все деньги со школьной карты потратила, я тебя спрашиваю! Девчонок из класса угощала? Ты совсем обалдела? С какой это стати? Так, я на карте все эти пиццы и прочие вредные продукты блокирую. Хочешь – не хочешь, а питаться правильно ты у меня будешь!»
Тане подумалось, что в жизни каждого ребенка приходит момент, когда он понимает, что его родители, как оказывается, не всемогущие мудрые и добрые боги, а всего лишь колоссы на глиняных ногах. Однажды колоссы рушатся в прах, и кумир, видный вблизи, оказывается сплошным разочарованием: то, что ты принимал раньше за мрамор, всего лишь облупленное папье-маше, а в глаза вставлены не драгоценные камни, а тусклое бутылочное стекло с прилипшими остатками заскорузлой пивной наклейки. У кого-то это происходит раньше, у кого-то позже. И этот момент разочарования навсегда откладывается в памяти.
Таня не могла вспомнить, когда она впервые испытала это острое чувство. Когда ее наказали: лишили похода в гости к однокласснику из-за того, что она нарисовала на обоях? Когда мать отлупила ее крапивой за то, что она заигралась с подружками после уроков, а мать искала ее? Когда она обнаружила в мусорном ведре свой рисунок с подписью «Мамочка, я люблю тебя!»? Или когда мать дала ее любимую куклу поиграть приехавшей в гости маленькой дочери подруги? Таня рыдала тогда, сжимая в отчаянных объятиях сломанную пластиковую игрушку, и слышала, как мать иронизировала в соседней комнате, высмеивая инфантилизм дочери. Каждое слово, каждый поступок родителей врезался в память и оставлял кровоточащие метки, которые потом наливались чернилами злой памяти. Сколько таких татушек осталось на обнаженной коже ее души, Таня сказать не могла.
Подросшая Таня и сама стала жестче и циничнее, отмечая каждый промах родителей едкими замечаниями. Несколько раз взбешенная мать давала ей по губам, но по большей части результатом их конфликтов становилась напряженное враждебное молчание, которое длилось днями.
Мать молча швыряла дочери тарелки с едой и деньги, хлопала дверью и каждое слово, слетающее с уст, обдавало холодом Заполярья. Таня стойко боролась, сжимая трепещущее от боли сердце руками упрямства и отчаянья. Но бой был заранее проигран. Ночью девочка рыдала в подушку, чувствуя, как безъязыкая ночь таращит на нее едкие глаза, и беспомощно погружалась все глубже и глубже в ледяную бездну одиночества.
Не выдерживав пытки многодневного презрительного молчания, Таня капитулировала сама, сдаваясь на волю победителю, но в ответ слышала лишь брошенное с высоты материнского авторитета: «давно бы так», «неблагодарная ты все-таки тварь» или другие хлесткие слова, которые только растравляли обиду, и купленная путем унижения возможность общаться снова с матерью тут же обесценивалась.
Позже Таня перестала извиняться, предпочтя добрую ссору худому миру. От матери исходила аура злобы и недовольства, которая не выражалась отчетливо вербально, но каждый ее вздох, движение рук, резкое перекладывание предметов, – все говорило о крайнем раздражении, на которое Таня старалась не обращать внимания, окончательно смирившись с этим неблагополучием. Живут же японцы на своих островах, где каждые десять минут их сотрясает землетрясение, и как-то привыкают. Так же привыкла и Таня.
Последний год был особенно тяжелым. Резко обострившийся конфликт с матерью, выпускные экзамены, прохладные отношения с одноклассниками, – все это давило на Таню, не давая выпустить из рук сжатые в кулак воли нервы. Именно поэтому долгосрочная отлучка родителей была той манной небесной, которую Таня давно вымаливала, пробираясь через сыпучие барханы пустыни ее жизни с семьей.
Сейчас она наслаждалась каждой минуточкой, проведенной в одиночестве. Никто не одергивает, не косится осуждающе, и тишина, звучавшая раньше неприязненно и менторски, стала просто уютной и домашней тишиной….
Таня собрала волю в кулак… нет, не получилось. Она прибила еще пару монстров. Блин, надо сделать усилие. Усилие никак не делалось, а воля валялась на столе растекающейся полудохлой медузой, вызывающей отвращение и гадливость. Черт! Уже три часа ночи. Спать, спать.
…Вчера легла в четыре и потом едва разлепила глаза, когда в двери заскрежетали ключи пришедшей домработницы.
Ира от порога весело пропела:
– Танечка, еще не встала?
И по полу прошелестели энергичные шаги.
– Ну как же так можно! Я уже с утра пришла, продукты принесла. Обед тебе приготовила. Убралась в гостиной, туалете и ванной. Не пылесосила только – тебя не стала будить. Уже и мусор вынесла. А ты все спишь и спишь. Как сурок. Уже час дня. Вставай.
Таня подняла на нее измученный взгляд – лучше сразу убей! – и со стоном попыталась прикрыть голову подушкой. Но ей это не удалось. Ирина разошторила окно и открыла створку, впуская в душную комнату вместе с теплым воздухом уличный гам: детские крики, гудки машин, шуршание шин по асфальту, протяжные крики дворников и гомон птиц, оседлавших шумной стайкой соседний клен. Квартира была на пятом этаже, и все июньские шумы легко проникали в гостеприимно распахнутые руки-окна квартир.
– Ты во сколько спать вчера легла? – укорила Ира, собирая на поднос грязные тарелки и чашки, брошенные прямо около компьютера.
Однако Таня проигнорировала ее вопрос. Голова гудела от недосыпа и от неполезного позднего сна в душной комнате.
– Танюш… – рука ласково легла на взъерошенную голову.
Танюша… Так в далеком и почти не запомнившемся раннем детстве звала ее мать. Танюша. Нютка. «Танюша-сплюша», «Нютка – сладкая минутка». Мать каждый раз придумывала разные веселые и трогательные прозвища. Таня так привыкла к ним в детстве, что так и представлялась взрослым: «Меня зовут Танюша. Или Нютка!» – вызывая этим гомерический хохот.
Нет, Ирка совсем не злая. Она хорошая. Если Тане в последнее время и перепадала минутка ласки и участия, то только от нее.
– Танюш, я тебе блинчиков испекла. Как ты любишь. И какао могу сварить. Давай вставай. Так допоздна спать вредно.
Таня честно попыталась открыть глаза.
– Хорошо, – зевнула она и потянулась.
Ира улыбнулась и вышла из спальни. Пока девочка завтракала на кухне, Ира доубралась в квартире, рассказала о своей красавице-дочери, которая училась на втором курсе института на далекой Украине, попыталась выведать настроение Тани и ушла, пожурив напоследок, что девочка мало ест оставленные в холодильнике суп и мясо, а вместо этого налегает на разные чипсы, стрипсы и прочие неполезные …псы. Таня обещала загладить свою вину и схомячить свежеприготовленный рассольник, который только что сварила домработница. Они дружески попрощались, и девочка снова осталась одна.
Таня облегченно закрыла дверь на замок. Нет, Ира, конечно, мировая тетка и относится к Тане с теплотой и сочувствием, которого ей так не хватает в родной семье, но свобода есть свобода.
Девочка неторопливо дозавтракала, потом аккуратно протерла пятно от какао, которое невзначай пролилось на идеально пустую и блестящую столешницу, и выбросила бумажную салфетку в пустой пакет для мусора. Если бы дома была мать, Таня бы и не подумала этого делать, но ради Иры можно было чуть-чуть пошевелить пальчиком. В кухне, пустой и начищенной до блеска, было неуютно, и Таня снова вернулась к компу.
И снова день прошел как и предыдущий. Немного телевизора, потом початилась и снова засела за компьютер…
Нет, если я не возьму себя в руки, то Ира или кто-то другой так и найдет меня за компьютером, умершую от истощения, подумала Таня. Она с трудом оторвала себя от игры. В воздухе явственно прозвучало чмокание – это душа отрывала от компьютера накрепко приставшие присоски. Так, надо попить на ночь. Девочка распрямила затекшую спину.
Таня прошла на кухню и зажгла свет. Налила себе сок, уселась за барную стойку и чуть не сбила на пол кружку, неудачно попавшую под руку. Черт! Вот же Ирка! Забыла кружку на столешнице. Покосилась на незнакомую веселенькую кружечку и машинально поставила ее в мойку вместе со своей. Все! Теперь спать!
Девочка с трудом дотащилась до спальни, зашторила окна, в которые нагло заглядывал рассвет, сбросила одежду на пол и упала, уже на ходу проваливаясь в глухой сон.
ГЛАВА 5. Ксандра. Чашка со слониками
– Стоп-стоп-стоп! Я не поняла. И зачем ты мне это рассказываешь?
Девочка скупо пересказала мне, чем она занималась в отсутствие родителей. Ничего особенного. Нормально. Я помню, как в моей юности семья тоже однажды свалила в деревню, и я к своему восторгу осталась одна в квартире.
…Лето. Жара. Мать оставила совсем мало денег, наказав на следующий день ехать к ним. Но редкий и потому необыкновенно ценный глоток свободы пьянил.
Деньги я потратила в первый же день, накупив на них разных фруктов на рынке, которые тут же и умяла. На оставшиеся крохи смогла купить только хлеб. В деревню ехать категорически не хотелось. А в квартире было пусто, можно было включить музыку и танцевать, не боясь, что кто-нибудь застукает в самый нелепый момент и отпустит уничижительный комментарий. На следующий день на мягких лапах подкрался голод и начал поскребывать коготком в желудке. После поисков в шкафах и в холодильнике я нашла: пакетики чая, сливочное масло и абрикосовое варенье. Через три дня я все-таки приехала на дачу, потому что диета из чая со сладкими бутербродами оказалась не такой заманчивой, как виделась вначале. Кстати, абрикосовое варенье не переношу на дух до сих пор…
Таня снова взглянула на меня испытывающе.
– Вы только сразу меня в дурку не гоните.
– Я же тебе сказала, что у меня не тот профиль. И сохранить в тайне все, что ты мне тут расскажешь, тоже обещаю.
Таня поежилась.
– Понимаете, Ксандра. Я когда на следующее утро… ну, днем, то есть, проснулась и пошла на кухню, то там снова эту гребаную чашку увидела.
– Где?
– Ну опять на столешнице этой гребаной.
– Подожди секундочку! И что в этом такого? Ну оставила чашку. Подумаешь!
– Да вы меня не слышите, что ли? – взрывается Таня.
Вот только хамить мне, девочка, не надо. Будь другая ситуация, я бы ей грубость, конечно, не простила, но подросток… Для них хамство и грубость – это броня. Сжимаю зубы.
– Можно спокойно объяснить, в чем дело?
– Да не было там этой чашки, не было! Понимаете?
– Нет, пока не уловила твою мысль до конца. Когда не было?