– Понятно. Руки мне дай.
Вот единственное, что действительно у меня получается, так это ауру прочитывать. Особенно через тактильные ощущения.
Таня доверчиво протягивает мне свои руки. Кладу на стол и накрываю ее ладони своими. Закрываю глаза.
Я снова чуть не вскрикиваю и не отдергиваю руки, когда чужая сила обжигает меня. Энергия переливается через край, две стихии, как волны, бьются друг о друга. Одна теплая, легкая, и от нее кончики пальцев щекотно покалывает. Другая темная, вязкая, как расплавленный асфальт, но ледяная. От нее суставы тут же начинает сводить болью. Непреклонная, неторопливая. Такая действует медленно, но верно, засасывая в свой омут все живое. И энергия самой девочки: едва уловимая, сжавшаяся в жалкий клубок беззащитным воробушком, попавшим в эпицентр кровавого боя.
Отпускаю руки Тани, тяжело дышу, шевелю занемевшими кистями, прячу их под стол и потираю руки, стараясь вернуть им гибкость и подвижность.
– Что вы увидели?
Глаза распахнуты, как дверь в надежду. Молчу и собираюсь с мыслями. Рассказать все? А вдруг психанет?
– Танечка, понимаешь…
Блин, ну ведь совсем ребенок еще, кто же ее так? Девочка что-то считывает по моему лицу, потому что суровеет, и ее лицо становится старше и тверже. Она откидывается назад и прижимает к животу сумку, как будто надеясь этим защититься от кого-то. В глазах снова всплывают страх и боль, которые как будто только ждали этого момента, чтобы снова овладеть девочкой.
– Все так плохо? – пытается шутить она, но шутка падает на пол тяжелым стуком ружейной дроби.
– Таня, на тебя навели проклятие смерти, – не выдержав, признаюсь я и сжимаю руки.
Если честно, я такое в первый раз встречаю. Но хоть никогда раньше и не сталкивалась, ошибки быть не может. Слишком отчетливый след. Слишком сильное ощущение. Слишком ледяно стало в душе, когда почувствовала этот черный ветер, стремящийся только к одному – погасить слабо горящий огонек жизни.
– И что же мне делать? – Таня как будто даже ни на секунду не усомнилась в моих словах. Как будто шла и знала, что именно таким будет приговор.
Гляжу с болью на это юное лицо, обращенное ко мне с дикой надеждой на спасение. Жить. Во что бы то ни стало. Жить. Дышать. Держаться за эту проклятую землю всеми силами, всеми руками и ногами. Чувствовать. Любить. Страдать. Жить.
– Таня, мы во всем разберемся.
– Вы хотите денег? Сколько?
– Брось, – бросаю сердитый взгляд. – При чем тут деньги? Если бы это была просто обычная порча или что-нибудь в этом роде, тогда… Но тут посерьезнее. И одна я не справлюсь.
– А с кем?
– Не беспокойся. У меня есть друзья. Они помогут.
Смотрит так, как будто хочет душу во мне прожечь.
– Я вам не верю! Вы ничего не сможете сделать!
– Таня!
Вдруг срывается с места, и дверь за ней захлопывается. А я остаюсь сидеть одна в этой комнате, сразу же ставшей неуютной.
ГЛАВА 7. Марина. Воспоминания
Когда Марина смотрела на дочь, она видела в ней много дочерей. Они наслаивались друг на друга, как кольца на срезе древнего дерева, как подсвеченные солнцем листья на ветке, сквозь которые видны контуры других. И все они были где-то в ее глубине, спрятанные надежно временем и зримые только глазам матери…
…Марина помнила это. Стоило лишь ей затемнить глаза рукой, как она снова видела это, нет, не видела, но ощущала. Снова ощущала, как Танюшка пила молоко, высасывая его мощными рывками. Как дочь хотела жить, а Марина давала ей эту жизнь, и их связь – дающего и принимающего – ничем было не разорвать. Она была так крепка – эта нить, сотканная из белого сладкого нектара любви и нежности.
Глаза дочери закрыты, придавленные тонкими-тонкими веками, запутавшимися в сотне сиреневых венок. Как крылья бабочки, такие же огромные и прекрасные. Она пила, а дом хрупко покачивался в тишине, и Марина чувствовала, что земля медленно-медленно кружится в космосе. Но малышке было не страшно, потому что мать охраняла ее, удерживая от невесомости маленькое беззащитное тело.
Или вечер. Бьющие в стекла шумы улицы, ставшие сразу такими чужими и гулкими. Марина убирается в ванной, развешивает мокрое полотенце на сушке, а потом идет посидеть с Танюшкой и проводить маленького странника в неведомую страну снов. Священный ритуал, отменить который способно только пожирающее пламя всемирного катаклизма. Танюшка возится в кроватке.
– Мама, я кентавр.
– Кентавр?
– Ну, это который наполовину лошадка, а наполовину человек. Посмотри… – со смехом откидывает одеяло. – Я наполовину в пижаме, а наполовину голенькая.
– Ты скорее наполовину балда, а наполовину бестолковина. Короче, балдавр.
– Нет, – со смехом, – мама, пи-пи-пи, я мышавр. Нет, котявр. Мяу, мяу.
– Я думала, ты хомякавр.
– Хомякавром я вчера была. А сейчас я маленький котявр. Погладь меня по спинке. Мур-мур-мур…
– Спи, котяврик. А я тебе песенку спою.
– Тогда ту, про звезду, можно?
– Можно.
Тебе все можно, малыш. Марина обнимает дочь одной рукой, а другой гладит – выводит мягкие успокаивающие знаки на руке и на спинке. Охранительные руны, которые пишут на коже малышей все матери мира. Спать. Спать. Спи, малышка, спи! Пусть магия любви не даст тебе сбиться с пути на таинственной дороге, а ночь благосклонно склонит к тебе все звезды и осветит далекий одинокий путь.
Утро. Марина приходит будить. Таня открывает сонный и недовольный глаз. Но выскользнувшая шустрой мышкой мысль тут же заставляет ресницы вспорхнуть, а глаза распахнуться навстречу дню.
– Мама, я подумала и решила: хочу и Кена, и попугая с клеткой.
Продолжают давний спор. Марина пытается поторговаться.
– Слушай, а давай мы купим тебе Кена и посадим в клетку. Будет у тебя кенарейка в клетке.
– Ну мам!
– А рядом Барби посадишь. Будет кенарейка с барбарейкой.
– Ну мам! Мне нужен и Кен, и попугай.
– Ешь ты, что ли, этих Барби и Кенов?
Марина возмущенно глядит на русое лохматое чудо с отпечатавшимися на щеке полосками. И где это в постели можно найти такие узоры и орнаменты? Хотя если спать поперек, положив подушку на спинку кровати… Вечная история: придешь будить, а в постели запутанный клубок из одеяла. С одной стороны торчат голые ноги, а головы вообще не видать. Ни дать ни взять бабочка в куколе.
– Давай, раскуколивайся, горе мое, вставать пора!
– Мамочка, полежи со мной!