– Мама! – завыла я. – Мама! Мамочка!
– Что случилось? – спросила мать и брезгливо отстранила меня, бросившуюся к ней на шею.
– Там! Там! – зубы стучали, не давая выговорить страшную информацию.
– Да что такое? – мать начала заводиться. – Нормально, как человек, можешь сказать? Что ты мямлишь?!
– Там… Там… Настю убили.
– Что-о-о? – мать уронила картофелину в кастрюлю, вызвав этим небольшой фонтанчик грязной воды, и грозно воззрилась на меня. – Что ты мелешь, дурища? Кого убили?
– Настю-ю-ю, – провыла я, и слезы хлынули потоком.
– Где?
– Там. В гаража-а-ах… А-а-а! Я видела-а-а-а… А-а-а!
– Кого ты там видела?
– Настю-ю-ю. Она там ме-е-е-ертвая лежит. И кро-о-овь…
Попытав меня еще немного с пристрастием, мать поколебалась, но все же позвонила в полицию.
– На! Говори! – швырнула она мне трубку. – Сама объясни толком, что ты видела!
Я испуганно взяла телефон и в течение нескольких минут объясняла незнакомому мужчине, что я видела и где, постоянно срываясь на плач, путаясь в адресе и давая ненужные подробности.
– …А портфель в углу валяется. У-у-у… И гольфы все в крови… У-у-у. Да, знаю ее. Это Настя из первого подъезда. Я ее куртку узнала-а-а… У-у-у… Нет, не подходила. Нет, она мертвая. Совсем мертвая-а-а… У-у-у… Приезжайте пожалуйста-а-а…
Дежурный принял вызов и велел нам сидеть дома. Время, пока мы ждали полицию, не было потрачено зря: мать спешно переодевалась и одновременно с чувством орала на меня. Она допытываясь, какого черта я потащилась в гаражи, и объясняла популярно, что таких безмозглых дур, которые шляются по разным гаражам, чердакам и подвалам, там и следует убивать, и странно, что я, идиотка, еще жива, но если я буду продолжать таскаться куда не следует, то вселенная исправит это досадное упущение…
Но я не слышала ее криков, потому все это заслонял недавний ужас, вморозившийся в память траурным негативом снимка: скорчившаяся на бетонном полу жалкая фигурка с нелепо распяленными руками, выпученными навеки глазами и растрепавшимися волосами. И кровь, кровь везде. А также удушающие волны, исходящие от того места, – смерть, ужас умирающей Насти, ее отчаянье, ее страдания. Они больно ударили по моей оголенной страшным предчувствием душе, и этим воспоминаниям не дано было отныне стереться. А кроме прочего я почувствовала в гараже присутствие еще одного человека. От остатков его ауры тоже исходили отчетливые флюиды: с металлическим привкусом, доводящие меня до рвоты и головокружения.
Полицейские приехали быстро и, не тратя лишних слов, послушно потопали за мной и матерью в гаражи.
– Вон там, – издали шепотом показала я на открытую дверь.
– Стойте здесь! – строго приказал немолодой мужчина в форме и пошел с напарником к боксу. Я хотела ему ответить, что никакая сила в мире не заставит меня сейчас сдвинуться ближе к тому месту хоть на миллиметр, но только молча кивнула головой.
Заглянув в бокс, полицейские пару раз в сердцах упомянули чью-то мать и стали названивать по телефонам, вызывая на подмогу коллег из убойного отдела, криминалистов, труповозку и других причастных к этому действу лиц. Мне и маме было приказано остаться на месте, что мы и сделали.
Я слушала, как полицейские переговаривались, жаловались на то, что такое убийство видят в первый раз, что свидетелей, судя по всему, нет, что если не найдут совпадения образцов по ДНК в базе данных, то пиши пропало: будет глухарь.
– Дяденька, а убийцу найдут? – с надеждой спросила я, когда пожилой полицейский записал мои показания и велел идти домой.
– Конечно, найдем, девочка, – уверенно кивнул головой мужчина, но я почувствовала, что он врет.
Его аура источала насыщенно серый цвет, в котором мешались разные чувства: гнев, усталость от работы и жизни, грусть и обреченность.
– Идите домой, – сказал полицейский и закрыл папку.
– А вы мне не дадите?.. – вдруг всколыхнулось в моей отупевшей от переживаний и чувств голове воспоминание из фильма: полицейский протягивает визитку и бодро говорит: «Если что вспомните, звоните!»
– Что дам?
– Ваш номер телефона. Вдруг я что-нибудь вспомню, – подавленно закончила я и сникла под недовольным взглядом матери и удивленным полицейского.
– А, конечно, – легко согласился тот, написал на клочке бумаги свой номер телефона, имя и протянул мне.
– Возьми. На всякий случай. Зовут меня Вадим Михайлович.
Я тут же спрятала бумажку в карман понадежнее и дала матери увести себя домой.
Я думала об этом целую ночь, которую провела в полусонном-полусознательном состоянии. В короткометражных ночных видениях я пыталась выкарабкаться из какой-то ямы, куда-то ползла, срывая ногти и царапая руки о камни, пока не оказалась около небольшого бочажка, полного затхлой черной воды. Как зачарованная, смотрела я на воду, чувствуя заходящимся в бешеном ритме сердцем, что сейчас произойдет что-то страшное. И когда гладь воды подернулась от встающего из глубин нечто, я страшно закричала и перепугала всю семью. Разбуженная мать поворчала, но в виде исключения разрешила перелечь к ней в постель, где я и провела остаток ночи, прижимаясь к родному телу, обливаясь холодным потом и до рези в глазах вглядываясь в мучительно медленно сереющее окно.
Я думала об этом целый день, стараясь не выдать свою излишнюю осведомленность о трагедии, но настороженно прислушиваясь к перешептываниям взрослых и разговорам одноклассников. Город бурлил слухами и пересудами, тут и там раздавались гневные причитания женщин и проклятия мужчин. Однако во всем этом разноголосом хоре не прозвучало ни единого намека на то, что полиция близка к поимке человека, совершившего злодеяние.
На четвертый день я решилась. Придуманная мною ложь была тщательно подвергнута всестороннему испытанию на прочность и наконец обрела твердость кристалла. Открыться матери я решилась бы только в горячечном бреду, поэтому пришлось прибегнуть к помощи одноклассника.
Сосед по парте Антон был на перемене загнан в угол, где я вкратце шепотом доверительно поведала ему о своем затруднении, предварительно взяв клятву молчать и никому не рассказывать. Антон округлившимися глазами посмотрел на меня и безропотно протянул телефон, ради которого собственно и был мобилизован в ряды отряда по противодействию преступности.
Скрывшись от любопытных взглядов под лестницей и строго-настрого приказав Антону стоять на страже моей приватности, я постаралась укрыться от школьного гвалта под курткой. Потом набрала дрожащими пальцами номер телефона, коряво написанный на смятой бумажке. Каждый гудок в трубке отзывался в сердце, заставляя кровь новым рывком устремляться по венам. Но вот трубку взяли, и, услышав на том конце знакомый усталый голос, я испытала облегчение человека, который смог, балансируя, донести до конца комнаты стопку хрупких стаканов и тарелок.
– Вадим Михайлович, это я, Ксюша. То есть Ксения Гладышева, – голос сорвался и дал слабину. Я испугалась, что мужчина не помнит меня и мне придется объяснять ему, откуда у меня его номер телефона, но полицейский опередил меня.
– Я помню, девочка. Что у тебя случилось?
– Вы нашли преступника? Ну того, который сделал это с Настей? – произнести слово «убил» было страшно, к тому же короткое и емкое слово не могло вместить весь размах крыл ужаса, который я испытала, увидев дело рук неизвестного палача.
– Нет, деточка, пока нет. Но ты не волнуйся, мы обязательно его найдем…
– Я не поэтому звоню, – торопливо перебила я мужчину, боясь, что он не даст мне сказать самое главное, и просто отобьет мой звонок, закончив говорить привычную фразу.
– А зачем же?
– Понимаете, я вспомнила очень важное. Очень важное, – этими повторениями я словно пыталась заразить собеседника своим жаром. – И мне надо с вами поговорить. Это не пустяки. Это очень важно, – продолжала я повторять, как попугай, заготовленную фразу в надежде на отклик.
– Хорошо. Я приеду. Когда ты будешь дома?
– Ой нет! Только не домой.
– А куда?
– Вы можете подъехать к школе? Я заканчиваю в 13.20.
– Хорошо. Буду ждать тебя около входа в школу.
– Спасибо.