Тили-тили, тили-тили, тили-тили – гам – там – трам.
– Ваши милости и ваши преподобия любят музыку – и бог наделил вас всех хорошим слухом – а некоторые из вас и сами восхитительно играют – трут-прут, – прут-трут.
О, есть на свете человек – которого я мог бы слушать с утра до ночи, – который обладает даром дать почувствовать то, что он играет, – который заражает меня своими радостями и надеждами и приводит в движение самые сокровенные пружины моего сердца. – Если вы желаете занять у меня пять гиней, сэр, – то есть на десять гиней больше того, чем я обыкновенно располагаю, – или вы, господа аптекарь и портной, хотите, чтобы я оплатил ваши счета, – воспользуйтесь этим случаем.
Глава XVI
Первое, что пришло в голову моему отцу, когда волнение в нашем семействе немного улеглось и Сузанна завладела, зеленым атласным капотом моей матери, – это спокойно засесть, по примеру Ксенофонта[259. - По примеру Ксенофонта. – Как известно, греческий писатель Ксенофонт (конец V – начало IV в. до н. э.) был автором политического романа «Киропедия» (воспитание Кира), в котором описывается воспитание идеального правителя на почве вымышленной истории персидского царя Кира Старшего.], и написать для меня Тристрапедию, или систему воспитания, собрав прежде всего для этой цели собственные разбросанные мысли, взгляды и суждения и связав их вместе так, чтобы из них получился устав для руководства моим детством и отрочеством. Я был последней ставкой моего отца – он потерял моего брата Бобби совсем, – он потерял, по его собственным выкладкам, полных три четверти меня – иными словами, был несчастлив в первых трех больших ставках на меня – ему не повезло с моим зачатием, с моим носом и с моим именем, – оставалось одно только воспитание, и отец принялся за работу с таким же усердием, с каким дядя Тоби занимался когда-нибудь изучением баллистики. – Различие между ними было то, что дядя Тоби черпал все свои познания в этой науке из Николая Тартальи, – а отец высучивал свои положения, нитка за ниткой, из собственных мозгов – или же проделывал не менее мучительную работу, перематывая все, что выпрядено было до него другими прядильщиками и пряхами.
Года через три или немного больше отец продвинулся почти до середины своего труда. – Как и всех прочих писателей, его постигли многие разочарования. – Он воображал, что ему удастся уложить все, что он собирался сказать, в очень ограниченные размеры, так что когда все произведение будет закончено и сшито, его можно будет свернуть в трубочку и держать в рабочей шкатулке моей матери. – Материал растет у нас под руками. – Остерегайтесь говорить: «Решено – я напишу книжку в двенадцатую долю листа».
Тем не менее отец отдался своей работе с чрезвычайным усердием, подвигаясь шаг за шагом, строчка за строчкой с той осторожностью и осмотрительностью (хотя я и не могу утверждать, чтобы он это делал по тем же благочестивым побуждениям), которыми отличался Джованни делла Каса[260. - Джованни делла Каса (1503-1556) – архиепископ Беневентский, один из выдающихся итальянских поэтов XVI в., действительно написал «Книгу хорошего тона» («Галатео»), которая вышла в свет уже после его смерти (в 1560 г.).], архиепископ Беневентский, сочиняя своего «Галатео»: его беневентское преосвященство потратил на него около сорока лет жизни, а когда вещь вышла в свет, то оказалась по размерам и толщине почти вдвое меньше настольного календаря Райдера. – Отчего так вышло у святого человека, если только он не потратил большую часть этого времени на расчесывание своих усов или на игру в primero[261. - Род карточной игры (исп.).] со своим капелланом, – это способно поставить в тупик всякого не посвященною в тайну смертного; – надо поэтому объяснить миру методы работы архиепископа, хотя бы лишь для поощрения тех немногих, кто пишет не столько для того, чтобы быть сытым, – сколько для того, чтобы прославиться.
Будь Джованни делла Каса, архиепископ Беневентский, к памяти которого (несмотря на его «Галатео») я отношусь с величайшим почтением, – будь он, сэр, невзрачным писцом – тупоумным – непонятливым, медленно шевелящим мозгами и так далее, – то хотя бы он промешкал со своим «Галатео» до Мафусаилова возраста, – феномен этот, по мне, не заслуживал бы даже беглого замечания.
Но дело обстояло как раз наоборот: Джованни делла Каса был человек высокоодаренный и с богатой фантазией; и все-таки, несмотря на эти великие природные преимущества, которые должны были подгонять его вместе с «Галатео», он оказался неспособным продвинуться больше, чем на полторы строчки за весь долгий летний день. Эта немощность его преосвященства проистекала от одной не дававшей ему покоя точки зрения, – заключавшейся в том, что всякий раз, когда христианин садится писать книгу (не для собственной забавы, а) с намерением и с целью напечатать ее и выпустить в свет, первые его мысли всегда бывают искушениями лукавого. – Так обстоит дело с рядовыми писателями; когда же, по его словам, писателем делается особа почтенная и занимающая высокое положение в церкви или в государстве, – то стоит ей только взять в руку перо, – как все черти, сколько их ни есть в аду, выскакивают из своих нор, чтобы обольщать ее. – Они тогда работают вовсю, – каждая мысль, от первой и до последней, содержит в себе подвох. – Какой бы она ни казалась невинной и благовидной, – в какой бы форме или в каких бы красках она ни рисовалась воображению, – всегда это удар, направленный на пишущего одним из этих исчадий ада, который необходимо отразить. – Таким образом, жизнь писателя, хотя бы он представлял ее себе совсем иначе, вовсе не идиллия сочинительства, а состояние войны; и свою пригодность к ней он доказывает, точь-в-точь как и всякий боец на земле, не столько остротой своего ума – сколько силой своего сопротивления.
Отец был в восторге от этой теории Джованни делла Каса, архиепископа Беневентского, и (если бы она немного не задевала его верований) он, я думаю, отдал бы десять акров лучшей во всем поместье Шенди земли за то, чтобы быть ее автором. – Насколько отец верил на самом деле в диавола, это выяснится в дальнейших частях моего произведения, когда я заведу речь о религиозных представлениях, моего отца; здесь достаточно будет сказать, что, не имея чести быть изобретателем этого учения в буквальном смысле, – он всецело принимал его переносный смысл – и часто говорил, особенно когда перо плохо его слушалось, что под прикрытием образных описаний Джованни делла Каса таится столько же верных мыслей, правды и знания, – сколько их можно найти в каком-либо поэтическом вымысле пли загадочном сказании древних. – Предрассудок воспитания, – говорил он, – это диавол, – а множество предрассудков, которые мы всасываем с молоком матери, – это диавол со всеми его диаволятами. – Они не дают нам покоя, братец Тоби, в наших уединенных ночных занятиях и изысканиях; и если бы глупый писатель безропотно подчинялся всему, что они нам навязывают, – что вышло бы из его книги? Ничего, – прибавил он, бросая в сердцах перо, – ничего, кроме набора нянькиных россказней и вранья старых баб (обоего пола) со всего нашего королевства.
Я не в состоянии лучше объяснить, почему Тристрапедия моего отца подвигалась так медленно; как я уже сказал, он неутомимо работал над ней три с лишним года, и все-таки, по ого собственным расчетам, выполнил едва только половину задуманного. Худо было то, что я тем временем находился в полном пренебрежении, предоставленный заботам моей матери; а еще хуже то, что вследствие этой медленности первая часть произведения, на которую отец потратил больше всего труда, оказалась совершенно бесполезной, – каждый день одна или две страницы утрачивали всякое значение. —
– – – – Очевидно, для посрамления гордыни человеческой мудрости мир так устроен, что величайшие наши мудрецы остаются в дураках и вечно упускают свои цели, преследуя их с неумеренным жаром.
Короче говоря, отец истратил столько времени на сопротивление – или другими словами – подвигался со своей работой так медленно, а я, напротив, начал жить и расти так быстро, что, не случись одного происшествия, – которое, когда мы до него дойдем, ни на минуту не будет утаено от читателя, если его можно будет рассказать пристойным образом, – я бы, по искреннему моему убеждению, далеко обогнал отца, оставив его за разметкой циферблата солнечных часов[262. - За разметкой циферблата солнечных часов. – Слова эти навеяны заключительной строфой «Завещания», стихотворения английского поэта Джона Донна (1573-1631):And all your graces no more use will haveThen a sun dial in a grave —«И все ваши прелести окажутся столь же ненужными, как солнечные часы в могиле».], пригодных только для того, чтобы быть зарытыми в землю.
Глава XVII
– То был совершенный пустяк, – я не потерял и двух капель крови – из-за этого не стоило звать хирурга, хотя бы он жил в соседнем доме, – тысячи идут добровольно на те страдания, которые я претерпел благодаря случайности. – Доктор Слоп наделал шуму в десять раз больше, чем надо было: – иные люди возвышаются с помощью искусства подвешивать тяжелые гири на тонких проволоках, и сегодня (10 августа 1761 года) я плачу свою долю в прославлении этого человека. – Камень – и тот вышел бы из терпения при виде того, что творится на свете. – Горничная не поставила * * * * под кроватью: – Не можете ли вы изловчиться, сударь, – сказала Сузанна, поднимая одной рукой оконную раму, а другой подсаживая меня на подоконник, – не можете ли вы, миленький, справиться один разок * * * * * * *?
Мне было пять лет. – Сузанна не приняла в расчет, что у нас в доме все было плохо подвешено, – – – трах! рама упала на нас с быстротой молнии. – Мне ничего не оставалось как бежать к себе в деревню, – сказала она.
Дом дяди Тоби был гораздо более гостеприимным убежищем; Сузанна туда а помчалась.
Глава XVIII
Когда Сузанна рассказала капралу о несчастье с подъемным окном, описав все обстоятельства, сопровождавшие мое убийство (как она это называла), – кровь отхлынула от щек бедного Трима: – ведь наказание несут все соучастники в убийстве, – совесть говорила ему, что он был виноват не меньше Сузанны, – и если мнение его было правильно, то и дяде Тоби предстояло отвечать за пролитую кровь перед всевышним так же, как и Триму с Сузанной; – словом, ни разум, ни инстинкт, взятые порознь или вместе, не могли бы направить шагов Сузанны в более подходящее убежище. Бесполезно было бы предоставлять здесь свободу воображению читателя: – чтобы построить гипотезу, которая удовлетворительно объясняла бы создавшееся положение, ему пришлось бы отчаянно поломать себе голову, – разве только голова у него такая – какой не было еще ни у одного читателя до него. – С какой же стати буду я подвергать испытанию или мучить читателя? Ведь это мое дело; я все и объясню.
Глава XIX
– Как жаль, Трим, – сказал дядя Тоби, опираясь рукой на плечо капрала, когда они вместе осматривали свои укрепления, – как жаль, что нам не хватает двух полевых орудий для горловины этого нового редута; – они прикрывали бы те линии до самого конца, и тогда атака с этой стороны была бы вполне закончена. – Отлей мне парочку, Трим.
– Они будут к услугам вашей милости, – отвечал Трим, – еще до завтрашнего утра.
Для Трима было величайшей радостью, – и его изобретательная голова умела тут найти выход из всякого затруднения, – поставлять дяде Тоби в его кампаниях все, чего бы ни потребовала дядина фантазия; если бы понадобилось, он готов был переплавить в пушку свою последнюю крону, лишь бы предупредить малейшее желание своего господина. Уж и так, – обрезав концы водосточных труб дяди Тоби – обрубив и обтесав долотом края кровельных желобов с его дома – расплавив его оловянный тазик для бритья – и взобравшись, подобно Людовику XIV, на верхушку церкви, чтобы снять оттуда все лишнее, – капрал поставил на поле в текущую кампанию не менее восьми новых осадных орудий, не считая трех полукулеврин. Своим требованием еще двух орудий для редута дядя Тоби задал снова работу капралу; не придумав ничего лучшего, Трим снял две свинцовые гири с окна детской; а так как блоки подъемной рамы без этих гирь стали совершенно ненужными, он снял и блоки, чтобы сделать из них колеса для пушечного лафета.
Еще раньше он «обчистил» все окна в доме дяди Тоби тем же способом, – хотя не всегда в том же порядке; ибо иной раз требовались блоки, а не свинец, – тогда он начинал с блоков, – а после того как блоки были выдернуты и свинцовые гири оказывались ни к чему, – свинец тоже шел на переплавку.
– Отсюда было бы удобно извлечь отличную мораль, но у меня нет для этого времени – довольно будет сказать: с чего бы ни начиналось разорение, оно всегда было одинаково гибельно для подъемных окон.
Глава XX
Шаги, предпринятые капралом для пополнения артиллерии, были не настолько неуклюжи, чтобы он не мог сохранить всю эту историю в секрете, предоставив Сузанне выдержать весь натиск, как она знает; – однако истинное мужество не любит выпутываться подобным образом. – Капрал, в качестве ли генерала или в качестве инспектора артиллерии – это не важно, – сделал вещь, без совершения которой, он думал, несчастье никогда бы не могло случиться, – по крайней мере, при участии Сузанниных рук, – А вы бы как поступили, милостивые государи? – Капрал сразу же решил не укрываться за Сузанной – напротив, сам ее укрыть – и с этим решением зашагал, подняв голову, в гостиную, чтобы изложить весь маневр дяде Тоби,
Дядя Тоби как раз в то время излагал Йорику ход битвы при Стенкирке и странное поведение графа Сольмса[263. - Граф Сольмс Генрих (1636-1695) – голландский генерал, сопровождавший Вильгельма Оранского в конце 1688 г. во время похода последнего в Англию для свержения Иакова II; с 1691 г. он снова в Голландии в качестве командующего голландскими войсками; англичане обвиняли его в том, что в сражении под Стенкерком (3 августа 1692 г.) он не оказал эффективной помощи англичанам и был причиной их поражения.], приказавшего пехоте остановиться, а кавалерии идти туда, где ей невозможно было действовать; это совершенно противоречило распоряжениям короля и привело к потере сражения.
В некоторых семействах создаются положения, до того соответствующие предстоящим событиям, – что лучше не придумала бы самая богатая фантазия драматурга – старого времени, разумеется. —
С помощью указательного пальца, плашмя положенного на столе и удара по нем ребром другой руки под прямым углом Триму удалось так рассказать происшествие, что его могли бы слушать священники и невинные девушки; – когда рассказ был кончен, – произошел следующий диалог:
Глава XXI
– Я скорее соглашусь умереть под шпицрутенами, – воскликнул капрал, закончив историю, приключившуюся с Сузанной, – чем допущу, чтобы эта женщина подверглась какой-нибудь обиде, – это моя вина, смею доложить вашей милости, – она не виновата.
– Капрал Трим, – возразил дядя Тоби, надевая шляпу, которая лежала на столе, – если вообще может быть речь о вине там, где служба требует безоговорочного повиновения, то вся вина, конечно, падает на меня, – вы только повиновались полученным приказаниям.
– Если бы граф Сольмс, Трим, поступил таким образом в сражении при Стенкирке, – сказал Йорик, подшучивая над капралом, который во время отступления был опрокинут драгуном, – он бы тебя спас. – Спас! – воскликнул Трим, перебивая Йорика и заканчивая за него фразу на свой лад, – он бы спас пять батальонов, с позволения вашего преподобия, да последнего человека: батальон Каттса, – продолжал капрал, ударяя указательным пальцем правой руки по большому пальцу левой и перебрав таким образом все пять пальцев, – батальон Каттса, – Макая, – Энгеса, – Грейема – и Ливна[264. - Батальон Каттса, – Макая, – Энгеса, – Грейема – и Ливна – имена генералов аристократических английских и шотландских фамилий.], все были изрублены на куски; – то же случилось бы и с английской лейб-гвардией, кабы не смелое движение на выручку ей нескольких полков с правого фланга, которые приняли на себя весь огонь неприятеля, прежде чем хотя бы одному взводу удалось разрядить свои ружья, – за это они попадут на небо, – прибавил Трим. – Трим прав, – сказал дядя Тоби, кивнув Йорику, – Трим совершенно прав. – Какой смысл имело, – продолжал капрал, – пускать кавалерию туда, где ей негде было развернуться и где у французов было столько изгородей, зарослей, канав и поваленных здесь и там деревьев для прикрытия (как это они всегда устраивают)? – Граф Сольмс должен был послать нас, – мы бы схватились там насмерть, дуло против дула. – А кавалерии делать там было нечего: – за это, впрочем, ему и оторвало ногу, – продолжал капрал, – в следующую кампанию при Ландене. – Бедняга Трим там и получил свою рану, – сказал дядя Тоби. – И все по вине графа Сольмса, с позволения вашей милости, – кабы мы их отколотили по-свойски под Стенкирком, они бы не полезли драться с нами под Ланденом. – Очень может быть, что и так, Трим, – сказал дядя Тоби, – хотя это такая нация, что если только есть у них малейшее прикрытие, как, скажем, лес, или вы даете им минуту времени, чтобы окопаться, так они уж вас изведут. Нет другого средства, как хладнокровно пойти на них, – принять их огонь и броситься на них кто как. – Пиф-паф, – подхватил Трим. – Кавалерия и пехота, – сказал дядя Тоби. – Врассыпную, – сказал Трим. – Направо и налево, – кричал дядя Тоби. – Коли и руби, – вопил капрал. – Битва кипела, – Йорик для безопасности отодвинул свой стул немного в сторону, и после минутной паузы дядя Тоби, понизив на один тон голос, – возобновил разговор следующим образом:
Глава XXII
– Король Вильгельм, – сказал дядя Тоби, обращаясь к Йорику, – был в таком страшном гневе на графа Сольмса за неподчинение его приказаниям, что несколько месяцев потом на глаза его к себе не допускал. – Боюсь, – отвечал Йорик, – что сквайр будет в таком же гневе на капрала, как король на графа. – Но в настоящем случае было бы крайне жестоко, – продолжал он, – если бы капрал Трим, который вел себя диаметрально противоположно графу Сольмсу, вознагражден был такой же немилостью; – хотя на этом свете вещи сплошь и рядом принимают такой оборот. – – – Я скорее соглашусь подвести мину, – вскричал дядя Тоби, срываясь с места, – и взорвать мои укрепления вместе с моим домом, и погибнуть под их развалинами, чем быть свидетелем подобной вещи.
– – – Трим сделал легкий, – но признательный поклон своему хозяину, – – – чем и кончается эта глава.
Глава XXIII
– Стало быть, Йорик, – отвечал дядя Тоби, – мы вдвоем откроем шествие, – а вы, капрал, следуйте в нескольких шагах за нами. – А Сузанна, с позволения вашей милости, – сказал Трим, – пойдет в арьергарде. – Построение было превосходное, – и в этом порядке двинулись они медленным шагом, без барабанного боя и развернутых знамен, от дома дяди Тоби к Шенди-Холлу.
– Лучше бы я, – сказал Трим, когда они входили, – вместо оконных гирь обрезал водосточные трубы в церкви, как я однажды собирался. – Вы и без того довольно обрезали труб, – возразил Йорик.
Глава XXIV
Хотя я дал уже много зарисовок моего отца, которые верно изображают его в различных видах и положениях, – ни одна из них ни в малой степени не поможет читателю составить представление о том, как бы мой отец думал, говорил или вел себя в неизвестных еще обстоятельствах или случаях жизни. – В нем было бесконечное множество странностей, он способен был подходить к вещам с самой неожиданной стороны, – это опрокидывало, сэр, всякие расчеты. – Дело в том, что пути его пролегали настолько в стороне от проторенных дорог большинства людей, – что каждый предмет открывал его взорам поверхности и сечения, резко отличавшиеся от планов и профилей, видимых остальными людьми. – Другими словами, перед ним был иной предмет, – и он, конечно, судил о нем иначе.
Это и есть истинная причина, почему моя милая Дженни и я, так же как и все люди кругом нас, вечно ссоримся из-за пустяков. – Она смотрит на свою наружность, – я смотрю на ее внутренние качества. – Можно ли в таком случае достигнуть согласия относительно ее достоинств?
Глава XXV
Вопрос давно решенный (и я о нем заговорил только для успокоения Конфуция[265. - Мистер Шенди, надо думать, имеет здесь в виду ***, эсквайра, члена ****, а не китайского законодателя. – Л. Стерн.], который способен запутаться, рассказывая самую простую историю), что сохраняй он только все время нить своего рассказа, он мог бы двигаться назад или вперед (по своему вкусу), – такие движения не считаются отступлением.
Напомнив об этом, я сам воспользуюсь теперь привилегией двигаться назад.
Глава XXVI
Пятьдесят тысяч корзин чертей – (я разумею чертей Рабле, а не чертей архиепископа Беневентского), если б им отрубили хвосты по самый крестец, не могли бы так адски завизжать, как завизжал я, – когда со мной случилось это несчастье: визг мгновенно привлек в детскую мою мать (Сузанна едва успела улепетнуть по задней лестнице, как мать уже бежала по передней).
Хотя я был уже достаточно взрослым, чтобы рассказать всю эту историю самостоятельно, – и еще достаточным младенцем, надеюсь, чтобы рассказать ее простосердечно, – тем не менее Сузанна, проходя через кухню, на всякий случай вкратце сообщила про несчастье кухарке – кухарка рассказала о нем с некоторыми комментариями Джонатану, а Джонатан – Обадии; так что когда отец раз шесть позвонил, чтобы узнать, что такое творится наверху, – Обадия был в состоянии представить ему подробный отчет обо всем, что произошло. – Я так и думал, – сказал отец, подобрав полы своего халата, – и сейчас же отправился наверх.
Иные готовы заключить отсюда – (хотя я в этом несколько сомневаюсь) – что отец тогда уже написал ту замечательную главу Тристрапедии, которая, по-моему, является самой оригинальной во всей книге, – а именно главу о подъемных окнах, заканчивающуюся горькой филиппикой против забывчивости горничных. – У меня есть два основания думать иначе.